— Очень хорошо, что у тебя, Юля, появилась собака, — проговорила тетушка, настороженно рассматривая Рэя. — Теперь, когда ты одна дома, я могу не волноваться.

— Будем завтракать? — предложила я.

— Нет, Кэти, — отказался Серж. — Мне нужно отъехать по делам и одновременно купить корм Рэю. Мы увидимся вечером, хорошо, Кэти?

Что я могла ответить? Конечно, хорошо.

Началось. Тетушка выжила его из моего дома на весь выходной.

— О чем она с тобой говорила? — спросила я Сержа в комнате, куда он отправился завершать свой туалет.

— Я думаю, Капитолина Степановна тебе подробно все изложит, — уклонился он от ответа. — Я позвоню, когда вернусь. Рэя забрать?

— Нет. — Я отрицательно покачала головой.

Пусть у меня останется живой залог.

— Что ты ему наговорила? — набросилась я на тетушку, едва за Сержем закрылась дверь.

Тетушка как будто не услышала вопроса, она продолжала рассматривать собаку, которая, в свою очередь, стерегла ее, сидя на расстоянии метра.

— Она чистоплотная? — спросила тетя Капа. — Почему с нее течет?

Сосульки на бороде Рэя подтаяли, и с них капало на пол.

— Вполне чистоплотная. О чем ты говорила с Сержем?

— Пса зовут Серж?

— Нет, Сержем зовут.., не важно. О чем ты говорила с Александром, я тебя спрашиваю?

— Я спросила о его намерениях. Собирается ли он жениться на тебе.

— Зачем? — простонала я. — Зачем ты вмешиваешься в мою жизнь? Кто тебя просил?

— Если бы я не вмешивалась в твою жизнь, — парировала тетя, — ты бы никогда не поступила в институт и не работала бы в приличной клинике. Моня сказал мне, что заведующий отделением тобою доволен.

— Это совсем другое! Это моя личная жизнь!

— Я никогда не вмешиваюсь в твою личную жизнь, то есть непосредственно в интимные отношения. — (Вмешательством в личную жизнь тетушка считала подглядывание в спальню.) — Но я вправе выяснить, как человек к тебе относится, не нанесет ли он тебе вреда. В свое время Анатолий на подобный прямо поставленный вопрос заюлил, как уж на сковородке.

— А Серж? То есть Александр? — невольно вырвалось у меня.

— Можешь не нервничать, Александр собирается сделать тебе предложение.

— Что он собирается? Какое еще предложение? Ты его вынудила?

— Ничего подобного. Он сказал, что был бы счастлив жениться на тебе, хотя его смущает разница в возрасте.

— Расскажи подробнее, слово в слово, что он сказал, — нервно рассмеялась я.

— Ему сорок восемь лет, а тебе — двадцать восемь. Теоретически он годится тебе в отцы.

— Зато практически годится совсем для другого, — буркнула я. — Что он еще сказал?

— У него хорошая наследственность, — рассуждала тетушка. — Отец прожил до девяноста трех лет, а его, Александра, родил в шестьдесят. Так что на этот счет можно не волноваться.

— Ты расспрашивала о родственниках? — возмутилась я.

— Конечно. Не могу же я отдать тебя за кого попало. У них в роду не было хронических больных и умалишенных.

— Зато у нас будут! — в сердцах воскликнула я. — Ты еще бы ему направление на анализы дала! Диспансеризацию заставила пройти!

— Думаешь, согласится? — совершенно серьезно спросила тетушка.

— Как я теперь посмотрю ему в лицо?

— Обыкновенно, — пожала она плечами. — Ты нас прервала, и я не успела обсудить важный момент. У тебя — однокомнатная квартира, у него — тоже, у меня — двухкомнатная…

— Ты выясняла жилищные условия? — простонала я.

— Естественно. Не перебивай меня. Думаю, нужно сделать обмен и съехаться в хорошую квартиру в центре. Я пока в силах и могла бы ухаживать за вашими детьми. Тебе бы не пришлось бросать работу.

Жить с моей тетушкой, пока она вздраве, дай бог ей долгих лет?! Ни за какие коврижки! От нее собственный сын и невестка сбежали за океан.

— Ой, тетя, ну что ты наделала? Какие обмены? Послушай, — мне вдруг пришло в голову, что поток информации мог быть не только односторонним, — а С… Александр, он обо мне что-нибудь спрашивал?

— Не успел, — честно призналась тетушка. — Кстати, почему он называет тебя кошачьей кличкой?

— Ну почему кошачьей? — вяло отмахнулась я.

— По телевидению рекламируют кошачью еду. Как там? «Китти-Кэт». Впрочем, это ваше дело, как друг друга называть.

Тетя Капа еще некоторое время рассуждала по поводу моей дальнейшей жизни, строила планы и давала мне советы. Я ее почти не слушала, молча кивала в ответ. Ну надо же испортить такую малину!

Мне хотелось кричать на тетушку, топать ногами. Выдать ей по первое число! Ты, тетя Капа, живешь по усвоенному в младших классах моральному кодексу строителя коммунизма. Плюс этические нормы тургеневских барышень — это из старших классов. Все! Дальше твое развитие не пошло. Ты неустанно, из года в год, портишь личную жизнь себе и близким. Выставила за порог мужа, потому что он подхватил в санатории «болезнь, передающуюся половым путем». Разлучила маму с моим отцом:

«Почему не женитесь? Ах, у вас семья в Сухуми! На рынке мандаринами торгуете? Площадь в Москве потребовалась? Не позволю унижать мою сестру! Убирайтесь прочь! Мы сами воспитаем ребенка! У вас нет прописки! Я милицию вызову. Сестричка, не плачь, его ноги здесь больше не будет! Спекулянт!»

Ты обрекла на безотцовщину меня и Женю, своего сына, на одиночество — себя и маму. Фанатичка! Хлебом не корми, дай людей повоспитывать. Макаренко по тебе плачет, Сухомлинский в гробу переворачивается.

Меня распирало: внутренний обличительный монолог рвался наружу. Но на выходе стоял прочный фильтр: тетушка — твой самый близкий человек, она тебя воспитала, любит беззаветно, и смысл ее нынешнего бытия целиком сосредоточен на твоих интересах; ты не можешь ее изменить, а обидеть можешь — легко.

Словом, обозвав себя мысленно дурой неблагодарной, я в итоге проблеяла:

— Те-тетечка Капочка! Я очень тебя люблю.

Тетушка восприняла мое признание по-своему. Поскольку в этот момент она как раз обнаружила отсутствие хлеба в моем доме, то провела инструкцию о предотвращении подобных нарушений:

— Запасной батон следует держать в морозильной камере. Обязательно в двух полиэтиленовых пакетах! В случае необходимости — достать, разморозить и слегка прогреть в духовке. Я читала, что можно использовать микроволновую печь, она у тебя есть.

И только затем она отреагировала на мой душевный порыв:

— Благодаришь меня за разговор с Александром, девочка? Не беспокойся: пока я жива, о твоей судьбе есть кому позаботиться.

Из моего горла вырвался булькающий звук, который при желании можно было принять за стон признательности, хотя он обозначал вопль отчаяния.

* * *

Когда тетя ушла, в нервном ожидании вестей от Сержа я предалась давно забытому делу — наведению порядка в безукоризненно чистой квартире. Зубной щеткой вымыла микроскопическую грязь из щелочек на кухонной плите, тщательно пропылесосила каждую книгу в книжном шкафу, тампоном со спиртом протерла электрические шнуры всех приборов и аппаратов. Принесла с балкона пустые банки и перемыла их с такой тщательностью, словно собиралась хранить в них лекарственные растворы, а не вернуть обратно на балкон.

В тот момент, когда Серж, наконец, позвонил, я собиралась заново отутюжить постельное белье. Серж сказал, что ждет меня на ужин.

— Сначала выгуляю Рэя, — предупредила я.

Несколько часов я мысленно занималась тем, что планировала нашу встречу, но лишь она реально приблизилась — трусливо запросила передышку.

Тропинки, утром занесенные снегом, уже утоптали, идти было легко. Рэй, чувствуя мое настроение, не пытался дурачиться, мирно трусил впереди.

Бедная голова моя трещала от раздираемых противоречий: я не хочу выходить замуж за Сержа, но обидно, если он тоже не стремится жениться; хорошо бы все оставить как прежде, но после тетушкиной атаки на наш уютный домик требуется ремонт; исправлять идеальную конструкцию — это ли не верх человеческой глупости?

Я пыталась найти решение, эксплуатируя лучшие качества своей благородной натуры, но в итоге скатилась к тому, что диктовал подленький эгоизм. Буду все валить на чик-чирикнутую тетушку. И еще. Постараюсь быстренько расправиться с неприятной темой. Два притопа, три прихлопа — и нырк под одеяло. Главное, дать Сержу понять, что я девушка честная — вот, карманы проверьте, нет в них удавки, на которой вас в ЗАГС поволокут.

— Рэй! — позвала я. — Домой! Кругом марш! Мальчик, ты на моей стороне? Ага, так я тебе и поверила, подлиза.

В квартире Сержа пахло жареным мясом. Он приготовил отбивные из телятины и овощное рагу с кисло-сладким китайским соусом. На десерт — ванильное мороженое с клубникой. Ягоды и летние фрукты в зимнюю пору ассоциируются у меня с украденным детством. Я хорошо помню, как необыкновенно пахли и были вкусны первые клубника и черешня, сливы и виноград, дыни и арбузы. Теперь они круглый год на прилавках — и нет детского откровения первовкусия.

— Но почему не было фруктов зимой? — спросил Серж, выслушав мои воспоминания о счастливом детстве. — Детям нужны витамины независимо от времени года.

Я неопределенно махнула рукой. При желании вопрос Сержа можно было трактовать как осуждение режима, обрекающего подрастающее поколение на авитаминоз.

Я старательно находила в его речах подтекст, которого не существовало. Амнезией, то есть потерей памяти, Серж не страдал. На самом деле он… Стоп! Не буду отвлекаться от развития действия, ведь далее все станет ясно. Поужинав, мы посмотрели выпуск новостей по телевизору. Обсудили арабо-израильский конфликт. Ни словом не обмолвились о его разговоре с тетушкой. Серж вел себя так, словно никакого разговора и не случилось. Для меня самым разумным было последовать его примеру. Но кто сказал, что я умная женщина? Могу советовать — не чешите прыщик, быстрей пройдет — но сама справиться с зудом не в силах.

Прервав рассуждения Сержа о положении на Ближнем Востоке, я совершенно не к месту брякнула:

— Не обращай внимания на заявления моей тети Капы, пожалуйста.

— Почему?

Серж спросил так быстро, словно ждал отмашки с моей стороны начать беседу на щепетильную тему.

— Тетя Капа — прекрасный человек, но есть одна беда — она все знает. Люди мечутся, страдают, изучают, исследуют, пишут поэмы, романы, диссертации — хотят понять, найти смысл вещей и чувств, а она знает ответы на все вопросы. Кто-то уходит в скит, шагает из окна на десятом этаже, бьет начальство по лицу и колотит о стены дорогой сервиз — а она все знает.

Понимаешь? Все! Как надо дружить и любить, как воспитывать детей и ухаживать за стариками, хранить хлеб в морозильнике и мариновать овощи. Я люблю свою тетю, но я не могу нести ответственности за ее ортодоксальное всезнайство.

— Надо понимать это так, что ты не хочешь выходить за меня замуж?

Он спросил ровным голосом, но лицо его по шкале гнева «добралось» до пяти баллов, а потом вдруг «упало» за нулевую отметку — в подавленную растерянность.

— Моя тетя…

Я твердила заученную роль неблагодарной племянницы, делая вид, что не услышала прямо поставленного вопроса. Серж не перебивал, только глаза закрыл. А когда открыл, выражение лица его соответствовало нулю — эмоциональному равновесию. Я облегченно вздохнула, перевела дух (нелегкое это занятие — хаять дорогого человека) и, действуя по плану (нырк под одеяло), сказала:

— Уже поздно, вставай с дивана, я постелю.

Серж поднялся, помог приготовить к ночи ложе — хоть и не семейное, но счастливое. До спасительного «нырк» оставалось совсем немного, когда Серж взял в ладони мое лицо, вбуравился взглядом в мои зрачки и, не спрашивая, а утверждая, заявил:

— Я слишком стар для тебя.

— Что за глупости ты несешь! — пылко возразила я.

— У меня ужасный характер. Я часто злюсь и гневаюсь.

— Ты никогда не гневаешься понапрасну.

Человека, который так владеет собой, еще поискать надо.

— Я слишком много пью коктейлей с виски и ромом.

— Если бы все мужики пили столько, наркологи лишились бы работы.

Через некоторое время я, уже освобожденная от захвата и уложенная на подушки, превозносила Сержа до небес и расхваливала по всем статьям. Поток моего красноречия захлебнулся на вопросе:

— Почему же, Кэти, ты не хочешь стать женой такой идеальной личности?

— Хочу, но… Ты сам знаешь, не заставляй меня об этом говорить. — Я едва удерживалась, чтобы не заелозить на спине: уютная постель превратилась в раскаленную печь.

— Не имею ни малейшего понятия.

— Серж, я все знаю, я догадалась!

— О чем?

— Не спрашивай меня, я все знаю.

— Поделись, если это меня касается.

Все! Вот он, крах. Конец моего счастья, момент истины, пропади она пропадом!

— Зубы забыла почистить. — Я вскочила и бросилась в ванную.

Челюсти — не кухонная плита, эмаль грозила сойти с зубов от усиленной обработки.

Я тянула время, рассматривая себя в зеркале, и не видела из-за волнения отражения.

Сама толкала мужика к пропасти, а когда он завис над ней, более всего желаю дать деру.

Вернулась в комнату притворно оживленная, защебетала: