— Я не привык, чтобы меня бабы бросали.

— Так сам брось! — воодушевилась я. — Заклейми и дверью хлопни, разрешаю.

Все-таки Толик чертовски привлекательный мужчина. Какая стать! Разворот плеч, посадка головы, а выражение оскорбленной добродетели на лице! Ох, наплачутся еще с ним бабы.

— Ты, Юля, действительно очень переменилась в последнее время.

— Так получилось, — болванчиком кивала я.

— Горько и тяжело мне в эту минуту!

— Крепись, — подбодрила я.

— Не перебивай меня!

— Хорошо.

В Толике умер великий артист. Он почти мастерски довел драматическую сцену до конца: вспомнил первые месяцы нашей безоблачной любви, рассказал о великом вдохновении, которое я ему дарила. Почти выдавил у меня слезу, да ошибочно упомянул об аборте:

— И в те печальные минуты я находил возможность быть рядом, чего бы мне это ни стоило.

Я смотрела на него во все глаза: неужели и это можно вспоминать с самолюбованием?

Толик мгновенно почувствовал, что реакция публики изменилась, и скомкал концовку:

— Я прощаюсь с тобой, Юля! Будь счастлива и не думай о том, что где-то истерзанная душа оплакивает твою жизнь и судьбу.

В приложении к его внешности патетические речи вовсе не звучали потешно — для других. Меня же, конечно, подмывало издевательски спародировать ломоносовский стиль Толика. Но я удержалась: если за ним не оставить последнего слова, будет еще долго морочить голову.

На прощание Толик церемонно поцеловал мне руку. Наверное, чувствовал себя помещиком, который совращенной крестьянке вольную выписывает: со двора ее не гонят, да самой неймется, блудные страсти одолели.

С другой стороны посмотреть: не появись Серж, сколько бы я еще под игом находилась и постылую дань выплачивала?

Поздно ночью меня разбудил звонок.

— Ой, Юлька! О-о-о-й! — выла в трубку Ира. — Ой, тако-о-е!

— Ирочка, что? Вася? С сыном что-то стряслось? — всполошилась я.

— Не-е-е-т. Пе-е-е-тя. Ой, а-а-а!

— Ну, успокойся. Он жив? Он в больнице? Инфаркт? Инсульт?

— Ой, не-е-е-т.

— Да перестань ты плакать, объясни толком.

— Я уже три часа, — Ира шумно потянула носом, — рыдаю. Ой, он нас бросил.

— Куда бросил? — умно спросила я, по-прежнему ничего не понимая.

— Он уше-е-е-ел. Дверью ка-а-ак хлопнул! Ой, что теперь будет!

— Пойди умойся, высморкайся — и расскажешь мне толком.

Но даже слегка успокоившаяся Ира ничего вразумительного объяснить не могла.

— Почему он ушел? — спрашиваю.

— Потому что я попросила его вынести мусорное ведро.

— Ирка, что ты несешь? Кто бросает жену из-за того, что она просит выкинуть мусор?

— Я тебе клянусь. Я ему: «Петь, вынеси ведро». А он мне: «Как ты мне надоела, не могу больше, ухожу к матери, не звони, рыбок не забудь кормить, жизнь мне испортила, с Васькой сам поговорю, пусть не забывает Приветика выгуливать, где чемодан, ты настоящая вампирша, за квартиру я заплатил, неси мои рубашки чистые с балкона».

Юля, что теперь будет? Юля, за что? Юль, разве я вампирша? Юля, я ничего не понимаю. Юля, ты съезди к нему, хорошо? Юль, ты с ним поговори, он у родителей своих на «Соколе». Ты его спроси, ты ему скажи, что я бе-е-ез не-е-его не могу! — Ира опять заплакала.

— Конечно, съезжу и поговорю, успокойся. Ты Васю напугаешь. Где он сейчас? Он вашу ссору слышал?

— Спит. Не слышал. Мы шепотом. Как две кобры. Это Пе-е-е-тя кобра, я ему всю молодость, всю жизнь… А-а-а! Юлька, я его домой хочу. Юль, я его так люблю, сама буду мусор выносить, хоть каждый час.

Несколько минут я успокаивала Иру, говорила о нервных срывах и реактивных психозах, которые случаются с нормальными людьми, в том числе и с верными мужьями.

Хотя более всего мне хотелось обругать последними словами Петра — обидчика моей подруги. Как он мог бросить Ирку, милую, добрую, взбалмошную толстушку? Свои проклятия я сдерживала и, напротив, говорила о Пете почтительно и снисходительно, как о капризном больном. Это было именно то, что желала услышать Ира. Она успокоилась, похвалила меня на прощание: «Какая ты умная, Юлька!» — и еще раз взяла обещание увидеться с Петром.

Я долго не могла уснуть. В голове не укладывалось — у Ирки серьезные конфликты с мужем. В семье Бабановых, как мне казалось, царила полная гармония, основанная на такой же полной противоположности мужа и жены. Петя — двухметровый красавец, косая сажень в плечах, русые волосы и бородка, настоящий Илья Муромец.

Ира — маленькая, пухленькая, но подвижная и юркая. Он спокоен, рассудителен, немногословен, Ира трещит не останавливаясь, сначала говорит, потом думает, что сказала, потом соображает, что сказала не то, что думала, и опять говорит. Петя жену не слушает — он наизусть знает содержимое ее мозгов.

Наше, мое и Пети, отношение к Ирине чем-то похоже: мы обращаемся с ней снисходительно-командно-покровительственно.

И эксплуатируем ее доброе сердце на полную катушку. О Пете говорить нечего — живет как у Христа за пазухой. Но и я в стороне не остаюсь. Потеряла сережку мамину — Ирина перетрясла мою квартиру, нашла в складке обивки дивана. Выискала для моей больничной униформы мягкий отбеливатель, не портящий ткани. В прежние годы, когда все было в дефиците, Ирина часами простаивала в очередях, чтобы купить мне зимние сапоги или джинсы, кальмаров или зефир в шоколаде. Подруга периодически с косметичкой в руках совершает атаки на мою физиономию — хочет красоту мою довести до неземного совершенства. Но тут я стою намертво — никакой боевой раскраски.

Серж, кстати, это отметил. Как-то сказал мне:

— Кэти, ты совсем не пользуешься косметикой. Хотя вначале мне показалось, что, наоборот, ты очень умело ее применяешь. Я никогда не встречал женщины, которая не красила бы губы и не посыпала бы лицо порошком.

— Пудрой. Я пользуюсь кремом, а губы крашу бесцветной гигиенической помадой с глицерином. А косметику и правда не люблю.

Я рассказала Сержу, что в детстве мы жили в большой коммунальной квартире на Преображенке. Мне и Ире было лет по двенадцать, а нашей соседке Ольге — около двадцати. Каждый вечер, готовясь к свиданию, Ольга усаживалась перед зеркалом и начинала священнодействовать. Мы с Иркой наблюдали. Ольга брала карандаши и кисточки и разрисовывала лицо. Плевала в коробочку с тушью, елозила в ней щеточкой и красила ресницы. Наводила ядовитые зеленые или голубые тени на веках. Красным карандашом обводила контур губ, потом закрашивала их помадой, а сверху жирно мазала блеском. На обычный крем наносился тональный, слегка коричневый, потом — сухая пудра, потом — румяна.

Когда Ольга возвращалась вечером со свидания, все это смывалось с использованием жирного крема и ваты — умываться мылом нельзя, кожа испортится. Тампоны ваты, на которых оставалась стертая с лица краска, были отвратительного цвета: черные — с тушью, коричневые — с пудрой, синие или зеленые — с тенями.

Ирину макияжные процедуры завораживали, ей не терпелось самой поскорее начать краситься, что она потихоньку от родителей и делала. На сэкономленные от обедов деньги покупала косметику и тайком красилась в подъезде. У меня же боевая раскраска вызывала стойкое отвращение. Во-первых, унизительно с помощью акварельных ухищрений делать себя краше, чем ты есть на самом деле. Для кого? Для мальчиков? А почему они для нас физиономии не разрисовывают? Во-вторых, все эти карандашики и кисточки, баночки и тюбики напоминали орудия живописца, то есть, предназначались для предметов неодушевленных — чистых полотен, а я себя числила в личностях высокодуховных. Но самое большое отвращение у меня вызывали те самые ватки со смытой краской. По доброй воле слой грязи на лице носить?

— Ты ведь и волосы не красишь, Кэти, — сказал тогда Серж, — а вначале я думал, что ты делаешь это с большим мастерством.

— Конечно, не крашу. Если лень нос напудрить, то уж волокита с покраской волос совсем не по мне. Я, к твоему сведению, мутантка — ошибка в игре природы. По законам генетики, у человека не могут так разительно отличаться цвет бровей, ресниц и волос на голове, как у меня. Поэтому — берегись: от нас, мутантов, всякого ожидать можно.

— Кэти — ты самая счастливая ошибка природы, — заверил Серж.

Думала об Ирине, но незаметно вернулась к Сержу — мои мысли тянутся к нему, как металлические стружки к магниту. А Иришка, наверное, все еще плачет, размазывает ладошкой слезы по щекам, хлюпает красным распухшим носом. Она боится плакать в голос, чтобы не испугать сына, давится слезами, и у нее дрожат грудь и живот, сотрясаемые задавленным рыданием.

Сон начинал одолевать меня, и я видела странную картину. Все люди разделены на пары: я и Серж, Ира и Петя, мама и «лицо кавказской принадлежности», тетушка и ее выгнанный муж, Толик и его жена… Потом двойки превращаются в тройки, в треугольники: ко мне тянет руки Толик, Сержа держат в плену воспоминания о жене, Петя смотрит в сторону, Октябрьский безбожно заигрывает с новой анестезиологом. Треугольники соединяются в причудливые многоугольники, сторонами в котором служат человеческие руки. И вот уже замысловатая сеть покрыла земной шар, все люди оказываются связанными друг с другом. Умершие выпадают из этой сети, но на их месте появляются другие люди, руки которых закрывают прореху. Паутина все время движется, колышется. Кто-то рвет ее, бросает свою пару, кто-то сильно растягивает, как Петя, отъехавший от семьи. На наш с Сержем узелок в паутине мне захотелось капнуть клеем, чтобы закрепить его намертво. Так удерживают порванную петлю на чулке — склеившись, она не ползет дальше.

Остаток сна, который я запомнила, уже никакой философии и картины мира не представлял — мне снились колготки, которые я неустанно латаю.

* * *

Мой рабочий день заканчивается в пять часов. Ехать на «Сокол» к Пете еще рано.

Я получила зарплату и решила поправить свой гардероб, поехала в ЦУМ. Моя специальность, к счастью, не требует разнообразия нарядов. Большей частью я хожу в джинсах и свитерах, приезжая в больницу, переодеваюсь в халат или брючки с блузкой. Сержу, наверное, уже претит видеть меня в подростковой одежде. Я решила купить себе юбку.

Центральный универмаг Москвы блистал чистотой, богатыми прилавками, смазливенькими продавщицами и наводил на мысль о близком финансовом крахе — покупателей по пальцам пересчитать. Неудивительно — цены крокодильи. Я обошла прилавки с парфюмерией на первом этаже и отмела мысль купить здесь крем для рук.

Тот, что был необходим, стоил на двадцать рублей дороже, чем на рынке у метро или в подземном переходе.

Я шла к эскалатору и невольно задержалась у витрин с подарками для мужчин.

Прежде в наших магазинах не было подобной роскоши — материальных свидетельств жизни, в которой вещи покупаются не из-за их практической ценности, а по прихоти и желанию побаловать избранника.

Инкрустированные ножи, клинки и сабли в ажурных ножнах, старинные пистолеты, серебряные бритвенные станки с позолотой, ряды дорожных несессеров, саквояжи с игральными принадлежностями — картами, шахматами, костями. Кожаные ремни по цене чемодана, замысловатые курительные трубки, швейцарские перочинные ножи. Набор батистовых носовых платков стоил дороже комплекта постельного белья. На портфелях стояла цена, в которой с ходу трудно было сосчитать нули.

Сама себе я напоминала персонаж из фильма, обличающего гримасы капитализма, — девушка у витрины с тоской смотрит на недоступную ей роскошь. Хотя почему недоступную? Я получила восемьсот рублей. На швейцарский ножичек с двумя лезвиями вполне хватит. Нет, дарить ножи — дурная примета. Что еще мы можем себе позволить?

Несессер? Если Сержа посадят в тюрьму, несессер может пригодиться. В изящном кожаном футляре чего только не было: предметы для бритья, маникюрные принадлежности, зубная щетка, рожок для обуви, в отдельном кармашке — бархотка для полировки ботинок, ножницы с шариками на концах для подстригания волосиков в носу — словом, все необходимое человеку в заключении.

Но моя заработная плата не тянула и на половину стоимости большого несессера, а ограничиваться маленьким, только с бритвенным станком и маникюрными пилочками, обидно.

Мой взгляд остановился на батарее фляжек. Высокие, низкие, плоские и пузатые, стальные блестящие, рифленые, затянутые в кожу или клетчатую шотландку, со специальными зажимами, фиксирующими крышку, — они меня очаровали. Фляжка средних размеров, вмещающая меньше стакана жидкости, стоила шестьсот рублей.

— Отличный подарок, — одобрила мой выбор продавщица. — Мужчинам они очень нравятся. Видите, фляжка специально выгнута, чтобы удобнее было носить во внутреннем кармане. И пуля не пробьет, — пошутила она.

От этого замечания я вздрогнула, уронила фляжку, едва не разбив стеклянный прилавок. Девушка сочувственно посмотрела на меня — решила, что покупаю подарок киллеру.

— На последнем этаже у нас граверная мастерская, — сказала она. — Можете надпись сделать на память.

Одна буква в надписи стоила пять рублей.

Хватит сорить деньгами, ограничусь одним словом. Попросила гравера написать внизу, на вогнутой стороне фляжки, мелкими, почти незаметными буквами: «Дорогому!»

Вот и поправила гардеробчик: вместо юбки несу в сумке фляжку, которую еще неизвестно, придется ли вручать. Останется как память — то ли любви, то ли моему транжирству.

К Бабановым я все-таки приехала рано.

Петя еще не пришел. Дома были его родители — Григорий Петрович и Екатерина Игоревна. Они ко мне замечательно относились. Екатерина Игоревна не раз давала понять, что предпочла бы видеть в качестве невестки меня, а не Ирину. Моя подруга обижалась, но я успокаивала ее: окажись я женой Пети, Екатерина Игоревна с тяжелыми вздохами сожаления смотрела бы на Иру.

Григорий Петрович работал профессиональным руководителем общественных организаций. В разное время возглавлял отделения ДОСААФ и Общества спасения на водах, спортивных союзов и дружбы с зарубежными странами. Нужда в солидных начальниках его склада не пропала и в наши дни, только теперь организации именовались фондами.

Когда Васю спрашивали, кто по профессии его дедушка, он так и отвечал — начальник.

Определение точное: Григорий Петрович был воплощением солидности, бюрократической основательности и с первого взгляда вызывал почтение и трепет.

Если у Григория Петровича, в свою очередь, интересовались, где трудится его супруга, не вдаваясь в подробности, он бросал: «В правительстве». Екатерина Игоревна «в правительстве» точила карандаши и расставляла их по стаканчикам.

Ирина, ясное дело, не могла не любить того или тех, кто был дорог ее мужу. Но свекор и свекровь не спешили слиться с Ириной в безумном обожании Пети. Они держали дистанцию, которую Ирка с тупым добросердечным упорством норовила сократить. Случись что-нибудь с родителями Пети, лучшей сиделки, чем она, было бы не найти.

Но Екатерина Игоревна и Григорий Петрович, которым еще не исполнилось и шестидесяти, чувствовали себя хорошо, работали и заботились друг о друге весьма трогательно.

Внешне они смотрелись парой воркующих старых попугайчиков, а рвали ли друг у друга перья наедине — неизвестно.

Хотя я сразу заявила о причине своего визита: «Мне звонила Ира и просила поговорить с Петей», — мы не обсуждали проблемы ребят. Но по взглядам, которыми обменивались Григорий Петрович и Екатерина Игоревна, можно было догадаться, что семейные неурядицы сына вызывают не столько тревогу, сколько щекочущее нервы любопытство.

За чаем (от ужина я отказалась, потому что Бабановы уже отужинали) мы говорили о здоровье Григория Петровича. Ему необходима была операция по удалению аденомы простаты. Екатерина Игоревна не могла решить, что лучше: задействовать старые связи и положить его в кремлевскую больницу или прооперировать у меня в отделении, «под наблюдением своего врача».

Петя пришел около восьми вечера, как выражается моя тетушка, «под мухой на рогах». Он не был пьян, лишь слегка навеселе.

Я никогда не признавалась Ире, но после принятия спиртного ее муж, потеряв обычную анемичность, становился общительнее и поэтому привлекательнее.

— Посол для переговоров прибыл! — поздоровался со мной Петя.

Его родители ушмыгнули в комнату, мы остались на кухне. Петя стал уговаривать меня раздавить с ним бутылочку водки. Он достал банку с маринованными маслятами и вывалил их в глубокую тарелку. Петя не признавал буржуинских коктейлей. Водку нужно пить холодной, когда она тянется жидким стеклом. Заполнив рюмочку, дождаться, пока она покроется легким инеем, приготовить закуску — соленый огурчик, селедку или грибок на кончике вилки, — запрокинуть рюмку в рот, выдержать короткую паузу и смачно закусить. Все это он проделал в одиночестве, я пить водку отказалась.

— Ну, спрашивай, — позволил Петя, жуя грибок.

— Ты мои вопросы знаешь наперед. Петя, почему?

— Отвечать коротко или развернуто? Пожалуй, начнем с короткого варианта. Она — паучиха. Сплела сеть и душит.

— Весь мир покрыт сетью, — вспомнила я свой сон накануне.

Петя удивительно быстро понял меня.

— Верно, — согласился он, — но моя локальная сеть здорово смахивает на мешковину. Юлька, я в мешке, со связанными ногами, наружу одна башка торчит. Прихожу домой, мне тут же — бац мешок на голову, то есть на ноги.

— Ира тебя любит.

— Не спорю. — Петя стал наливать вторую рюмку. — Выпьешь? Нет, ну смотри. Не бойся, я не окосею, на мою массу требуется цистерна спирта. О чем мы? Сейчас, — он опрокинул рюмку, — хороша, чертовка. Любит, конечно. Это выражается в неустанной заботе о моем желудке. А мне все равно, чем питаться, главное, чтобы много. Я ей тысячу раз говорил. Но нет! Ежедневный подвиг на кухне — ее будни. Наварит, напечет, нажарит, мечет передо мной на стол, потом усядется напротив, щечки кулачком подопрет и смотрит с ожиданием. Ждет. Юлька, чего она ждет? Что тресну от ее стряпни? Любит! Тиранка! Стоит мне прилечь на диван с газетой, тут же тысяча дел обнаруживается — Петя, почини утюг; Петя, кран течет; Петя, проверь у сына уроки; Петя, послушай, как я сегодня картошку покупала.

Первая заповедь психолога: человеку важнее выговориться, чем получить совет. Я слушала Петю не перебивая.

— Понимаешь, чтобы чувствовать себя спокойно, Ирка должна все время меня теребить, лезть ко мне со своими идиотскими вопросами и разговорами. Паучиха! Ладно бы, говорила о чем-то толковом или интересном. Нет, одни сплетни. Она же тупая как валенок. Юль, ты когда-нибудь видела у нее в руках книгу? Нет. Я тоже — нет. Была пэтэушницей, пэтэушницей и осталась. Даром что институт заочно окончила. Да как окончила! Она же ни одного учебника в глаза не видела. Как только начиналась сессия, главной заботой у Ирки было выяснить, какой преподаватель сколько берет за экзамены или за зачеты. В дипломе у нее не оценки, а взятки проставлены.

Кое-как окончив восьмой класс, Ира поступила в швейное ПТУ. Там она продвинулась не столько в учебе, сколько в общественной работе, ее оставили в ПТУ мастером. Теперь Ира преподавала в том же училище какую-то специальную дисциплину, что-то связанное с сортами тканей.

Шила она плоховато, не было у нее к портняжничеству способностей. Зато поваром была великолепным. Продукты для нее — как мрамор или гипс у скульптора — материал для творчества. Надо было ей поступать в свое время в кулинарное ПТУ. Но что сейчас об этом говорить?

Я молча слушала, как Петя обвиняет мою лучшую подругу и свою жену. Все, что он говорил, было истинной правдой и в то же время не соответствовало действительности.