— Забыла тебе рассказать, как Октябрьский…

Серж поднял край одеяла, помогая мне улечься. Молча выслушал очередную байку о моем начальстве. Кивнул и спросил:

— Кэти, что препятствует нам пожениться?

Я тяжко вздохнула: ни сбить его, ни увести в сторону мне не удастся. Однажды я прыгала с парашютом. На вышку поднялась по своей воле, но вниз летела после пинка инструктора. Насладиться полетом мне не дали симптомы медвежьей болезни. Сейчас у меня так же тянуло в животе, инструктора не было, а прыгать — все равно придется.

— Я знаю, что ты.., шпион!

Если бы он удивился, вздрогнул, испугался, на худой конец! Ничего подобного, только чуть-чуть дрогнула бровь и слегка искривились губы, словно он собирался улыбнуться. Господи, значит, правда, значит, я не ошиблась. Боялась, отгоняла от себя подозрения, пряталась от фактов, и вот теперь все — расчесала, фурункул прорвало.

— Шпион — не очень звучит хорошо, — сказал Серж почти небрежно, — есть слово разведчик, например. Но с чего ты взяла?

С чего я взяла? В отличие от него меня трясло от возбуждения. С чего взяла? Да об этом говорили тысячи мелких и крупных деталей. Я все их перед ним и вывалила.

И то, что он говорит с акцентом, с совершенно не русскими интонациями, половину слов якобы «забыл», а во второй половине неправильно делает ударения. Он не знает, кто такая Алла Пугачева, он слыхом не слыхивал о большинстве наших артистов и не смотрел ни одного старого фильма. Он поддергивает брюки, когда садится, вытирает рот салфеткой, ест, пьет, сморкается — все не по-нашему. Кстати, насчет «сморкается». Он никогда этого не делает в нормальный носовой платок — только в разовые бумажные салфетки. У него вообще нет носовых платков!

— Кэти, но я родился за границей, учился там и потом много лет прожил далеко от России, — вяло оправдывался Серж.

— Ну и что? — Я почти кричала. — Тысячи людей работали за границей, но они не забыли, что картошку у нас продают облепленную грязью, а машины не тормозят, чтобы пропустить пешеходов. Я уж не говорю о том, что родная речь у них не хромает. Ты со своими приятелями общаешься по телефону на английском и испанском, трещишь за милую душу. А по-русски спотыкаешься на каждом шагу. Ты в словаре смотрел, что значит «карманник» — а это любому ребенку известно. Как и то, что «перекусить» означает покушать, а «косой» — это пьяный.

Плохо же тебя готовили! Как ты израильского министра обозвал? Подхвост! Вместо прохвост! А под хвост.., коту под хвост моя жизнь.., наша…

— Кэти, успокойся. — Серж принялся меня укачивать. — Только не плачь, пожалуйста. Э-э-э, не ставь глаза на мокрое место, — гордо похвастался он знанием русской фразеологии.

Я тихо застонала от отчаяния.

Серж ласково поглаживал мою голову и о чем-то размышлял. Волнуется, разоблаченный? Прикидывает, что со мной сделать?

— Кэти, ты оказалась невольно в ловушке своих мозгозаключений. Но я могу тебе помочь только в том случае, если ты согласишься стать моей женой.

— А в противном случае мозгозаключения, — последнее слово я произнесла ядовито, — что диктуют? Меня надо ликвидировать?

— Не смей говорить глупостей! — вспыхнул Серж. — Твоя безопасность мне дороже собственной, но я не могу рисковать жизнью других людей.

— Твоих сообщников?

— Называй их так, если хочешь. Ты выйдешь за меня замуж? Поверь, стоит тебе сказать «да», и все разрешится самым правильным образом.

— Серж, тебя посадят в тюрьму?

— Вряд ли. Кэти, я вынужден твердить, как попогайо, по-пу-гай, — поправился он, — выходи за меня замуж! Я тебя очень люблю. Я никогда и никого так не любил. Ты мне дороже солнца, жизни. Кэти, я не могу без тебя!

Вот! Стоило его разоблачить, так и слова любви посыпались. Но они только возмутили меня:

— Как ты можешь заниматься такими грязными делами: разнюхивать, выслеживать, воровать секреты и что там еще! Шпион, разведчик — один черт! Одинаково мерзко.

И Серж второй раз косвенно подтвердил свою вражескую сущность, устроив мне допрос:

— Кэти, представь, что ты на войне. Пошла бы ты в разведку с плохим человеком?

— Нет.

— А в мирное время стала бы шпионить за плохим человеком?

— Нет.

— Сделай из этого выводы. Кэти, все складывается не очень удачно. Этот наш разговор залез не вовремя. Завтра я должен уехать в командировку. Не хочу оставлять тебя в плохом самочувствии, но сделать ничего не могу, пока ты не ответишь согласием на семейную жизнь.

— В какую командировку ты едешь? Куда? На сколько?

— В Брюссель, — нехотя ответил Серж, — примерно на неделю.

— К своим?

— Да, естественно. А Рождество и Новый год я предлагаю тебе встретить в Париже. Париж в Рождество сказочно красив. Ты ведь там не была?

Серж умел ловко менять тему разговора.

Он всегда так поступал, когда речь заходила о его работе. И еще он мастерски поворачивал дело так, что я в итоге уговаривала его сделать то, чего он сам добивался. Но теперь меня не проведешь!

— Ни в какой Париж я не поеду! Командировка у него! Да нормальный человек о заграничной командировке за месяц всем рассказывает. И еще подробно живописует мытарства с визой. А ты с ночи на утро — мне в Брюссель по делу срочно!

— Верно, по делу и срочно.

— Серж, очень тебя прошу — сдайся властям! Я не могу жить по уши во вранье. Раньше — могла, а сейчас — не смогу. Тебя надолго посадят? Я тебе передачи буду посылать и на свидания ходить. Господи, как я не хочу с тобой расставаться!

— Кэти, ты выйдешь за меня замуж?

— А ты сдашься?

— Дьявол! Я начинаю потерять терпение. Мы ходим по кругу. Больше того, что сказал, я тебе не скажу. И жду твоего ответа.

— Когда мы учились в седьмом классе, в школу прислали нового учителя литературы. Молодого, после института, со стильной бородкой и в джинсах. Все девчонки с пятого по десятый класс дружно в него влюбились. Он факультатив вел по западной литературе — мест за партами не хватало. Он предлагал нам читать классические драмы Корнеля и Расина, на которых мы засыпали после первых же строк. Рассказывал об основном конфликте в литературе того времени — конфликте между гражданским долгом и личными чувствами. Мы слушали его и млели, а конфликт этот казался чушью собачьей. Но теперь я понимаю.., понимаю, что он есть.., что я в него вляпалась.., я не хочу предавать родину.., не хочу шпионить.., я тоже тебя.., ты мне нравишься.., я хочу с тобой.., я не могу с тобой…

Слезы, как водится, хлынули бурно и безудержно.

— О, Кэти, я знаю только один способ прекратить твои слезы, — прошептал Серж, отрывая меня от подушки и покрывая лицо поцелуями.

Что и говорить, способ был безотказный.

Утром Серж разбудил меня ни свет ни заря. За окном — сплошная темень, а он одет в пальто, на полу стоит чемодан.

— Мне пора, любимая, — сказал Серж, целуя на прощание. — Все будет хорошо.

Еще он напомнил, где лежат деньги, мне велел как следует питаться, а Рэю — хорошо себя вести. И ушел.

* * *

Говорят, нет ничего хуже, чем догонять и ждать. Догонять мне было некого, а вот ждать — да еще неизвестно чего, у моря погоды, — пришлось.

Правда, нынче я тосковала не одна. Печальный Рэй большую часть времени лежал в прихожей, мордой к входной двери, уткнув нос в ботинок Сержа. Когда нам приходилось совсем лихо, мы шли в квартиру Сержа и молча сидели там на диване. На комоде осталась только одна фотография его жены и дочери.

Я не просила, но Серж убрал остальные — заметил, что я упираюсь в них взглядом.

Мой портрет, кстати, ему не пришло в голову оформить в рамочку и поставить на видное место. С другой стороны, что же он галерею из дам сердца будет сооружать?

И сколько нас было?

Порыться в бумагах, найти снимки? Я ведь знаю, где они лежат — в нижнем ящике комода. Вдруг наткнусь на какое-нибудь шпионское оборудование или секретные бумаги?

И вообще это неприлично — рыться в чужих вещах. А вражескому агенту соблазнить честную российскую девушку прилично?

Фотографий было не десятки — сотни, целый чемодан. Лет за двадцать. Я рассматривала их несколько часов, и голова у меня пошла кругом. Я относилась к Сержу как к подарку небес, свалившемуся мне в руки, и всерьез не задумывалась над тем, что прежде он мог принадлежать кому-то другому.

А Серж до меня прожил целую жизнь.

Альбомы с детскими фотографиями пролистнула быстро. Как же, «родился, учился за границей» — ни одной детали из нашей жизни, сплошное импортное благополучие. С трудом узнала Сержа, выпускника какого-то университета, — в мантии и со смешной шапочкой средневекового алхимика на голове.

Те снимки, на которых он был молод, вызывали у меня странное чувство, даже не ревности, а обиды. Словно я отказывала ему в праве на молодость, словно он глупостями занимался, вместо того чтобы быть рядом со мной. И не важно, что я в это время лежала в колыбели с соской во рту или лепила куличики из песка.

Я всматривалась в мгновения чужой жизни, выхваченные щелчком фотоаппарата, обрезанные по краям, и пыталась понять, что за человек была жена Сержа. Вот она забирается на пирамиды, катается на водных лыжах, позирует с фужером в руках на каком-то приеме, сидит за рулем открытого спортивного автомобиля… Не красавица писаная, но миловидная, стройная, всегда стильно одетая и причесанная волосок к волоску. Понять по фотографиям: была Мария немногословной или болтливой, смешливой или сдержанной, волевой или истеричной — невозможно. Да это и не имело значения: плохое умирает с человеком, в памяти остается светлое.

Пусть бы она обладала всеми добродетелями мира — женщина, смерти которой я обязана тем, что встретилась с Сержем. Только бы он нас не сравнивал — тягаться с умершими никому не по силам.

После рождения дочери количество фотографий значительно возросло — они запечатлели ее во множестве снимков — от крохотного младенца до почти подростка.

Лидия была похожа на мать — тот же овал лица, разрез глаз — и неуловимо — на отца.

Я жадно всматривалась в снимки Сержа с дочерью — таким я его не знала. Умиротворение, гордость, нежность, умиление, то притворная серьезность, то неудержимая, до глуповатости, радость — он любил дочь так, как, наверное, не любил никого. И не сможет уже полюбить.

Неужели эта счастливая жизнь, с путешествиями, детскими праздниками, пикниками на берегу экзотического моря, семейными торжествами, оборвалась в одночасье? А если нет? Продолжается где-то, а он сюда засланный? Никогда не поверю, что Серж способен придумать смерть жены и дочери. Ему-то, наверное, и разрешили взять снимки, потому что близких уже нет в живых.

В прошлой (и в нынешней) жизни Серж был очень богат. По повторяющимся интерьерам можно было догадаться, что многие снимки были сделаны в их доме. Громадный особняк в какой-то теплой стране с пальмами и клумбами ярких цветов, открытый бассейн со столиками, тентами и лежаками вокруг, стеклянные веранды, выходящие в сад, прислуга в белых фартучках и пиджаках на заднем плане, дорогие автомобили…

Сколько ему должны платить за прозябание здесь? Или он бежал от горя, решил утопить его в нелегкой шпионской работе? А тут я подвернулась, влюбилась в него, нечаянно разоблачила, и ему пришлось делать мне предложение. Фиктивное, конечно.

Что я в сравнении с этими образчиками буржуазного благополучия? Моя квартира, работа, толкотня в метро, очереди на оптовых рынках, банки для консервирования на балконе, дешевенькие чулки, алюминиевые кастрюли, купленные еще мамой, мои друзья, живущие от зарплаты до зарплаты и покупающие фрукты только детям, да и то не часто…

Убрав фотографии, я свернулась клубочком на диване, который сохранял легкий запах Сержа, и тихо, без слез, оплакивала свою горькую долю. Потом задремала, так и не раздеваясь и не уходя полностью в сон. Ночью Рэй, спавший на полу рядом с диваном, тяжело и совсем по-человечьи вздыхал и постанывал. Ведь человека не могут посадить с тюрьму вместе с его собакой? Значит, Рэй останется со мной. И будет всю жизнь тосковать по Сержу. И я буду. Кажется, тоже всю жизнь. Замечательная перспектива.

* * *

Со времени отъезда Сержа прошло четыре тягучих и нудных дня. Самое противное состояние духа — это когда не знаешь, о чем думать. Похоже, то же самое я называла счастьем. Здесь нет противоречия. Почти все проявления человеческой психики дуалистичны. Один человек маниакально пунктуален, другой всюду опаздывает — две стороны одного и того же комплекса, как две стороны медали. В эйфории счастья я не могла придумать, о чем еще мечтать, а в пропасти отчаяния — о чем молиться.

Регулярно названивал Толик, как правило, слегка под градусом. Моим отповедям — не люблю, не звони, оставь в покое — он не верил. Я стала бросать трубку, лишь услышав его голос.

Навсегда сохраню доброе чувство к мальчикам, которые без взаимности были влюблены в меня в школе и в институте. Нечто схожее по умилительности я испытываю при мысли, что где-то (на Кавказе?) у меня есть единокровные, по отцу, братья и сестры. Но Толик с его пьяно-назойливыми атаками вызывал брезгливое раздражение.

Заявился ко мне домой. Не выставила только потому, что хотела расставить точки над всеми буквами алфавита.

Бухнулся на колени:

— Мучаюсь, не нахожу себе места. Жизнь потеряла все краски. Юленька, девочка моя, я люблю тебя так же безумно, как в первые дни…

Я слушала его и рассматривала свои руки.

Надо сменить крем. От постоянного мытья кожа сохнет, шелушится. Я не трачусь на косметику, но крем для рук приходится покупать килограммами.

— Что за мужик это был? Зачем он тебе? Мы были так счастливы! Что у тебя с ним общего?

— Все, — ответила я.

— Что — все? — не понял Толик.

— Мысли, желания, дыхание, постель, собака — все общее.

— Собака? — обескураженно переспросил Толик. — Я не могу в это поверить. Юленок, ты моя, моя! Я никому не могу тебя отдать!

— А продать?

Вообще-то не в моих правилах куражиться, но кто в этом не грешен!

— Как продать? За что?

— Задорого, Толик, — нервно рассмеялась я.

— Никогда! — патетично воскликнул он и вскочил на ноги, принялся расхаживать по комнате. — Нас с тобой связывает самое святое, самое лучшее, что может быть между мужчиной и женщиной!

Я думала про «самое лучшее…», что эта моя мысль, оказывается, позаимствована у Толика. Обидно.

— Значит, — хитро проворковала я, — мы с тобой почти семья?

— Да! — радостно откликнулся он. — Мы — больше чем семья!

— Тогда женись на мне.

— Как? То есть конечно. Но ты же понимаешь, я хочу, чтобы все было справедливо.

— И я, дружок, того же хочу. Вот мы сейчас набираем твой телефон, — я потянулась к трубке, — и говорим твоей жене, Чудиновой Ольге Яковлевне, что ты с ней разводишься, что мы пять лет втихую ее обманываем, а теперь решили все по справедливости.

Он с таким испугом выхватил у меня телефон, что я невольно расхохоталась.

— Насмехаешься? — возмутился Толик. — Как ты переменилась, Юлия! Что с тобой стало?

— Извини, пожалуйста, — искренне повинилась я. — Толик! В газетах и журналах разные знаменитые личности откровенничают, как по десятку раз женились и разводились, сохраняя со своими бывшими приятельские отношения: денег в нужде займут, цветочки на могилку принесут. Толик, давай и мы культурненько разойдемся? Я тебе букетики на могилку приносить буду.

«Могилка» Толика добила, но он еще вяло трепыхался: