— Как если бы я, вроде тех артистов, показала своим сослуживцам голую задницу!

Изумленный Серж пробормотал что-то о непостижимой логике нашего бытия, но от своего не отступил. Принялся донимать меня просьбами освоить «шоферствование».

— И в какой машине я буду «шоферствовать»?

— В моем «ниссане», если он тебя устраивает. Но можно купить и другую, только, мне кажется, все-таки лучше, чтобы это тоже был автомат коробки передач.

Серж вынудил меня записаться на водительские курсы, но я их посещала с тем же успехом, с которым мы путешествовали по Подмосковью.

Любимый мужчина при близком рассмотрении (читай — сожительстве) оказался патологическим транжирой. Он никогда не приходил с работы с пустыми руками. Мой холодильник был забит дарами моря: консервированными и замороженными мидиями, креветками, омарами, осьминогами. Как я их ни люблю, но поглотить все было немыслимо. Фрукты, сладости, дорогое вино — Серж всегда заявлялся нагруженный множеством пакетов. Моя хозяйственная рачительность страдала от необходимости выбрасывать новые пакеты, потому что Серж наотрез отказывался брать с собой на работу вчерашние пластиковые сумки. Но я пресекла его попытки превратить жилище в кладбищенский колумбарий: один цветок — не более, в противном случае сама пойду торговать букетами, которые он дарит, еще и в прибыли окажусь. После этого заявления Серж внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Кэти, я не знаю, как деликатнее выразиться, но когда тебе нужны деньги, ты всегда их можешь брать вот в этом ящике, — он показал на комод, — в любом потребном тебе количестве.

— Ты берешь меня на «потребное» содержание?

— Если это так называется и звучит не обидно, то — да.

Мне срочно требовались деньги на новое зимнее пальто. Старенькая дубленка протерлась, залоснилась. Чистка ее стоила половину цены за новую. Но у меня и этих денег не было.

— Напрасно подозреваешь меня в деликатности, — сказала я. — Такую корыстную и пронырливую особу еще поискать. Я воспользуюсь твоим предложением и займу деньги на пальто. Признаться, я уже опросила знакомых, никто сейчас не может мне ссудить и полсотни долларов. Тем более, что отдать их, я и тебя предупреждаю, скоро не смогу.

Запустила бы я руку в кошелек Сержа, предвидя, что зимнее пальто станет причиной нашей первой размолвки? Наверное, нет. Зная, чем дело закончится, — определенно да.

Самые дешевые шубы и дубленки продавались на рынке в Лужниках. Туда мы и отправились с Сержем. Было холодно, около пятнадцати градусов мороза. Но из-за обилия народа на стадионе дорожки между лотками подтаяли и представляли собой каток, покрытый раскисшим снегом. Толчея стояла невообразимая. Торговцы с тележками, на которых дымился чай, выкрикивали свои предложения погреться, продавцы рекламировали товар громко и не всегда прилично. Оптовики норовили провезти громадные сумки на колесиках по нашим ногам. Многие курили, и я то и дело уворачивалась от попыток заехать сигаретой мне в глаз.

Дубленками торговали по всему рынку, но выбор был небольшой — везде те же стандартные модели. Я перемерила штук десять, но Серж каждый раз отрицательно качал головой. От того, что все время приходилось снимать и надевать пальто на морозе, я продрогла, и мне смертельно надоела базарная толкотня. Как оказалось, не мне одной. Серж взял меня за локоть и потащил к выходу. Я только сейчас обратила внимание на выражение его лица. Если оценивать гнев и злость по десятибалльной шкале, то тогда, когда Серж гнал из моей квартиры Толика, он набрал десять баллов, а сейчас приближался к семи.

— Кэти, мы ничего не будем покупать на базаре.

Можно подумать, что мне доставляло удовольствие шнырять по рынку, дрожать от холода и разочаровываться в ассортименте. А Сержа вообще никто не звал, сам напросился — я тебя отвезу, я поеду с тобой. И вот теперь: пальто не купили, ноги промокли, настроение испорчено.

Мы сели в машину, и только я, набрав воздуха, начала:

— Можно подумать…

Серж перебил меня:

— Кэти, когда я злюсь, со мной лучше не спорить. Мы купим пальто в другом месте.

— В каком это в другом?

— В магазине. В ГУМе.

— А ты знаешь, сколько они там стоят? Может быть, это ты такой богатый, что можешь там одеваться. А мои собратья по кошельку остались на рынке. Если они тебе не понравились, то я ничего поделать не могу.

— Ты можешь помолчать. Я просил тебя не спорить. Мы не должны ссориться.

— А ты не должен распоряжаться моей жизнью и моим гардеробом. Подумаешь, миллионер выискался. Я к тебе в содержанки не набивалась, еще неизвестно, как ты свои миллионы заработал.

Серж резко свернул на обочину, остановил машину и повернулся ко мне. Он так сверкнул глазами, что я едва не обуглилась.

Но в следующую секунду Серж взял себя в руки, рывком притянул меня к себе и обнял.

Мы не говорили ни слова, только крепко сжимали друг друга. Прошло, наверное, несколько минут. Во всяком случае, мне хватило времени, чтобы успокоиться и мысленно обозвать себя идиоткой.

— Сержик, я больше не буду, не обижайся, пожалуйста.

Он немного отстранился от меня и заглянул в глаза.

— Ты тоже меня извини. Я злюсь не на тебя, Кэти. Ни ты, ни эти люди не заслуживаете, чтобы унизительно существовать.

Средний класс не может работать плохо, в любом нормальном обществе он — социальная опора. Но ему можно не платить как правильно и свести до уровня нижнего. Дьявол, я не могу вспомнить правильных русских слов.

— Я тебя понимаю.

— Кэти, я отдал много сил, чтобы наше общество было справедливым. О! Я опять говорю как на конференции. Если коротко: отказывая мне, ты унижаешь мое мужественное достоинство.

— Оно, конечно, мужественное, но правильно говоря — мужское. Я подарю тебе учебник русского языка.

* * *

Меховой салон в ГУМе разительно отличался от рынка в Лужниках. Меня обслуживали три предупредительные продавщицы, сияли люстры и витрины. Наша заляпанная обувь, отражавшаяся в зеркалах, выглядела кощунственно в салонном великолепии.

Серж не обращал внимания на эти мелочи и вел себя так, словно всю жизнь отоваривался в модных бутиках. Возможно, так оно и было. Мне оставалось изображать спутницу миллионера — роль, возможно, и не почетная, зато несложная.

Мы приобрели коричневую каракулевую шубу. Сержу больше понравилась норковая.

Но я решительно воспротивилась. Когда я вижу, как в метро роскошными норковыми шубами подметают пол или облаченные в них дамы тащат авоськи, из которых выглядывают рыбьи хвосты, то думаю о том, что обладательницы роскошных мехов похожи на жен грабителей или скупщиков краденого. Каракулевая шуба хоть и намекает на преклонный возраст, но выглядит вполне достойно и, самое главное, прослужит мне лет десять.

— Вы не хотите подобрать к шубе головной убор? — Продавец спрашивала меня, но обращалась явно к Сержу.

— Хотим, — сказал он, — а также сапоги и сумку.

В итоге я стала обладательницей замечательной собольей шапки, сумки и сапог из мягкой лайковой кожи благородного темно-зеленого цвета — все вместе тянуло почти на стоимость шубы.

Мы обедали в ресторане. Меня переполняло радостное ликование, которое может понять только женщина, не чаявшая и обретшая восхитительные вещи. А Серж был слегка грустен.

— Денежек жалко? — ехидно поинтересовалась я.

— Это само собой, — быстро согласился он. — Но меня смущает, Кэти, что дорогая одежда не делает тебя красивее.

— Почему же? — возмутилась я.

— Для меня — нисколько не красивее. Проблема в том, что окружающие этого не знают, и для них ты выглядишь обворожительно.

— Если сие не есть приступ ревности, то жадности — определенно. Теперь я буду одеваться в магазинах «секонд-хэнд»?

— Ни в коем случае. Мы будем и дальше дурачить людей, только мне нужно научиться спокойно переносить их реакцию.

* * *

В одиннадцать часов утра мы еще не выбрались из сновидений. Рэй тихо скулил, просился на улицу. Он брал зубами тапочки и водружал их на постель. Серж, не открывая глаз, сбрасывал тапочки на пол и приказывал собаке отправиться на место.

Приказ действовал в течение десяти, минут, потом Рэй опять начинал скулить.

— Ты бессердечный хозяин замечательного пса, — сказала я Сержу, вставая с постели и одеваясь. — Я пожалуюсь на тебя в общество защиты животных.

Серж ответил что-то вроде «угу» или «ага» и перевернулся на другой бок.

* * *

Впервые увидев собак породы ризеншнауцер, я поразилась их чудовищному экстерьеру. Настоящие черти, ставшие на четвереньки, — черные как смоль, острые уши торчат наподобие рожек, свисает борода, а глаз, закрытых челкой, не видно. В походке, осанке ризенов чувствуется неприкрытая угроза. «Как могут люди заводить, держать у себя дома подобных монстров?» — удивлялась я. И тут же ставила диагноз: из-за собственного комплекса неполноценности.

Ощущают в себе недостаток агрессивности, способности защитить близких и имущество и компенсируют его свирепостью лохматых сундуков на четырех лапах.

Так я думала раньше. Теперь Рэй казался мне воплощением собачьей красоты и грациозности. Мощное тело состояло из упругих, перекатывающихся под рукой, когда его гладишь, мускулов. Развитая грудь, сильные лапы, длинная шея с крупной головой. Поступь легкая, пружинистая, несмотря на большую массу. Выносливость поразительная. Перенесший тяжелую травму и операцию, Рэй уже через месяц мог бегать по снегу в овраг за брошенной палкой и обратно. Он брал барьеры выше меня ростом и мог пройти по узкому бревнышку, с которого я соскальзывала.

Рэй принадлежал к элите породы, и не только по своему происхождению, но и по умственным способностям. Ризеншнауцеры жестко ограничивают круг своей стаи и не пускают в нее чужаков. Вы можете умасливать его кружочками колбасы, он будет терпеть вашу ласку, но стоит вам подняться из-за стола, куда он вас «определил на пребывание», чтобы пройти в туалет или в другую комнату, как тут же раздастся предупредительное рычание. То же самое касается вещей. Не важно, что вы решили заглянуть в свою сумку в прихожей — принесено в дом, значит, мое, надо охранять и никого не допускать. Касаться хозяев в дружеских похлопываниях и стискивать в объятиях не рекомендуется — укусить не укусит, но может наброситься и откинуть в сторону.

Меня Рэй, как можно догадаться, в стаю допустил. Но было бы преувеличением сказать, что он подвинулся и уступил место рядом с Сержем. Иерархия выходила следующей: Серж, Рэй, а потом уж я. Серж — патрон, хозяин, царь, бог и воинский начальник. Рэй трепетал перед ним, любил до дрожи, слушался беспрекословно и почитал за счастье выполнить приказ. Мои же распоряжения воплощались в жизнь только в том случае, если они совпадали с собственными желаниями Рэя.

Типичная ситуация. Я готовлю ужин, Серж сидит рядом, читает газету.

— Выйди из кухни, — говорю я Рэю, — нечего здесь трясти своей шерстью. — Через некоторое время повторяю:

— Выйди, я тебе сказала! Рэй, иди на место!

Никакой реакции, даже не шелохнется, лежит и ест глазами начальство. Из-за газеты раздается легкое покашливание: «Кх! Кх!» — и Рэй поднимается, задом пятится из кухни.

В квартире Сержа ему запрещено валяться на диване, в моей он почивает на тахте постоянно. Если Рэю что-либо надо — воды забыли налить, на прогулку пора, — он подойдет к Сержу и смиренно положит голову на колени — смилостивься, мол. Меня он беспардонно колотит лапой — службу свою забыла? Рэй считает меня чем-то вроде служанки, кормилицы, неразумного ребенка и друга для игр — всего одновременно. Напрочь отказывает мне в способности постоять за себя. Поэтому и охраняет совсем не так, как Сержа. Его Рэй защищает, только если видит прямую опасность. Меня же — постоянно и ото всего мира. На прогулке никто не может приблизиться ко мне ближе, чем на десять шагов. Я не спускаю собаку с поводка, если рядом люди, — она напугает их до смерти, приняв резкий жест или громкий вскрик за угрозу. Не раз пес, хрипящий стянутыми ошейником голосовыми связками, тащил меня на поводке вслед за удирающим пьяницей, или лыжником, или любителем бега трусцой.

Но самые большие проблемы у меня возникают, когда кто-то заглядывает ко мне в квартиру. По разумению Рэя, общения с ним и с Сержем мне вполне достаточно, другое — лишь во вред. Как только раздается звонок в дверь, Рэй поднимает оглушительный лай и начинает прыгать у двери с явным желанием разорвать на части непрошеных гостей. Если в этот момент Серж находится дома, одного его окрика достаточно, чтобы собака стала шелковой. Но если хозяин отсутствует, действие разворачивается по типичному сценарию.

На мои приказы утихомириться Рэй внимания не обращает. Я хватаю его двумя руками за ошейник, тащу в ванную и, перекрикивая лай, воплю:

— Подождите, я сейчас! — это в сторону входной двери.

— Глупая собака! Иди отсюда! Вот я тебе! — это, естественно, Рэю, но такие посетители, как тетя Капа, принимают подобные высказывания на собственный счет.

На протяжении разговора с ошарашенной соседкой, пришедшей занять сахар и расспросить меня о лекарстве, которое ей выписали, из ванной несется злобный лай, а дверь сотрясается от мощных бросков. Когда мне начинает казаться, что замок вот-вот не выдержит, я подхожу и подпираю дверь спиной.

Теперь я дергаюсь при каждом броске, и речь моя походит на речь заики.

— Мне говорили, ты замуж вышла, — качает головой соседка.

— Вроде того. Заткнись! Не тявкай! Извините, это я собачке.

— А кому, Юленька, замужем-то легко?

Я подозревала, что Сержу ничего не стоит научить собаку общаться со мной более почтительно. Он упорно отрицал: мол, не в силах управлять поведением Рэя на расстоянии. Это смахивало на вранье. Более того, не исключено, что Серж науськивал Рэя вести себя так, словно я — неразумный младенец царского рода. И мои аргументы — хорош охранник, от которого приходится защищать окружающих, — во внимание не принимались.

* * *

День выдался замечательный. Ночью шел снег, а теперь светило яркое солнце, было по-зимнему тепло — градусов пять мороза.

Мы с Рэем ушли подальше от горок, на которых катались ребятишки, и от лыжников.

Я спустила собаку с поводка, мы шли по засыпанным снегом тропинкам, взбирались на пригорки и радовались жизни. Рубец на боку у Рэя уже почти зарос шерстью и был не виден. Хромал он, когда уставал или когда прикидывался больным, чтобы избежать наказания за шалость. Дурачиться он обожал не меньше Приветика. Например, подъем на горку у нас был на манер бурлаков: я пристегивала собаку на поводок, и она тащила меня наверх.

Теперь Рэй придумал: уже у самой вершины резко обернулся, встал на задние лапы, а передние поставил мне на плечи.

Я конечно же не удержалась, плюхнулась в снег и поехала вниз. Рэй с веселым лаем подскочил, сорвал с меня шапочку и убежал прочь. Я носилась за ним, но поймать не могла. Когда расстояние между нами становилось особенно большим, Рэй ложился на землю, бросал шапку, как бы говоря — все, закончили, подходи, бери. Но стоило мне приблизиться на полметра, как он вскакивал, хватал добычу и снова уносился прочь.

— Рэй, противный мальчишка, — кричала я, — сейчас же иди сюда! Ко мне! Стоять! Лежать! Сидеть! Паршивец, у меня уже ноги промокли. Что там ноги, в трусах — снег. Стоять! Лежать! Ко мне! Ну и пожалуйста, раз ты такой! Сержу все расскажу, и он не даст тебе косточку! — Я повернулась спиной и пошла в сторону дома.

Через несколько секунд Рэй догнал меня, ткнулся мне в колено мордой. Я забрала у него шапочку, и он, как воспитанная собака, потрусил рядом. У подъема на холм я было воспротивилась его попыткам затащить меня наверх, но Рэй поднял лай и прыгал на меня до тех пор, пока я не пристегнула поводок. С него могло статься проделать снова ту же шутку, поэтому я во время подъема беспрестанно и грозно твердила: «Только попробуй! Только попробуй!»

На вершине Рэй сел и принялся выгрызать снег, забившийся между подушечками лап. Я помогла ему — вырвала тугие комочки подтаявшего снега, которые мешали идти.

Кажется, дома нет хлеба, но зайти в булочную с собакой нельзя. Если я привяжу Рэя у входа, никто не зайдет в магазин, пока я не выйду. Опять соберется толпа и будет мне пенять: как не стыдно, девушка, не только вы одна питаться желаете.

Ничего, испечем блинчики. Может быть, Серж уже встал и сам приготовил завтрак.

Если все еще валяется в постели — тоже неплохо, я к нему присоединюсь.

Какой прекрасный день: выходной, солнце светит, воробьи чирикают, Рэй здоров, дома меня ждет замечательный мужчина, я гуляю с собакой, валяюсь в снегу в дубленке, которую еще несколько дней назад берегла как зеницу ока.

Дверь мне открыл замечательный мужчина и тут же тихо сообщил:

— Пришла твоя тетя. Мы с ней беседуем.

Верно, воскресенье. Я потеряла бдительность. До недавнего времени мне удавалось держать тетю Капу на расстоянии. Под разными предлогами избегала ее инспекционных проверок. Но вчера забыла позвонить и сослаться на дежурство или экскурсионную поездку в Архангельское.

Значит, тетя Капа застукала Сержа в моей постели. Хотя что значит «в постели»? Дверь своим ключом она наверняка не открывала.

Одеться Серж успел — натянул брюки и рубашку. Правда, не заправил рубашку в брюки, и причесаться ему не дали — волосы взлохмачены, в них застряло перышко от подушки. Серж с перышком — хорошо бы это сфотографировать.

Я представила себе, как тетя Капа могла воспользоваться моим отсутствием.

«Хорошо, что Юли сейчас нет, — наверняка сказала она, — мне надо с вами поговорить».

И бедный, неумытый Серж был подвергнут допросу с пристрастием. Каков приговор — по его лицу не прочтешь. По тетушкиному — тоже, сидит на кухонном диванчике — спинка ровная, бровки нахмурены, губы поджаты, пальчиками по столу постукивает. Только когда в кухню вошел Рэй, она удивленно округлила глаза.

— Свои! — произнесли мы одновременно с Сержем в ответ на рычание собаки.

— Позвольте ему вынюхать вас, чтобы познакомиться, — сказал Серж.

— Обнюхать, — поправила я его.