Офицер положил на стол хрустящую купюру с Царь-колоколом. Официант смахнул ее в карман небрежным жестом пресыщенного лорда, но тем не менее взгляд его потеплел и внимание обострилось.

— Любезный, — проговорил офицер, — принеси мне кофе… и еще… — Взгляд его стал неуверенно-ищущим, будто он хочет о чем-то спросить, но не решается.

Стараясь помочь неопытному клиенту, официант склонился ниже и негромким задушевным голосом спросил:

— Ваше благородие желают познакомиться с барышней? Есть очень обходительные… Рады будут соответствовать фронтовику… А может быть, с дамой? Имеются дамы из высшего света, некоторые даже титулованные…

— Нет, нет, любезный… — постарался офицер прервать услужливого официанта, но это было не просто, последовало продолжение:

— Может быть, ваше благородие интересуется девочками? Есть совсем юные, молоко, как говорится на губах, в куклы играют, а при этом…

Офицер брезгливо поморщился и остановил служителя более решительно:

— Да за кого ты меня принимаешь?! Я офицер!

— Мне ли офицеров не знать! — Официант, похоже, обиделся. — Многие офицеры ко мне обращались, и все остались довольны… может быть, желаете мальчика?

— Да прекрати ты, похабник, — офицер всерьез разозлился, — мне вовсе не это нужно.

— А что же-с?

— Мне надобно, чтобы ты познакомил меня с кем-нибудь из деловых и денежных людей. У меня имеется для них очень интересное предложение.

— Ах, вот-с… Это мы с нашим удовольствием-с! Я просто подумал, что ваше благородие с фронта, а не по интендантству-с…

— Это, любезный, до тебя совершенно не касается. Ты меня только с нужным человеком познакомь.

Официант замер с выражением самым выжидающим и задумчивым. Офицер несколько мгновений смотрел на него непонимающим взглядом, наконец опомнился и положил на стол еще одну купюру, которая тут же испарилась, а расторопный служитель низко поклонился и куда-то убежал.

Молодой офицер задумчиво поглядел ему вслед, размышляя, увидит ли его еще когда-нибудь в этой жизни или можно без сожалений проститься со своими деньгами, но в это время к его столу, сильно хромая, подошел пожилой лысоватый господин, внушительный живот которого был затянут плотным, не очень свежим кремовым жилетом. Этот жилет, большой крючковатый нос и прикрытые тяжелыми веками темные глаза делали господина похожим на старую задумчивую черепаху.

— У вас до меня имелось какое-то дело? — печальным голосом спросил черепаховый господин, без приглашения усевшись за стол рядом с офицером и аккуратно разместив свой живот.

Молодой офицер посмотрел на своего соседа с некоторым подозрением и спросил:

— С кем имею честь?

— Капернаумов, — ответил черепаховый лаконично.

— Простите? — переспросил офицер.

— Капернаумов, — повторил толстяк несколько обиженно, — или вы никогда не слышали эту фамилию?

— Признаюсь, не приходилось.

— Я вас умоляю! — Капернаумов поднял темные глаза к небу в печальном изумлении, а затем прикрыл их тяжелыми веками. — Эту фамилию знает каждая ставрида в море! Если вам надо-таки чего-нибудь купить или продать — вы ищете Капернаумова. Если вам надо-таки чего-нибудь достать или устроить — вы тоже ищете Капернаумова. Если вам надо крестить ребенка или, не дай Бог, похоронить тещу — вы все равно ищете Капернаумова. Так какое же у вас до меня дело?

Офицер нервно оглянулся по сторонам и, наклонившись к своему странному соседу, почти прошептал:

— У меня… вернее, у нас есть несколько вагонов спирта и водки.

— Чего вы так шепчете? — спросил Капернаумов, удивленно уставившись на собеседника. — Мы с вами что, уже в контрразведке? Здесь, у «Петлюры», слава Богу, еще не такое слыхали. Ну, имеете вы несколько вагонов кое-чего, так что — из-за этого уже нужно изображать секретного агента? Я вас умоляю! Даже если вы эти вагоны где-нибудь украли, ну кому до этого есть какое-нибудь дело!

— Я не крал этих вагонов! — негромко, но зло прервал Капернаумова офицер. — Я служу на бронепоезде, и мы, отступая через Украину, натолкнулись на эти вагоны. Они стояли на путях, мы их подцепили к своему бронепоезду. Пока отступали — никому не было до них дела, а теперь мы стоим на позиции и нам некуда деться с этими вагонами. А мы, офицеры бронепоезда… — молодой человек замялся, как бы не решаясь продолжить, пока Капернаумов не поощрил его заинтересованным покашливанием, — мы, офицеры, переговорили между собой… понимаете, господин Капернаумов, раньше или позже, нам, вероятно, придется эвакуироваться, а за границей деньги будут очень нужны… Капернаумов опустил тяжелые веки и хмыкнул.

— Гм… Можно подумать, есть такое место, где они не нужны!

— Поэтому меня командировали на поиски человека, который мог бы купить у нас эти вагоны.

— Ну что ж, — Капернаумов откинулся на спинку стула, едва не сломав ее, и с вековой печалью произнес:

— Ну что ж, вы нашли такого человека. Он перед вами. Вы рады?

Не обратив внимания на сарказм в голосе собеседника, офицер снова заговорил:

— Но вы понимаете, господин Капернаумов, вам придется как-то переправить спирт из прифронтовой полосы сюда, к порту… или в другое место, которое вам нужно. А грузы сейчас очень тщательно проверяют… Вы ведь знаете, этот приказ Слащова… Именно спиртное преследуют больше всего.

— Не беспокойтесь, молодой человек, — коммерсант чуть передвинулся, при этом его необъятный живот закачался, как трясина под ногами неосторожного путника, — не беспокойтесь, Капернаумову случалось перевозить и не такое, как-то раз мне пришлось везти английский, извиняюсь за выражение, танк под видом конской упряжи. И вы думаете, кому-нибудь это не понравилось? У Капернаумова нужные люди на нужных местах, и все остаются довольны.

— Но я опасаюсь, как бы нашими вагонами не заинтересовалась контрразведка.

— Вы еще очень молоды, — грустно произнес Капернаумов, снова опустив свои тяжелые, как у Вия, веки, — не беспокойтесь, ваша молодость пройдет, это ненадолго. Если вы опасаетесь контрразведки — так это зря. Можно подумать, что контрразведка не хочет кушать. Так вы будете-таки удивлены: она тоже хочет кушать. Вам нужно, чтобы контрразведка сделалась слепая, глухая и немая? Обратитесь к Капернаумову. Вы уже сделали одну очень умную вещь в своей молодой жизни: вы встретились со мной.

— Что ж, если вы так уверены в своих возможностях… — протянул офицер с некоторым сомнением в голосе, — тогда нам с вами нужно обсудить только один вопрос: цену.

— Ну вот, — Капернаумов оживился, поднял веки и придвинулся к своему соседу, — теперь я слышу действительно интересный разговор. Цена — это то, о чем на самом деле стоит поговорить…

Неподалеку от Армянска, рядом с расположением основных сил Крымского корпуса, оборонявших Перекопский и Чонгарский перешейки, глубокой ночью по временной железной дороге, проложенной инженером Измайловским, шел бронепоезд с прицепленными к нему спереди опечатанными товарными вагонами. Дорога не позволяла делать более десяти верст в час, но бронепоезд шел и того медленнее.

Отойдя верст на десять от последних светящихся окон Армянска и убедившись, что поблизости нет ни постов, ни кавалерийских разъездов, машинист совсем застопорил состав. Стоявший на подножке головного вагона офицер подал кому-то условный сигнал фонарем. Из темноты посигналили в ответ, и навстречу бронепоезду медленно выдвинулся задним ходом маневровый паровоз. С паровоза спустились три человека в коротких бекешах. Они подошли к офицеру и поздоровались. Офицер сорвал пломбу с первого вагона и прошел внутрь со своими спутниками. Вагон был доверху заполнен аккуратными ящиками довоенной казенной водки

Один из людей в бекешах вытащил бутылку, сковырнул пробку складным ножом, слегка пригубил, одобрительно кивнул. Точно так же вместе с офицером осмотрели остальные товарные вагоны. Убедившись, что все они нагружены водкой и спиртом, человек в бекеше вынул из-за пазухи объемистый пакет и протянул его офицеру:

— Можете не считать, ваше благородие. Это от господина Капернаумова, а он ни разу еще не обсчитался.

— Нет уж, — ответил офицер, — вы проверили груз, я проверю деньги.

Он развернул пакет и долго считал новенькие банкноты. Закончив подсчет, подал знак двум стоявшим неподалеку солдатам.

Солдаты отцепили товарные вагоны от бронепоезда. Машинист бронепоезда медленно сдал назад, маневровый паровоз осторожно приблизился к вагонам с драгоценным грузом. Лязгнула сцепка. Вагоны присоединили к локомотиву, посланники господина Капернаумова вернулись на паровоз, и состав медленно уплыл в темноту.

В тот же самый час в военную контрразведку в Юшуне поступило сообщение от одного из надежных осведомителей о том, что по временной военной железной дороге неизвестные лица перевозят запрещенный груз. Начальник контрразведки штабс-капитан Севрюгин почувствовал, что может выслужиться перед начальством. С десятком казаков он поскакал к железной дороге. Увидев медленно ползущий состав, Севрюгин приказал машинисту остановиться и направился к вагонам, намереваясь проверить их содержимое. Рядом с ним тут же появилась темная личность в короткой аккуратной бекеше. Безостановочно бегая глазками, личность зашептала на ухо штабс-капитану. В этом шепоте прозвучали очень заманчивые предложения в самой разной валюте, но Севрюгин, сознание которого еще не полностью пропиталось тыловыми представлениями и системой ценностей кофейни «Петлюра» и которому страшно хотелось дослужиться до полковника, выпучил глаза и заорал:

— Что?! Взятку?! Мне?! Офицеру?! Да я тебя, крыса тыловая, в Сиваше утоплю!

Такая перспектива «бекешу» не обрадовала, и последовал еще один шепот на ухо контрразведчику. Теперь упор делался не на материальное вознаграждение, а на то, что начальство оного контрразведчика все знает и вполне одобряет происходящее. Штабс-капитан, который к этому моменту уже очень разозлился, а очередное повышение за усердие и бдительность казалось ему свершившимся фактом, «бекеше» не поверил и снова заорал:

— Что?! Да ты еще и клевещешь на честных людей?!

Возбужденный контрразведчик не заметил, что в самом начале их увлекательного разговора еще один человек в бекеше, удивительно похожий на первого, сбежал с поезда и припустил в сторону ближайшей станции.

Штабс-капитан Севрюгин метал громы и молнии, коммерсант в бекеше, сообразив, что общего языка им не найти, начал просто-напросто тянуть время, неожиданно разучившись говорить по-русски и пытаясь объяснить контрразведчику законность своих прав на смеси греческого, турецкого и грузинского языков. При этом эмоциональность его речи резко возросла. Он бил себя в грудь, топал ногами, указывал пальцем на небо, видимо, призывая Создателя в свидетели своей бесконечной честности. В конце концов у Севрюгина голова пошла кругом, и в это время со стороны Юшуня затарахтел автомобильный мотор. Штабс-капитан, который созрел уже для того, чтобы опечатать вагоны и арестовать «бекешу», оглянулся на подъезжающую машину и увидел в ней своего глубоко ненавистного начальника — штатского чиновника Шарова, присланного из ставки для руководства Крымской контрразведкой.

— Что здесь происходит, господин Севрюгин? — осведомился вновь прибывший.

— Недозволенный груз, — лаконично и недовольно пробурчал штабс-капитан, — подозрительные лица перевозят по военной дороге.

— С чего вы это взяли? — прикрикнул на него Шаров. — Груз специальный, военного назначения. Вы, как сотрудник контрразведки, должны понимать важность перевозок по этой дороге и не чинить им препятствия. Вы видели на документе господина Полупапия мою подпись?

— Никак нет! — мрачно возразил Севрюгин.

— Господин Полупапия, покажите документ. — Шаров благожелательно махнул рукой личности в бекеше, и тут же у того в руке чудесным образом возникла замечательная бумага, усеянная печатями и подписями, как мундир эфиопского посла орденами и медалями.

— Господин… Полупопия ничего этого мне не показывал, — по-прежнему мрачно промолвил Севрюгин, явно отступая и сникая перед мощью орденоносного документа и авторитетом своего прямого, хотя и штатского начальника.

— Ну, теперь он вам все показал, — миролюбиво резюмировал Шаров, давая тем самым понять, что разговор закончен.

Штабс-капитан окончательно сник и вскочил на свою лошадь, собираясь возвращаться в Юшунь. Но в это время теперь уже со стороны Армянска донесся шум подъезжающего мотора. Все участники переговоров повернулись на этот звук и увидели в облаке пыли хорошо знакомый большинству крымчан черный автомобиль командующего Крымским корпусом генерала Слащова.

«Мать честная! — подумал штабс-капитан Севрюгин. — Что же это творится? Что же за день такой сегодня? Здесь, в этой дыре, штабные автомобили разъезжают, как в центре Севастополя! Сперва Шаров, теперь Слащов… Что же здесь такое происходит у меня под носом?»

Черная машина остановилась, дверца распахнулась, и Слащов выскочил в своей долгополой шинели как черт из табакерки.

— Штабс-капитан, доложите, что происходит? — обратился генерал к Севрюгину, делая вид, что не видит Шарова.

Севрюгин, растерянно моргая, переводил взгляд с одного начальника на другого, мучительно прикидывая, как бы не сесть в галошу. Наконец, руководствуясь интуицией, а еще больше неприязнью к Шарову, он отрапортовал:

— Ваше превосходительство, получены сведения о перевозке недозволенного груза!

— Груз проверили? — коротко и зло осведомился Слащов.

— Никак нет! — Севрюгин почувствовал, что повышение по службе все еще возможно и, удерживая на месте норовистую лошадь, продолжил: — Сопровождающий груз господин Полупо… Полупа… сопровождающий груз господин предъявил документ с печатью военной контрразведки, удостоверяющий, что этот груз военный, специальный.

— Где документ? — Лицо Слащова, как всегда в моменты сильного гнева, больше обычного побледнело.

Севрюгин мигнул на личность в бекеше, и Слащов выхватил у того бумагу.

— Так… — протянул он, ознакомившись с документом, — военный, значит, груз… Интересно, как это я могу не знать о каком-то военном грузе? Видимо, меня плохо информируют. Штабс-капитан, вскройте вагоны!

Глаза Севрюгина загорелись злобной радостью: кажется, он сумеет подгадить ненавистному штафирке. Он спрыгнул с лошади, махнул казакам и направился к вагонам.

Шаров молча наблюдал за происходящим. Полупапия заламывал руки и закатывал глаза. Слащов медленно подошел к открытым вагонам, заложив руки за спину. Увидев их содержимое, он повернулся к Шарову. Неестественно красный рот на его бледном лице скривился в саркастическую улыбку.

— Так вот он, ваш военный груз? Интересно, как же вы намеревались применять его в боевых действиях? Спаивать красных? Тогда почему же состав идет не на север, а на юг?

— Я не знал, ваше превосходительство, — проблеял Шаров.

— Однако подпись на документе ваша. — Слащов ткнул ему под нос бумагу.

— Меня… меня ввели в заблуждение.

— Интересно, за какую сумму? — Слащов спрятал бумагу за пазуху и закончил: — Жаль, вы мне все еще не подчинены и я не могу своей волей отдать вас под суд. Но в ставку я о вашем поступке сообщу. Штабс-капитан, вагоны опечатать и реквизировать!

Товарищ Макар чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя загнанная дичь. За каждым углом ему мерещилась засада, на улице он постоянно ощущал спиной чей-то взгляд, и огромных усилий стоило ему не оглядываться. Он постоянно петлял по городу, стараясь сбить со следа воображаемых преследователей. В каждом человеке, с которым ему приходилось иметь дело, товарищ Макар видел предателя и провокатора. Впрочем, товарищ Макар уже не был товарищем Макаром. Теперь он стал Жоржем Лапидусом, коммерсантом и биржевиком. Изменилась также его внешность: рыжеватые волосы он выкрасил в черный цвет, причесывал их гладко, причем парикмахер по его просьбе выстриг косые поганенькие височки. Товарищ Макар отпустил короткие усики, которые тоже подкрасил. Одевался он тоже в соответствии со специфической модой мелких спекулянтов с Корниловской набережной — обязательные полосатые брюки и визитка, а также белая сорочка сомнительной свежести. Мало кто мог узнать теперь в нем председателя разгромленного подпольного комитета. Но легче на душе от такой метаморфозы ему не стало.

Особенно трудно было с ночлегом. Каждый вечер он шел к кому-нибудь из сочувствующих и не мог заснуть, ожидая ночного ареста. Дважды в одном месте он никогда не ночевал, потому что к утру окончательно убеждался, что хозяин — провокатор и не привел ночью контрразведку только потому, что хотел усыпить бдительность, а на следующую ночь уж обязательно приведет. Такая жизнь совершенно измучила подпольщика. Он стал бледен как тень и вздрагивал от каждого подозрительного шороха.

Очередным вечером новоявленный Жорж Лапидус пришел к старику Корнеичу, сторожу при складе мануфактуры. Корнеич был из сочувствующих — добродушный инвалид, в далеком прошлом — солдат. Сторожка его была невелика, но аккуратно прибрана, Корнеич напоил подпольщика хорошим чаем с баранками, и у Макара в кои-то веки потеплело на душе, он почувствовал себя в безопасности. Старик был по-настоящему надежен. Жоржа Лапидуса клонило в сон.

— Сейчас вот туточки на топчане вам постелю, — сказал Корнеич, заметив усталый вид гостя.

Старик вышел из комнаты, и вдруг в ту же дверь вкатился сытый, плотный, невысокого роста господин апоплексического сложения. Товарищ Макар, мгновенно сбросив дремоту, схватился за пистолет, но толстяк уже держал его под прицелом «браунинга».

— Не дергайтесь, господин Макаров, и не волнуйтесь, я не сделаю вам ничего плохого, во всяком случае пока.

— Кто вы такой? — злобно спросил подпольщик, краем глаза пытаясь рассмотреть, не стоит ли еще кто-нибудь у двери.

— Моя фамилия Шаров.

— Шаров? Контрразведчик? Ну, сволочь старик! Предатель холерный!

— Повторяю: не бойтесь и не хватайтесь за оружие. Я здесь один. Если бы я собирался вас арестовать, здесь уже был бы как минимум взвод солдат. И не держите зла на старика. Если бы на вас так нажали, как я нажал на него, вы бы тоже предали бы кого угодно, от родной матери до родной партии. А когда я расскажу вам, чего я от вас хочу, мы с вами вообще станем лучшими друзьями.

— Сомневаюсь! — зло бросил товарищ Макар, но все же с некоторой долей любопытства спросил: — И чего же?

— Я хочу, чтобы вы убили генерала Слащова.

— О! — изумился товарищ Макар. — Белые сволочи грызутся между собой?

— Это должно вас радовать…

— Я чувствую здесь какой-то подвох.

— Не беспокойтесь, — Шаров придвинул себе колченогий табурет и сел, — здесь нет никакого подвоха. Слащов мне мешает, а больше вам знать ни к чему. Если вы согласитесь сделать это, я помогу вам всем, чем удастся. Я дам вам деньги, сообщу всю информацию, которой владею.

— Однако вы прекрасно можете это сделать и без меня. В городе хватает темных личностей, готовых за деньги убить кого угодно, — с сомнением проговорил товарищ Макар.

— Вы правы, господин Макаров, — контрразведчик, все еще не опуская «браунинга», левой рукой достал портсигар, неловко выщелкнул из него папиросу и закурил, — я мог бы сделать это без вас. Но мне нужно, чтобы это убийство приписали большевикам, а из своего долгого опыта я вынес убеждение, что самый лучший способ списать убийство на большевиков — это уговорить большевиков на самом деле его совершить.

Шаров ушел, а товарищ Макар, внимая его совету, остался ночевать у Корнеича. Старик держался совершенно спокойно, ничуть не смущаясь тем, что сдал подпольщика контрразведчику. Товарищ Макар тоже решил не поднимать в разговоре эту тему. Особенно они и не разговаривали, потому что Корнеич постелил своему гостю на топчане и ушел, задув лампу, к себе.

Товарищ Макар долго лежал в темноте без сна и раздумывал, что сулит ему неожиданная встреча с Шаровым. И получалось так, что, кроме выгоды, ничего она ему не сулит. Шарову зачем-то нужно убить генерала Слащова. Но ведь и у самого товарища Макара, вернее, у его брата Павла возникала такая идея. Ни для кого не секрет, что генерал Слащов является самой главной фигурой в обороне Крыма. И если устранить его сейчас, то все тщательно им возводящееся здание обороны рассыплется как карточный домик. То есть это не наверняка, но с большой долей вероятности. Стало быть, самый прямой смысл сейчас ему, бывшему председателю подпольного большевистского комитета, пойти на сотрудничество с контрразведкой. Тем более что об этом никто не узнает. Кто свидетель его разговора с Шаровым? Только старик Корнеич. Но старик и так уже не жилец, потому что не родился еще на свете такой человек, который предаст его, Владимира Макарова, и проживет после этого больше суток. И недаром на такую опасную встречу с ним Шаров пришел сам, без сопровождающих, ему тоже не нужны свидетели. Если дело выгорит, то после убийства Слащова можно припугнуть Шарова оглаской, и он организует побег брату Павлу из крепости. Тогда, может, пока оставить старика Корнеича в живых? Пригодится как свидетель…

Значит, в ближайшее время ему нужно собрать хоть небольшую, но надежную группу людей. Товарищ Макар поморщился в темноте. Где их взять, надежных-то? Поймали вон весь комитет, как куропаток в мешок! И кто же все-таки предал? Получается, что вовсе это не Антон Борщевский. Да, по правде сказать, он, товарищ Макар, имел тогда большие сомнения в том, что предатель — Борщевский. Уж перед собой-то хитрить не стоит. Борщевский говорил правильные вещи — что распустились, не соблюдают конспирацию, что в контрразведке сидят отнюдь не дураки, а наши пентюхи прутся прямо на конспиративную квартиру и в голове у них не сверкнет по сторонам оглянуться. То же и с типографией — стучат и стучат средь бела дня, вот кто-то из соседей и проявил нездоровый интерес, сообщил в полицию…