А возможно, дело все-таки в Борщевском. Не случайно ведь, что в Симферополе тоже провалы. Хотя там небось такие же пентюхи в комитете собрались. Но не понравился товарищу Макару Антон Борщевский, с первого взгляда не понравился. Слишком высовывается, много на себе берет. Всех поучает, рвется руководить. А руководитель в подполье может быть только один, иначе люди запутаются кого слушать. И разговаривать с людьми нужно неторопливо, веско, чтобы каждое слово доходило. Можно и повторить одно и то же, лучше усвоится. Народ, он, конечно, малограмотный, поэтому нечего перед ним много распространяться, а нужно главное втолковывать. А Борщевский этот все суетился, много слов мудреных говорил, простому человеку и не понять. Одно слово — бывший эсер, ненадежный товарищ, правильно с ним поступили. Революция все спишет… Тем более что он, Макар, сам не убивал. Да дело и не в этом, потому что потом, когда большевики займут Крым, с победителей никто не спросит. Сейчас главное — победить. И выжить… А это уж как повезет, но и дураком не надо быть. Вот ему, товарищу Макару, привалила раз удача — в поезде совершенно случайно добыл он бриллианты. Это еще когда по заданию партии служил у белых прапорщиком. Владелица бриллиантов оказалась великой княжной, что инкогнито пробиралась в Крым. Не дрогнула у него рука, потому что очень нужны были деньги на покупку оружия. Но дальше удача покинула его, потому что вроде бы и передал он бриллианты с верным человеком, а пропали они начисто, как не было.

И пришлось искать новые пути и добывать оружие в Севастополе. Очень он не хотел этого делать, потому что ненадежно. Контрразведка так и шарит возле складов артиллерийских, знает, что подпольщики и партизаны без оружия существовать не могут. Выйдут на связь, найдут человека, кто сможет им с оружием посодействовать, — и бери их тепленькими… Так и вышло с их комитетом. Несомненно, из-за оружия они погорели. Тогда, значит, предатель — Салов? Возможно, но необязательно, его могли использовать втемную.

Начнем сначала. Всего было в комитете девять человек. Представители рабочих и воинских частей — не в счет, они не знали адреса явочной квартиры, их привел туда сопровождающий. К последнему заседанию в комитете осталось семеро, потому что Борщевского ликвидировали, а сапожника Парфенюка отправили от греха подальше в деревню. Из семерых убежать смог только он один, после посылал мальчишку к своему дому, тот узнал, что жену его забрали в контрразведку, правда выпустили через сутки, ничего не добившись. А потом выдали родственникам тела убитых: Семена Крюкова, Кипяченко и Антонины. А в тюрьме сидят двое наборщиков и Салов, ждут отправки в Джанкой и военно-полевого суда. А также представители гарнизонов и рабочих, кто уцелел.

Стало быть, предатель — кто-то из тех троих, кто в живых остался. Ну да это в данный момент не так важно, нужно набирать новых людей. Раз уж судьба спасла его на этот раз, то следует срочно организовывать не комитет, а подпольную группу для содействия убийству Слащова.

Но где взять преданных людей? Он пошевелился в темноте на неудобном жестком топчане. Вовсе не судьба спасла его от смерти и от тюрьмы в этот раз, а Тоня. Вот как преданна была девчонка, жизни своей не пожалела. Такие-то самые верные. В голове идеалы, вера в светлое будущее, и сами они не поймут, кого любят — героя-большевика или человека. Он умеет с такими девчонками обращаться. Главное — держать их на расстоянии, слова говорить правильные, чтобы слушала и все на свете забывала. Тогда у нее преданность великая. Упаси Бог только в постель такую уложить. Как бабой станет, так сразу у нее идеалы революционные из головы выветрятся, начнет ластиться да уют создавать. Хотя с Антониной трудно ему было сдержаться. Как посмотрит глазищами своими синими, аж дрожь пробирала. Не зря Анна, жена, так в прошлый раз на нее остервенилась.

Эх, к Анне бы сейчас! В баньку да на мягкую постель… Вот кто человек надежный. Ничего от нее контрразведка не добилась, ни словом мужу не повредила. Кремень баба!

По сложившейся уже привычке товарищ Макар встал до рассвета. Он почти не спал этой ночью, но лихорадочное возбуждение, владевшее им, заменяло кофе и наркотики. Он был бодр и готов действовать.

Осторожно приоткрыв дверь в закуток, где спал Корнеич, подпольщик взглянул на старика. Сторож устроился на сундуке, покрыв его полушубком и грудой строго тряпья. Выставив к потолку кадык и приоткрыв рот Корнеич спал, время от времени коротко всхрапывая. Редкие гнилые зубы делали спящего особенно отвратительным. Словно почувствовав на себе взгляд, старик пробормотал что-то невнятное, чмокнул мокрыми губами и закрыл рот. В горле у него противно булькнуло.

Товарищ Макар с ненавистью посмотрел на Корнеича. Предатель! Привел к себе контрразведчика и нисколько не чувствует своей вины, спит как убитый! Не лучше ли завершить это сходство? Пусть его сон станет еще крепче, станет вечным. То, что он предал Макара, — не так уж и важно, наверное, каждый сломался бы у них в контрразведке, но вот то, что старик видел их с Шаровым встречу, — это непростительно. Люди болтливы, люди ужасно болтливы. Старик расскажет кому-нибудь из знакомых, и по городу пойдут слухи, что товарищ Макар встречается с контрразведчиками, значит — он работает на контрразведку, он — провокатор… Это страшно, это несмываемый позор. Хуже того — если эти слухи дойдут до партизан, это будет означать смертный приговор для подпольщика… Нет, этого нельзя допустить. И потом, старик так отвратителен… этот его кадык, гнилые зубы, храп…

Словно подслушав мысли товарища Макара, Корнеич снова пошевелился и открыл рот. Подпольщик не вынес этого зрелища. Он схватил бритву и полоснул старика по горлу. Тело дернулось, Корнеич попытался приподняться, закричать. Глаза его открылись, но были совершенно бессмысленны. Темная поволока сна быстро сменялась белесой пленкой смерти. Широкий разрез на горле открылся, как второй рот — огромный, от уха до уха, отвратительно смеющийся рот балаганного паяца. Кровь хлынула из разреза, забила из него ритмичными толчками… и очень быстро иссякла: сердце остановилось и не гнало больше кровь по сосудам.

Последняя судорога пробежала по телу старика, и он вытянулся на сундуке. Как будто снова заснул. Если не смотреть на страшную рану, лицо его могло показаться спокойным.

Товарищ Макар оглянулся: ему показалось, что кто-то смотрит в затылок, но это был всего лишь темный лик Николая Угодника на старой иконе. Злобно сплюнув, подпольщик последний раз покосился на мертвого старика, быстро собрал свои немногочисленные вещи и вышел из сторожки. Никто не видел его ни вечером, когда он пришел сюда, ни сейчас, когда он уходил.

Только Шаров, контрразведчик… но он не в счет, он сам не заинтересован в свидетелях. Товарищ Макар быстро шагал по пустырю. Светало.

Глава 11

После разговора с Шаровым на душе у товарища Макара стало спокойнее, он стал меньше бояться, смекнув, что пока он Шарову нужен, тот сумеет его прикрыть от сотрудников контрразведки. Что будет дальше — товарищ Макар догадывался. Если убийство генерала Слащова удастся, то Шаров постарается как можно скорее избавиться от товарища Макара, он будет нежелательным свидетелем. На этот случай подпольщик разработает свой собственный план спасения. А вот если убийство Слащова не удастся, то неприятности ожидают обоих. Значит, нужно сделать так, чтобы оно удалось.

Он не спеша прогулялся по городу, позавтракал в маленькой рано открывающейся кофейне на Елизаветинской улице, затем пешком отправился в самый дальний конец города в местечко, называемое Зеленой Горкой. Собственно, это был уже не город, а пригород, до гор отсюда было рукой подать, а от моря, то есть от набережных, от порта, комендатуры и крепости, — далековато.

В маленьком домике на Зеленой Горке находился главный пункт связи с красно-зелеными партизанами, как называли они себя сами, или с лесными бандитами, какими считало их правительство Деникина. Хозяином домика был Василий Цыганков — Георгиевский кавалер, инвалид Первой мировой, в бою под Барановичами он потерял руку. Человек он был тем не менее достаточно бодрый, но умел прикинуться немощным, чтобы не заподозрили. Жил он в маленьком домике с женой и сыном подростком, кормился огородом. Власти к нему не цеплялись. Партизаны наведывались к нему довольно часто. Пароль был — «Зеленая ветка», отзыв — «Бонапарт».

Товарищ Макар шел к дому, не опасаясь, потому что проверял наличие слежки много раз и ничего не заметил. Назавтра Шаров обещал снабдить его отличными документами, так что со слежкой вообще проблем не будет. Он стукнул два раза в окошко.

— Чего стучишь? — раздался голос откуда-то сверху.

Товарищ Макар поднял глаза. С чердака из слухового оконца смотрел на него хмурый подросток, очень похожий на хозяина дома.

— Зеленая ветка, — усмехнувшись, сказал товарищ Макар.

— Бонапарт! — важно ответил мальчишка. — Проходи.

На крыльцо вышел хозяин.

— Гость косяком пошел! — хохотнул он.

— Оттуда люди? — догадался Макар.

— Откуда же еще? — Хозяин пожал плечами.

В горнице за столом, уставленным всевозможной едой, сидели двое. Один — высокий, это было видно, даже когда он сидел, с огромными руками и ногами. Лицо его тоже как будто было вырублено топором, причем не слишком умелым мастером. О плотницких работах напоминал и цвет лица — коричнево-бурый, цвет потемневшей на солнце деревяшки. Второй был моложе, поуже в плечах и значительно меньше ростом. Но глаза его смотрели хитро из-под нависших надбровных дуг. Товарищ Макар сразу определил, что в этой группе старший — этот, маленького роста, а второй хоть и дожил до сивой бороды, но все равно ходит у всякого в подчинении, по причине своей беспросветной тупости.

— Здорово, гости дорогие! — без улыбки приветствовал их товарищ Макар.

— Мы-то — гости, а вот ты кто такой будешь? — немедленно ответил маленький.

— Это — товарищ из подпольного комитета, — вступился хозяин.

Маленький недоверчиво окинул взглядом визитку, в которую был одет вновь пришедший, белую, хоть и несвежую сорочку, и нахмурился. Особенное недоверие внушали ему косо подстриженные прилизанные височки.

— Будем знакомы? — открыто улыбнулся товарищ Макар и протянул руку, которую первым пожал великан, причем подпольщик едва удержался, чтобы не вскрикнуть, до того сильно было пожатие.

Следом и маленький партизан протянул руку, и тут уж пришел его черед морщиться, потому что товарища Макара тоже Бог силой не обидел. Вошла хозяйка, неся огромную сковородку с жареной на сале картошкой. Ломти сала аппетитно скворчали, но лицо у хозяйки было каменным. Он шваркнула сковородку прямо на непокрытый стол и вышла, брезгливо сморщившись. Товарищ Макар очень ее понимал: в горнице, до этого чисто выметенной, с веселенькими ситцевыми занавесочками на окнах, стоял теперь стойкий дух прелых портянок, нестиранного белья и немытого мужского тела. А ведь, судя по всему, гости собирались еще здесь ночевать.

Хозяин переглянулся с товарищем Макаром и вынес из сеней бутылку с самогоном. Гости оживились и потянули носом воздух. Через полчаса все были довольны и счастливы, никакой неловкости за столом не просматривалось.

— Ну что, ребята, — поощрительно заговорил хозяин, — порасскажите-ка нам про свое партизанское житье-бытье.

— Ну что, — охотно начал маленький, которого звали Левка, — вот недавно экспроприацию провели с атаманом, с Сергеем нашим.

Товарищ Макар отметил про себя, что командира партизан бойцы назвали атаманом, а не командиром и не товарищем Сергеем, но вслух ничего не сказал до поры.

— В имении одном, возле деревни Ай-Тодор. Там помещик живет, Айвазян. Так мы, значит, нарядились белыми офицерами, а двоих — вот его, — он ткнул пальцем в длинного, — и еще там одного нарядили голодранцами и идем себе.

— Это Серега придумал, — подхватил великан и заулыбался. — Он мне еще по дороге по уху съездил, чтобы уж по-взаправдешнему все было.

— Значит, идем через деревню, хотели пристава тамошнего расстрелять, да только татары его отстояли, говорят, человек невредный. Приходим в экономию, в имение то есть, показываем на тех двоих и говорим, что, мол, поймали тут по соседству. И что они, мол, показали на допросе, что здесь, в имении, помогают партизанам деньгами и продовольствием и что самый главный партизан Сергей Захарченко у них просто свой человек. Ну, помещик, ясное дело от страха бледнеет, жена его — без памяти на пол грохается, а Серега и говорит мне, что, мол, проводите, господин поручик, обыск. Я поручиком нарядился, а он — штабс-капитаном.

«Как же они по запаху-то не поняли, что это партизаны, а не белые?» — подумал товарищ Макар.

— Короче, провели мы обыск и нашли там у них прокламации, которые сами же и положили. Значит, все деньги и ценности забрали, а еще продукты и шубы енотовые да лисьи.

— Шуб мы к зиме набрали на каждую спину две-три, — подхватил великан. — А толк-то какой? В землянке костер, жарко, шуба коптится-вялится. У меня веселая лисья шуба до того черна стала — все за козла считали.

Товарищ Макар только хмыкнул в ответ.

— Ты погоди про шубы, — горячился маленький, — мы еще в почтовом отделении сколько денег взяли.

«Однако, — переглянулся с хозяином товарищ Макар, — и где же эти деньги?»

Хозяин скользнул в сени, Макар вышел за ним.

— Балует Сережа, — тихо проговорил хозяин, — денег с этими прислал всего ничего, пишет, что отряд голодает и оружия нету. А по их рассказам выходит — хорошо они помещиков и почту пощипали…

— Ты передай им, что подпольный комитет остро нуждается в деньгах, — строго сказал товарищ Макар. — Пускай еще там расстараются.

— Однако уже очень грабежи участились, — с сомнением покачал головой Цыганков, — как бы власти большой отряд на борьбу с ними не послали.

— Чем больше солдат пошлют туда, тем меньше на фронте останется, — твердо произнес товарищ Макар. — И ты мне тут контрреволюционную агитацию не разводи о том, что грабить нехорошо. Не может быть места мещанской морали там, где дело идет о развитии революционного движения.

Они вошли в горницу. Партизаны прикончили бутыль самогону и предались воспоминаниям.

— Вот хорошее сало, — говорил длинный, жуя, — я сало оченно даже уважаю. Я ведь с Серегой-то давно знаком. Тут как-то подходит праздник наш, атамана Сережи именины. И стал я гулять по окрестностям потихонечку, подарок Сереге высматривать. Насмотрел в одном хозяйстве богатом свинью. Вот гляжу я на эту свинью и все гадаю: лопоуха и рыло короткое, будет на вкус, как пасха свяченая. Ну, нравится мне свинья эта, как невеста. Да в то время и не доели мы своей порции месяца за четыре, как скелеты ходим. И гуляет эта моя невеста ровно барыня замужняя — вольно и без присмотру. Однако хозяин у нее есть, а я — под кустиком зеленею.

Но Сереню Захарченко я сильно уважаю, так что решил дружков утешить, лег у самого свиного закутка в густую крапиву, в сумерки тихонько подкопался, дощечки отвел, — она ничего, сопит. У меня с собой берестянка с медом. Я берестянку свинье, свинья в берестянку рылом. Я берестянку на себя, свинья — за берестянкой. Я — в лес, за мной берестянка, за ней свинья, невеста моя! В лесу навалился я на нее, замотал ей морду с медом вместе, в мешок и за плечи, и поволок! Ох и были у Сереженьки нашего именины хороши!

— Свинья — это хорошо, — совершенно уже пьяным голосом гнусавил маленький Левка. — Но нехорошо все время про еду думать. Вот я, например, франтить люблю. Не в стыд это никому, революции, я считаю, не помеха. Я особенно насчет галифе разборчив. Вот на мне хорошие синие галифе, а в мешке еще есть бархатные, зеленые. Из хорошей занавески баба одна мне их пошила…

Товарищ Макар отступил в сени.

— Пойду я, эти теперь скоро спать завалятся. Утром как проспятся — передай, чтобы денег Сергей больше присылал. Если там драгоценности какие — тоже можно. Насчет оружия пока неясно, нужно новые связи искать.

— А чего приходил-то? — полюбопытствовал хозяин.

— Думал, может, кого из зеленых пока временно в городе оставить, люди нужны. Да неудачная это мысль, от них такой дух идет, что любой поймет, откуда этакие взялись. Одичали там в лесу, сами как медведи стали…

Смеркалось. Он шел, привычно поглядывая по сторонам. Пока все было спокойно. Завтра у него встреча с Шаровым, он должен рассказать ему, что удалось выяснить по предварительным прикидкам. Но пока ему нечем порадовать контрразведчика. Людей — надежных или ненадежных — у него нет. В части гарнизона сейчас лучше не соваться — там небось контрразведка все хорошо почистила. Начинать утомительную агитацию среди портовых рабочих? Рано или поздно, это сделать придется, но сейчас требуются экстренные меры, на агитацию нет времени.

Эх, хорошо Сереже Захарченко там, в горах! Нападут на почтовое отделение либо же возьмут кассу железной дороги. Или в имение какое-нибудь наведаются. А там хозяин со страха сам все деньги и вещи соберет да еще подводы с лошадьми даст, чтобы все это довезти. Хотя и то не все гладко проходит. Рассказывали же мужики спьяна, что сунулись было в одно место, двадцать четыре вооруженных человека, а в имении — старый морской капитан в отставке, жена его да внук пятнадцати лет. Те, в доме, забаррикадировались мебелью, окна ставнями закрыли. Партизаны туда-сюда, пальнули из ружей, да дом-то каменный, что ему сделается. Старик еще сверху, с удобной позиции, двоих подстрелил, глаз-то у него верный, привык в море далеко смотреть. Так и ушли Сережины люди ни с чем, побоялись долгой осады, дом-то от города близко. Надо, надо ему, Макару, к партизанам на вольное житье перебираться, а то здесь опасно. Но… брат Павел сидит в крепости, и хочется, очень хочется устранить самого Слащова.

К тому моменту, как товарищ Макар дошел до центра города, у него созрел предварительный план. Он вышел на Макарьевскую, обогнул большой каменный дом с дубовыми дверьми и через некоторое время уже стучал в дверь флигеля. Во флигеле уже несколько лет занимала квартиру вдова инспектора реальных училищ Мария Павловна Корабельникова с дочерью Надей. Это была конспиративная квартира, о которой никто не знал, кроме товарища Макара. Он держал этот адрес в уме на самый крайний случай и ночевал здесь со дня ареста подпольного комитета всего один раз. Квартира была очень удобна — во-первых, вход был в стороне, во флигеле, во-вторых, первый этаж, то есть можно было выскочить в окно, а в-третьих — вдова после смерти мужа начала прихварывать и жила очень уединенно. С ее дочерью Надей товарищ Макар познакомился совершенно случайно в рабочем клубе на Базарной, где она с подругами пыталась обучать народ грамоте. Товарищ Макар пригляделся к девочке, правильно определил, что возиться с рабочими ей совершенно не хочется, но ее заставляет то самое пресловутое чувство вины, которое почему-то начала испытывать интеллигенция с середины девятнадцатого века. Он подошел и заговорил с ней. Вообще в рабочем клубе среди всякого разного народа товарищ Макар держался в тени, говорил скупо, с трибуны не выступал, больше присматривался. Глядел, кто как слушает, всерьез ли воспринимает большевистские речи, либо же пришел из чистого любопытства, а кто и просто побазарить, перед людьми выставиться. Если со стороны наблюдать, очень много про людей понять можно. Так он и высмотрел среди подруг Надю Корабельникову. Слушала девушка ораторов серьезно, внимательно, не морщилась, когда некоторые отпускали крепкие словечки. Глаза серые, ясные, коса по гимназической еще привычке через плечо перекинута. Один раз только товарищ Макар видел, как она брезгливо сморщилась, — это когда товарищ из портовых прервал выступление на полуслове и высморкался прямо на пол. А подсевшего к ней пьяненького подмастерья с канатной фабрики ожгла глазами гневно и сказала что-то строгое, отчего тот оторопел и ушел. Тут-то и решился товарищ Макар с девушкой познакомиться. Разговорились, в первый раз он ее до дому провожать не стал, а потом, когда еще раз увиделись, — вызнал помаленьку про то, что живет вдвоем с матерью, да и адрес выяснил. Про себя ей ничего не рассказывал, она и сама, должно быть, догадалась, что человек он непростой. И стал помаленьку девчонку приручать. То поручение какой-нибудь несложное даст — отнести, принести, письмо отправить… То прокламации даст переписать либо же пачку газет спрятать на время. Держал девчонку в стороне от подполья, чтобы нигде не примелькалась и не узнала чего важного, хотя понял уже, что девушка хоть и молода, но не болтлива и не легкомысленна, серьезное дело доверить можно.

Никто из комитета Надю не знал, товарищ Макар берег ее дом на самый крайний случай. Надина мать была недовольна их знакомством, но Надя держала ее в ежовых рукавицах, так что вдова и пикнуть не могла. Жили они скромно, но кое-какие денежки у вдовы водились, да и место было, где ночевать, — отвели в прошлый раз отдельную большую комнату.

Он постучал три раза, как было условлено, и тотчас же дверь распахнулась. Надя стояла на пороге — запыхавшись, глаза ее сияли.

— Товарищ Макар! — В самый последний момент она приглушила голос.

— Тише, девочка, тише.

Он огляделся и проскользнул в дом. Было тепло, пахло сушеными яблоками и воском.

«Пол натирали!» — сообразил он.

— Проходите прямо ко мне, — заторопилась Надя.

— Надежда! — У двери в столовую стояла худая женщина в черном платье с увядшим исплаканным лицом. — Я, кажется, сто раз тебе говорила, что неприлично принимать мужчину в своей комнате. Для этого есть гостиная.

— Ах, вечно ты, мама! — вспыхнула Надя.

— Добрый вечер, Мария Павловна! — поклонился бывший председатель подпольного комитета. — Здоровьичко как?

— Вашими молитвами, — сухо произнесла она.

Под ее немигающим взглядом они прошли к Наде и закрыли дверь.

— Вы голодны? — спохватилась ока. — Скажу Мавре, чтобы чаю…

— Потом, — нетерпеливо отмахнулся он. — Вот что, Надя, — сказал он, сев на стул и глядя в ее тревожно-счастливые глаза, — настал самый решительный момент. Пришло серьезное время. Теперь начнется настоящее дело. Обращаюсь к тебе как к товарищу и спрошу с партийной прямотой: ты мне веришь?

— Верю ли я вам? — задохнулась Надя. — Больше чем себе самой! И пойду за вами, куда только скажете!

— Не куда я скажу, а куда партия пошлет, — механически поправил он, сообразив тотчас, что для нее это одно и то же, что партию для нее представляет сейчас только он.

— Не побоишься решительного дела? — на всякий случай спросил он. — Речь идет о террористическом акте, это не у маминой юбки сидеть. Кстати, что это она такая суровая?

— Она… — Надя помедлила немного, — она прочитала в газетах про то, что арестовали подпольный комитет и что несколько человек убито… а самый главный подпольщик сбежал…

— Она догадывается? — вскочил с места товарищ Макар.

— Нет-нет, — заторопилась Надя, — вы не беспокойтесь, я ей ничего не говорила. Просто слухи какие-то.

— Ладно, — успокоился он, — теперь вот что. Во-первых, я не имею никакого отношения к подпольному комитету. И зовут меня нынче не товарищ Макар, а Лапидус, коммерсант Жорж Лапидус. Так и называй меня, а про то имя — забудь. Дальше. Есть у тебя знакомые — надежные люди, которых можно было бы привлечь в боевую группу? Подумай, Надя, подумай хорошенько, от этого зависит успешный исход дела.

— Даже и не знаю, — растерялась Надя. — Никого из знакомых я как-то не рассматривала с такой стороны…

— Дело идет о жизни и смерти, — он понемногу терял терпение, — ты ведь говорила, что в твоей среде много сочувствующих нашему делу?

И по тому, как она вздрогнула и напряглась, понял, что допустил бестактность: ведь она думала, что они вместе, а он дал понять, что считает ее чужой, из другого мира. Он протянул руку и погладил хрупкое девичье плечо.

— Не смущайся, скажи как есть. Если нет никого — я в другом месте найду.

— Я потому и колеблюсь, что не хочу вас подводить! — воскликнула Надя. — Ведь надежные люди нужны!

«Вообще-то она права, — думал товарищ Макар или товарищ Жорж, каковым он теперь стал, — но по всему выходит, что никаких надежных людей она мне не приведет, как бы ни старалась, так что придется переходить ко второму варианту плана».

Надя очнулась от раздумий и решительно тряхнула головой.

— Ручаться могу только за одного, — сказала она твердо.

— Кто такой?

— Бывший гимназист Веня… Вениамин Букин. Познакомились в прошлом году на рождественском балу.

— Он что — сочувствующий?

— Да, конечно. Но главное — он все для меня сделает и никогда не предаст.

— Он что — влюблен в тебя? — догадался Жорж.

— Говорит, что любит больше жизни. — усмехнулась она.

— Ну что ж, — медленно проговорил он, — если ты так уверена, то приводи его сюда вечером, будет разговор.

Веня Букин оказался веснушчатым прыщавым гимназистом в круглых металлических очках. Он неотрывно глядел на Надю, так что даже не заметил, как она, в свою очередь, смотрит на товарища Жоржа, и не успел приревновать.

— Вот что, товарищи, — привычно неторопливо начал товарищ Жорж, — задача предстоит нам очень ответственная. Помните: то, что я вам сейчас скажу, не должно выйти за пределы этой комнаты.