— Держись, «попович», это не смертельно, через пару суток заживёт. Со штанами хуже, терапия здесь бессильна. Разве что хирургическое вмешательство.
Но я махнул рукой. Подвернул штанины до колен — обгорелую и уцелевшую. А вернувшись в лагерь, сунул джинсы в самую глубь рюкзака. У меня были ещё шорты из палаточной ткани — потёртые, много раз чинённые, но прочные — мне их потом хватило до конца лета.
А про пожар я ничего не знал до конца смены. Лишь за день до прощального праздника приехал на нашем красном «жигулёнке» отец. И всё рассказал — коротко и насуплено.
Почему-то я сперва не очень огорчился. Наверно, просто отупел от неожиданности. И обиделся:
— Почему сразу-то не сообщили?
— А зачем? Чтобы испортить тебе здешнюю жизнь?
— Какая здешняя жизнь? Я бы тут же приехал!
— Зачем? — опять сказал он.
— Ну… помог бы. И вообще…
— Какая там помощь! Только путался бы под ногами.
…Отец раньше был пилотом на местных самолётных линиях. Потом рейсы стали сокращать — у авиакомпании не хватало денег. Лётчики увольнялись: кто по собственному желанию, кто по сокращению штатов. Уволился и отец. Тем более что к тому времени у него вдруг стало сдавать зрение.
Жаловаться на судьбу он не стал. Поступил конструктором в фирму «Альбатрос», где проектировали и выпускали дельтапланы. Ну, и не только дельтапланы, а много чего — от коек-раскладушек до разборных павильонов для выставок. Но отец занимался главным образом дельтапланами, лётчик всё-таки.
Впрочем, теперь он не был похож на лётчика. Вместо синей формы носил костюм, отпустил бородку и сделался похожим на Чехова с фотографии из собрания сочинений. Особенно когда надевал очки (а надевал он их всё чаще). Мамина знакомая Клара Ивановна как-то сказала, что «у Максима Аркадьевича в общении с людьми появилась «чеховская мягкость». Так оно, видимо, и было. Но в трудные моменты и в минуты досады проявлялся в папе и прежний командир воздушной машины. А иногда этот командир и «Чехов» сливались в нём. Это и был мой папа Максим Аркадьевич Иволгин.
От слов отца, что я только путался бы под ногами, обида у меня усилилась.
— Тогда почему ты сейчас приехал? Уж дал бы мне дожить тут до конца! Завтра у нас закрытие смены, я уже богатырский костюм приготовил для выступления. Зря, что ли, старался?
— Завтра я не могу. Масса дел.
— Ну и не надо. Я с ребятами вернулся бы на электричке…
— И приехал бы к головешкам. Представляю твою реакцию.
Да, в самом деле…
Пока мы говорили, один за другим подбегали ребята.
— Уезжаешь, «попович»? Жалко…
— Почему тебя Поповичем дразнят?
— Никто меня не дразнит! Мы все друг друга так зовём. Потому что имя отряда такое!
Отец понял, что задел мою больную струнку — напомнил о неприятностях в гимназии.
— Ладно, иди попрощайся с «поповичами» и возьми вещи, начальника я уже предупредил. Не канителься, пожалуйста.
Я и не канителился, через пять минут вернулся с рюкзаком. Кинул его на заднее сиденье, а сам устроился рядом с отцом. Пристегнулся. Отец покосился:
— Ты же знаешь, что впереди можно ездить с двенадцати лет.
— Ну как гаишники определят, одиннадцать мне или двенадцать?
— Могут потребовать мой паспорт. Ты туда вписан с датой рождения.
На всё у него есть короткий ответ. Как пункт из лётного устава. Я засопел и стал отстёгивать ремень. Отец покосился опять:
— Ладно, сиди…
Я сказал примирительно:
— Всё равно на этой дороге до самого города нет ни одного поста.
— Мы не в город, а в Старые Колодцы.
— Почему?
Отец внимательно посмотрел на меня.
— Саша, я понимаю: ты ещё не вник в ситуацию до конца. Ты пойми. От дома не осталось почти ничего. Мы все живём сейчас на участке.
У посёлка Старые Колодцы в коллективном саду у нас кусочек земли и похожий на скворешню домик. Теперь, значит, это наш
Отец по просёлку вывел машину на тракт. И тоже молчал. Меня это молчание скоро стало давить не меньше, чем сама беда. Я сказал насуплено:
— Значит, это тринадцатого числа случилось?
— В ночь на тринадцатое… Вот и не верь после этого приметам.
— А я в эту ночь тоже чуть не сгорел. Заснул у костра. Смотри, след на ноге… — Выше косточки было коричневое пятно, похожее на маленький кленовый лист. Сказал и пожалел. Сейчас услышу: «Нельзя быть таким растяпой».
Отец, однако, глянул на ожог и спросил:
— Больно было?
Я сразу затеплел от этой нотки сочувствия.
— Сперва больно, конечно. Но быстро прошло, есть мазь такая, специальная… Джинсы только спалил…
— А вот это досадно. В чём в школу-то пойдёшь? Вся одежда сгорела.
— В школу в джинсах всё равно не пускают. Не знаешь разве нашу Валентину Константиновну? Она установила: только в школьной форме или в костюме с галстуком. Это же гимна-азия…
Отец быстро посмотрел на меня опять. И снова — вперёд. Встречные самосвалы и автобусы проносились так, словно рядом лопались громадные воздушные шары. Выбрав минутку, когда машин стало меньше, отец сказал:
— Ну посуди, какая теперь гимназия. Не будешь ведь ты ездить туда через полгорода. Нам придётся заводить новое жильё, квартира в центре стоит таких денег, какие нам и не снились. Будем искать на окраине. Да и то придётся вывернуть все карманы и влезть в долги.
— Но ведь дом застрахован! — вспомнил я.
— Этой страховки хватит лишь на прихожую… А нам надо не меньше трёх комнат с кухней… Если бы Ольга Георгиевна не отстаивала грудью родовое гнездо и продала дом, когда ей это предлагали, хватило бы на четыре комнаты в центральном микрорайоне.
Владелицей дома по закону была моя бабушка — мамина мама и папина тёща. Наш покосившийся дом она очень любила. Он был столетний, с обломанной резьбой наличников и маленьким мезонином (в котором летом обитал я).
Дом сохранился от старого городского квартала и стоял, зажатый со всех сторон многоэтажками. И районные власти, и всякие частные фирмы не раз предлагали бабушке деньги или большую квартиру взамен «вашей музейной развалины». Бабушка сопротивлялась, даже в суд ходила. И суд защитил её права («Хотя это весьма странно», — говорил отец). Но всякие посетители продолжали осаждать нас. Очень уж хотелось им построить на этом месте что-то своё, современное. Отец утверждал, что в конце концов нас всё равно сроют или сожгут.
— Думаешь, подожгли?
— А ты думаешь, от жучка-светлячка загорелось? Подпалили с четырёх углов. В точности, как я предрекал твоей бабушке.
Мне стало обидно за бабушку, и в отместку я сказал:
— А тебе жалко лишнюю каплю бензина истратить на меня? Всё равно ведь будешь ездить на работу. Мог бы завозить меня в гимназию, не большой это крюк…
О гимназии я, конечно, не жалел. И отец это знал. Ещё до случая с доской на седьмом этаже он не раз говорил мне: «Никто человеку не поможет, если он боится. Надо уметь преодолевать себя и научиться давать отпор». — «Себя-то я преодолею! А их? Попробуй, когда десять на одного!» — «Трус всегда найдёт оправдание…»
Мама за меня заступалась:
— Мало того, что в армии дедовщина, так ещё и в школе её завели! А считается, что это элитное учебное заведение!
Отец отвечал, что дедовщина — общий признак нынешней современной жизни.
— И никуда от этого не денешься, такова система. Надо учитывать реальные условия.
Они с мамой отвлекались от меня и начинали спорить об условиях жизни. Мама заведовала отделом в налоговой инспекции и утверждала, что, если бы все предприятия не уклонялись от уплаты налогов, в стране был бы уже рай. А папа отвечал, что, если с фирм по-прежнему будут сдирать такие подати, скоро наступит всеобщее разорение. Такая вот у них была государственная тема для дискуссий. Но вообще-то они жили дружно (хотя, конечно, случалось всякое).
Я в государственные споры не лез, уходил к бабушке. Она-то меня понимала…
Ну, а сейчас я был только рад, что пойду в другую школу. Пускай без всяких там эстетических программ и бальных танцев. Зато, может, легче жить станет. И про бензин я сказал просто так, с досады.
Отец не рассердился. Объяснил печально:
— На машине мы едем, скорее всего, последний раз. Она тоже пойдёт в уплату за новую квартиру. Хотя много за эту тележку не дадут, не «Мерседес». А потом придётся проститься и с участком. Тем более что страховку надо ещё выколачивать, не так-то это просто… Короче говоря, мы — классические погорельцы.
Я вдруг представил чёрные обгорелые брёвна и провалившуюся крышу. Будто наяву увидел. И перехватило горло.
— Папа, останови, — попросил я сипло.
— Зачем?
— Ну, зачем-зачем! В кусты хочу…
Отец затормозил на обочине. Я ушёл подальше в придорожное мелколесье. Там упёрся лбом в берёзку и коротко, взахлёб выплакал подступившее горе. Размазал слёзы по щекам.
К счастью, рядом оказалась лесная лужица. Я умылся. Вода пахла брусникой.
Когда я вернулся, отец сразу заметил:
— Почему у тебя разводы на щеках?
Мог бы и не спрашивать.
— Я умылся оттого, что меня укачало.
— Не знал, что тебя укачивает даже в машине.
«Даже» — потому что однажды он взял меня в полёт до Сосновки. И в самолёте я умотался так, что обратно пришлось отправлять рейсовым автобусом. Хорошо, что нашёлся знакомый попутчик.
— Да, бывает и в машине. Я не только трус, но и неженка.
— Александр, что с тобой?
— А с тобой? Ты со мной говоришь так, будто это я виноват в пожаре.
— Разве? — Он помолчал. — Ну, извини… Ты ведь должен понимать, как мне сейчас тошно.
— Я… понимаю…
И маме, и бабушке тоже было несладко. Но бабушку несчастье не сломило. Она стала ещё более маленькой и сухой, но походка её осталась твёрдой. И рот был сжат упрямо.
Я понимал: бабушка чувствует себя как полководец, который держался в осаждённой крепости до конца. Да, крепость сожгли, но не в бою, а предательством. Честь знамени осталась незапятнанной. И моя замечательная бабушка, Ольга Георгиевна Ясницкая, смотрела на всех с печалью, но гордо.
Правда, когда мы оказались вдвоём, твёрдость бабушку на минуту покинула. Бабушка обняла меня и всплакнула:
— Видишь, Алик, остались мы почти без всего.
Но это «почти» было не таким уж и маленьким. Судьба сделала нам кое-какие поблажки. Во-первых, уцелели все документы. Бабушка, словно чуя беду, хранила их в могучем дубовом сундуке, вместе со старыми письмами и фотографиями. А паспорта и страховые бумаги дополнительно прятала ещё в жестяную шкатулку из-под старинных леденцов. Сундук обуглился, но не пустил внутрь пламя и жар, все бумаги уцелели.
Во-вторых, незадолго до пожара бабушка временно уступила краеведческому музею фамильный фарфоровой сервиз (со всякими нарисованными дамами и кавалерами) и двухметровые часы со стеклянными дверцами и похожим на медную сковородку маятником.
А кроме того (вот удача!), за день до беды отец отвёз в мастерскую наш телевизор «Айва». Это моноблок со встроенным видеомагнитофоном. Теперь он был нашим утешением. Без телевизора современному человеку ох как тяжело. Особенно когда живёшь в дощатом домике, вдали от городской цивилизации.
Домик этот был очень тесный, мы вчетвером еле помещались. Я, посмотрев какое-нибудь кино, укладывался спать снаружи, на раскладушке отцовской фирмы.
Иногда я подолгу не спал. Смотрел в белёсое летнее небо, на звёзды. Среди звёзд были теперь не только голубые и белые, но и розовые. И даже красные. Горящие точки. Я вспоминал искры походного костра.
Но ведь по правде-то это не искры. Громадные солнца. А вокруг них — планеты. Может, там тоже пожары?..
На яблонях шевелились чёрные листья, качались незрелые яблоки. Маленькие, кислые, сорт был неважный. Иногда я срывал и жевал их. И, кроме кислоты, мне в них чудилась горечь. Горечь прощания. Ведь нашими-то эти яблони, этот щелястый дом-скворечник будут совсем недолго.
И даже торчащее над грядками пугало по имени Данилыч будет не нашим.
Данилыч был с головой из пластмассовой канистры, с ногами из старых валенок, с руками из веников. В растерзанной соломенной шляпе, в драной отцовской рубахе. Поверх рубахи была надета моя жилетка, сделанная из старой школьной курточки.
Эта жилетка была у нас с Данилычем одна на двоих. Иногда, если моросило или делалось зябко, я надевал её на себя. Но это случалось редко, лето стояло тёплое.
Поделиться книгой: