Вернувшись назад, он невозмутимо прошел к лифту, но только собрался нажать кнопку седьмого этажа, как вдруг за спиной послышались чьи-то торопливые шаги. Он оглянулся. Свинорылый. Майор был явно чем-то озабочен, он шел понурившись и пока не замечал Моури. Пока.

Моури нажал первую попавшуюся кнопку. Лифт скользнул на третий этаж и остановился. Где-то рядом урча проехала соседняя кабина. Чертыхаясь, Моури спустился вниз и покинул здание.

К вечеру, правда, раскрасив блеклый Редайн пестрыми воззваниями и целым фейерверком прокламаций, Моури слегка приободрился. Решив, что день прошел не зря, он выкинул остаток мелка в водосток и отправился ужинать. Затем, разузнав телефон Салланы, позвонил ему и, не получив ответа, довольно потер руки.

Без приключений поднявшись на седьмой этаж и бесшумно пройдя из конца в конец по устланному ковром коридору, Моури отыскал дверь с табличкой «Саллана» и осторожно постучался.

Тишина.

Моури постучал погромче.

Ни звука.

Ему понадобилось ровно тридцать секунд, чтобы справиться с замком. Ни одна тень не промелькнула в коридоре, и он быстро юркнул в квартиру.

Первым делом Моури заглянул во все помещения и убедился, что в квартире Салланы нет — ни спящего, ни пьяного, ни мертвого. Четыре комнаты, и все пусты, в большой — на журнальном столике лежал пистолет. Моури, проверив обойму, сунул пистолет в карман и приступил к громоздкому полированному письменному столу. Он действовал четко, уверенно, без единого лишнего движения, как профессиональный домушник — не напрасно его две недели мордовали в разведшколе. Моури вытаскивал ящик за ящиком, не находя ничего ценного. Он рассчитывал поживиться чем-нибудь, что хоть немного облегчит ему жизнь, к примеру, заставит легавых трепетать, агентов Кайтемпи — преданно смотреть в глаза, стоя по стойке «смирно». Другими словами, он искал какой-либо правительственный мандат.

Выдвинув очередной ящик, Моури наткнулся на аккуратную стопку официальных бланков, на каждом из которых красовалась устрашающая печать:

СИРИАНСКАЯ ТАЙНАЯ ПОЛИЦИЯ

округ Редайн

У Моури перехватило дыхание: такое ему и не грезилось. Да, неудивительно, что громилы в поезде так залебезили перед Свинорылым: он оказался не просто майором, а одним из главарей Кайтемпи, а это уже повыше армейского бригадного генерала или даже командующего космофлотом.

Окрыленный, Моури отыскал в шкафу кожаный саквояж, вытряхнул содержимое на пол и запихал в него найденное сокровище. В том, что бланки сослужат ему хорошую службу, он не сомневался ни минуты. Вдруг взор его упал на изящный миниатюрный аппаратик. Определив, что это — не что иное, как микропресс для тиснения украшенной крылатым мечом аббревиатуры тайной полиции, Моури тут же присоединил его к остальным трофеям.

Не теряя ни секунды, он перешел к бюро; от возбуждения на висках проступили капельки пота. И тут Моури уловил слабый, едва различимый звук. Он замер и напряженно прислушался — кто-то вставлял ключ в замочную скважину. Моури метнулся к стене у двери. Ключ сделал два оборота, дверь скрипнула, и в комнату ввалился Саллана.

Увидя развороченный стол, Свинорылый, забыв закрыть дверь, остановился, как вкопанный. Он тяжело задышал, из груди его вырвался яростный вопль раненного зверя. В этот миг дверь за его спиной с шумом захлопнулась, Саллана обернулся и встретился глазами с улыбающимся Моури.

— Добрый вечер, — вежливо поприветствовал его Моури.

— Ты??? — Майор почернел от злости. — Откуда ты взялся? Что все это значит?!

— Это значит, что я — вор, а вы…

— Я… я… я… — заорал Свинорылый, брызгая слюной.

— Вы — жертва, — невозмутимо закончил Моури. — На сей раз пришла и ваша очередь. — Моури сочувственно развел руками. — С чего вы взяли, что удача вечно будет на вашей стороне?

Саллана двинулся на Моури.

— А ну, сядь! Живо! — приказал Моури, выхватывая пистолет.

Саллана остановился, но не сел. Его крохотные свиные глазки метали молнии из-под нависших бровей.

— Эй, ты, убери пистолет, — грозно сказал он.

— Кто, я?!

— Ты не соображаешь, что делаешь. Ты знаешь, кто я такой? — громыхал Саллана, не привыкший к такому обращению. — Как только ты узнаешь, к кому ты залез, ты…

— Да все я знаю, — перебил его Моури. — Ты — паршивый соко, зажравшаяся кайтемпская крыса, палач и убийца. Сядь, скотина, когда тебе говорят!

Майор не двинулся с места, опровергая бытующее мнение, что все жирняги — трусы, но в его храбрости было нечто животное, нечеловеческое. Он вдруг резко отскочил в сторону и выхватил пистолет. Однако выстрелить не успел — Моури опередил его. Раздалось негромкое «пф-ф-ф-ф».

Секунд пять Саллана стоял не шелохнувшись, с застывшим тупым выражением на лице, потом зашатался и с грохотом рухнул на спину. Перекатившись на бок, он судорожно задергал жирными ногами и испустил дух.

Моури осторожно выглянул за дверь. Все спокойно. Никто не спешит на помощь господину майору, никто не бежит за полицией; шум выстрела затерялся в грохоте автомобильного потока на улице.

Моури склонился над Салланой. Короткая очередь буквально изрешетила его свиную тушу. Семь пуль. Конечно, такая скоропалительная дуэль несколько подпортила дело: Моури был бы не прочь еще побеседовать с майором о Кайтемпи, ее структуре, местах заточения узников и всем таком прочем. Но что поделаешь, от трупа толку мало, из него слова не вытянешь. Одним подлецом стало меньше — и это подарок не только для землян, но и для сирианцев. К тому же убийство майора тайной полиции наверняка придаст большую убедительность и листовкам, и надписям на стенах, мол, шутки кончены, ДАГ действует.

Моури обыскал бездыханное тело и нашел, наконец, что искал с самого начала — впрессованный в пластик мандат. То самое удостоверение, увидев которое, контролеры в поезде потеряли дар речи. Гербы, печати, подписи, водяные знаки — все чин чином и, что самое главное, на документах не было ни фамилии Свинорылого, ни его фотографии, только кодовый номер владельца. Да, тайная полиция не доверяла никому, она была тайной даже для собственных агентов. Что ж, зато чужим агентам это на руку.

Моури вернулся к бюро. Он перетряхнул оставшиеся ящики, но кроме трех безымянных личных дел ничего дельного не обнаружил. Он бегло просмотрел досье — трое потенциальных диссидентов из первого эшелона власти. Без сомнения, их судьбы уже брошены на чаши весов, и Саллана принес папки домой, чтобы не спеша обдумать, имеет ли кто-нибудь из этих троих право на жизнь. Моури досье были ни к чему, однако исчезновение таких важных документов кое-кого наверху приведет в бешенство.

Обыскав всю квартиру, не обойдя вниманием и гардероб Свинорылого, Моури кинул прощальный взгляд на покойника.

— Долгой жизни.

Майор Саллана даже бровью не повел. Он молча лежал на полу, сжимая в толстых пальцах листок с приговором: «Казнен именем Дирак Ангестун Гесепт».

Теперь, кто бы ни обнаружил тело, он растрезвонит о случившемся по всему городу. Пойдет молва из уст в уста, от прохожего к прохожему, пока по иерархической лестнице не поднимется до самых верхов, и уж тогда там потеряют покой и сон.

Моури пришел на вокзал к самому поезду. Не то время и не те обстоятельства, чтобы торчать в зале ожидания, мозоля глаза придирчивым полицейским. Естественно, он мог бы предъявить документы или даже удостоверение майора, но куда умнее и безопаснее вообще не привлекать ничьих взглядов.

Только Моури заскочил в вагон, прозвучал короткий гудок, и состав, медленно набирая скорость, покатил в кромешную тьму. В полупустом вагоне он одиноко пристроился у окна, надеясь, что ему не будут докучать болтливые, любопытные пассажиры. Тревожно одно: если Свинорылого обнаружат в ближайшие три-четыре часа, поезд в любой момент могут остановить, перевернуть вверх дном, и тогда уже не удастся, как в прошлый раз, выйти сухим из воды.

Он беспокойно дремал под перестук колес, вздрагивая и просыпаясь от малейшего шороха. Ему чудилось, будто кто-то уже взволнованно кричит в эфир: «Внимание, внимание! Немедленно задержать поезд, вышедший из Редайна в двадцать три двадцать. Обыскать пассажиров и осмотреть багаж». Но поезд катил и катил вперед, пока, громыхая по железнодорожным стрелкам, не въехал в Пертейн.

Заспанные пассажиры нетвердой походкой поплелись к выходу. Моури сошел на перрон последним и, ковыляя позади всех, зорко всматривался в сутолоку у турникетов, стараясь различить квадратные бандитские физиономии наемников Кайтемпи. Если они действительно тут, у него есть два выхода. Первый — выбросить саквояж, а с ним и бесценную добычу, продырявить парочку-другую полицейских и в суматохе драпануть со всех ног. Теоретически — это возможно, но практически — вероятней, что он сам схлопочет несколько десятков граммов свинца в спину.

Существовал и другой выход: прикинуться простаком, подойти к самому суровому легавому, вручить ему саквояж и сказать: «Извините, кэп, тут какой-то чудак уронил эту штуку прямо передо мной, а сам куда-то пропал. Он вот только-только прошел здесь. И зачем он бросил свою сумку?!» Затем в поднявшейся неразберихе не торопясь свернуть за угол, а уж там рвануть так, словно тебе приделали к одному месту реактивный двигатель.

У Моури кровь стучала в висках. Впервые в жизни он убил человека, и теперь воображение рисовало ему кровавые картины возмездия. У страха глаза велики.

За турникетами, зевая во весь рот, маялись двое полицейских. Они лениво поглядывали на медленно проплывающий мимо них людской поток. Моури прошел через пост, не удостоившись даже мимолетного взгляда. Однако вокзальная полиция — это одно, а городская — совсем другое. На вокзале, где круглые сутки взад-вперед снует бестолковое пассажирское племя, острый глаз закона со временем притупляется. А в городе появление человека с саквояжем в столь неурочный час едва ли останется без внимания.

Конечно, можно взять такси, но и тут — своя проблема. Кайтемпи развяжет язык любому, даже немому, таксисту.

«Ты не подвозил никого с ночного поезда из Редайна?»

«Подвозил. Одного молодого парня с саквояжем».

«А не заметил ли в нем что-нибудь подозрительное? Может, хамил или еще что?»

«Да, нет. Вроде, ничего особенного, парень, как парень. Только не наш, не с Джеймека. Рычал по-мэшемски.»

«А куда доставил, помнишь?»

«Как не помнить?! Конечно, помню.»

И все же из любого положения можно найти выход — Моури сдал багаж в камеру хранения и пошел налегке.

В принципе, никто не имеет права вскрывать ячейку в течение суток, но кто знает, что взбредет в голову этим ищейкам?! И если что, саквояж, конечно, используют как приманку. На планете, где нет закона, где царствует Кайтемпи, можно надеяться только на себя, здесь могут запросто проверить камеру хранения в тысяче миль от места происшествия. Но ничего другого Моури не оставалось, завтра уж он как-нибудь выудит саквояж и постарается уйти целым и невредимым.

До дому оставалось не более полумили, когда из темной подворотни вынырнули двое полицейских.

— Эй, ты! — окликнули они Моури.

Моури остановился. Какое-то время они молча рассматривали запоздалого прохожего, потом один из них, кивнув на мерцающие в вышине звезды, вкрадчиво произнес:

— Поздновато гуляешь, дружище.

— Но ведь в этом нет ничего дурного, правда? — заискивающим тоном полюбопытствовал Моури.

— Здесь мы задаем вопросы, — обрубил легавый. — Где шлялся до сих пор?

— Ехал в поезде.

— Откуда?

— Из Камасты.

— Куда идешь?

— Домой.

— Почему не на такси?

— Да вот, оказался в хвосте. Кто-то же должен быть последним. Пока дошел до стоянки — ни одной машины.

— Хм…

Тут в разговор вступил второй легавый. Он применил прием, который на Земле называется «взять на пушку» — сузил глаза, ощерился и прогавкал:

— Чего ты врешь, что был в Камасте! — Глядя на него, Моури подумал, что этот болван частенько откалывает подобные номера перед женой или отрабатывает их, глядя в зеркало: уж больно выразительно это у него получилось. — Это ты замарал город вонючими листовками, скотина!

— Что, я похож на сумасшедшего? — отпарировал Моури с идиотской миной.

— А что нет, что ли? — Легавый задумался. — Хотя, пожалуй, больше меньше, чем больше, — путанно констатировал он и добавил: — Но ведь кто-то поганит наши стены, сумасшедший он или нет.

— Я понимаю, ребята, ваше желание схватить меня. На вашем месте я бы тоже набросился на ночного прохожего, тем более в наше неспокойное время. А тут еще эти листовки… Меня прямо в дрожь бросает. — Моури передернул плечами. — Если вы хотите обыскать меня, не медлите. У меня был такой тяжелый день, я устал, как собака, и хочу спать.

— Да, ладно уж, — сжалился первый полицейский. — Предъяви документы и вали домой.

Моури протянул удостоверение. Констебль едва взглянул на него.

— Свободен. Но учти на будущее: в такой час разгуливать по городу!.. Тебя будут останавливать на каждом шагу.

— Я понял, кэп. Долгой жизни.

Моури уходил самым скорым шагом на какой был способен. Как мудро он поступил, сдав саквояж! Иначе пришлось бы предъявить мандат Свинорылого, а пока не улягутся страсти вокруг убийства, делать этого не хотелось.

Придя домой, Моури развалился на диване.

Империя — на то и Империя, чтобы в любой ее точке действовали одни и те же социально-политические законы, иными словами, документ, попавший в его руки универсален, на любой сирианской планете, люди будут падать ниц и благоговеть пред его обладателем. Всякая «оса» дорого дала бы за такое оружие.

Теперь, спокойно осмыслив все эти достоинства, Моури мучился вопросом: имеет ли он право оставить себе столь ценный документ. Наверное, земная разведка не имела оригинала, если не снабдила его подобным оружием?! Все может быть.

Далеко-далеко отсюда, на затерянной среди биллионов звезд голубой планете, могли сымитировать все, что угодно, все, кроме живого организма, хотя даже в этом (и Моури сам тому неоспоримое доказательство) преуспели. Да, скорее всего, у них просто не было оригинала, а ведь появись такая возможность, каждую «осу» можно было б вооружить майорскими погонами.

Что делать?! Пожертвовать карточкой, значит — пожертвовать ферзя в кровопролитной шахматной партии. Оставить себе? И все же, прежде чем уснуть, Моури решил, что при первом же возвращении в пещеру, он пошлет на Землю детальный отчет. И пусть там решают.

Глава 5

В полдень Моури уже был на вокзале. Минут двадцать он околачивался на перроне, как бы в ожидании поезда, интересуясь якобы исключительно потоками приезжих. Он насчитал с полсотни таких же, праздно слонявшихся сирианцев, но не приметил никого, кто бы исподтишка присматривал за камерами хранения. Десятка полтора твердолобых представителей власти, как всегда, бдили у турникетов.

Бросив последний взгляд по сторонам, Моури решил — пора. Сетуя про себя, что у него на затылке нет третьего глаза, он вразвалку профланировал к своей ячейке, вставил ключ в скважину и, открыв дверцу, достал саквояж: самый опасный, самый напряженный момент — все улики налицо — самое время для триумфального аккорда — «Ни с места!», и тебе заламывают руки.

Но все было тихо. С беспечным видом Моури покинул здание вокзала и не оборачиваясь пошел к автобусной остановке, готовый дать стрекача как трусливый заяц, едва заслышав лай гончих. На ходу прыгнув в отъезжающий автобус, Моури оглянулся: нет, никто его не преследовал. Может, в Редайне еще ничего не знают об убийстве?

Но Моури не вправе недооценивать коварство врага. Возможно, они просто решили не брать его на месте, надеясь, что он выведет их на штаб-квартиру ДАГ. Кайтемпи — не та организация, которая упустит такой случай, она лучше выждет, но зато потом накроет всех скопом.

Моури нервничал, непрестанно озирался, подозрительно смотрел на каждого входящего в автобус и пристально вглядывался — не преследует ли их какой-нибудь динокар с омерзительными типами.

Он пересаживался из автобуса в автобус, растворялся в шумных толпах универмагов, петлял какими-то заплеванными переулками, пока не удостоверился, что никакого хвоста за ним нет.

Придя домой, он, облегченно вздохнув, швырнул саквояж под кровать. Наставники в разведшколе не раз говорили о нервных перегрузках, и в самом деле — Моури била легкая дрожь.

Немного отдохнув, он спустился в магазин, купил целую коробку почтовых конвертов, бумагу и недорогую пишущую машинку. До самого утра Моури отстукивал на фирменных бланках Кайтемпи три лаконичные строчки:

Саллана — первый в длинном списке!

Возмездие ждет каждого!

Дирак Ангестун Гесепт.

Он мог не волноваться, что на корреспонденции останутся отпечатки пальцев — его пальцы следов не оставляли, и об этом позаботились на Земле.

Покончив с утомительной работой, Моури отправился в центральную библиотеку, где проторчал до полудня, выписывая адреса редакций газет и журналов, радио и телецентров, комиссариатов полиции и военных штабов, государственных и правительственных учреждений. Вечером, приклеив марки и надписав конверты, он разослал письма по адресам, сжег коробку и выбросил в реку саквояж и пишущую машинку. Что машинка?! Моури мог позволить себе сотни таких машинок. Чем больше их будет, тем забавнее: наверху лишний раз убедятся, что действует огромная политическая организация; Кайтемпи свихнется, но не догадается, что работал один-единственный человек.

На другой день Моури, под старым именем — Шир Агаван, арендовал динокар и с неделю колесил по окрестным деревням, селам, районным центрам, расклеивая агитационные листки.

Город и деревня — две совершенно разные вещи. На улицах города, среди бесчисленных прохожих затеряться проще простого, тогда как в деревне, где и так каждый человек на виду, незнакомец привлекает к себе особое внимание.

Моури играл на патологической любознательности сельских жителей. Стоило ему остановиться в какой-нибудь деревне, ватага мужланов обступала его дорогой сверкающий динокар, с интересом разглядывая редкую в их краях диковину. Между тем Моури незаметно выбирался из толпы и наклеивал листовку на какой-нибудь обветшалый забор или стену. Распространив таким образом более полутысячи прокламаций, Моури вернулся в Пертейн.

Не исключено, что полиция вдруг заинтересуется элегантным динокаром, разъезжающим по проселочным дорогам. Но Моури предусмотрел все — легавые пойдут по ложному следу: номер машины — ХС 17978 приведет их в агентство проката, оттуда — в отель, где проживал некто Шир Агаван, а Шир Агавана больше не существовало в природе.

Прошло ровно четыре недели, как Моури прибыл на Джеймек. У него не осталось ни одной листовки, ни одного мелка — закончилась фаза № 1. Моури приуныл. Он ничего не понимал: правительство упорно хранило молчание, ни слова ни о Саллане, ни о Дирак Ангестун Гесепт. Такое впечатление, что властям наплевать и на жужжание «осы», и на ее «укусы». Сейчас, оглядываясь назад, Моури думал о том, насколько бесполезной и глупой выглядит эта бумажная война, каким он оказался идиотом, поверив пылким речам Вулфа о целых армиях, парализованных одним мановением руки. Он лез из шкуры вон — и все напрасно, Кайтемпи и не собирается отвечать на его жалкие происки. Хотя бы что-нибудь, хоть малейший намек, что его старания не напрасны.

Моури был подавлен и озабочен. Он не представлял, что будет так тяжело. Ни товарища, ни друга; не с кем разделить опасность, не с кем поделиться мыслями, не с кем обмолвиться словом. Вот, что значит работать в одиночку. Он впал в депрессию и два дня провалялся в кровати.

На третьи сутки хандра сменилась чувством тревоги. Моури насторожился. Он вспомнил, что в разведшколе им не раз повторяли: «Будьте бдительны. Опасность обостряет чувства. Если вас что-то тревожит — прислушайтесь к себе, это — не последнее дело. Преступнику зачастую удается улизнуть благодаря внезапно прорезавшемуся шестому чувству. Страх — вот что движет преступником и, как правило, в экстремальных ситуациях никогда не подводит. Советуем доверять своим ощущениям, если не хотите раньше времени сыграть в ящик. Когда вдруг остро почувствуете, что ваша жизнь — на волоске, не ждите, пока вас обложат со всех сторон — бегите.»

Да, именно так говорили в разведшколе. Помнится, еще тогда ему пришла мысль о телепатии, о том, что остроглазая, саблезубая полицейская крыса, не способная думать ни о чем другом, кроме жертвы, своими вонючими мыслями буквально выдает себя с головой. Преступник словно чует этот запах, на него накатывает необъяснимый страх, и он стремится побыстрее унести ноги.