– Да, сегодня состоялся допрос, – коротко ответил Риссен.
– Обнаружили что-нибудь? Что-то предосудительное?
– Его приговорили к исправительным работам.
– За что?
– Его поведение признано враждебным Государству.
Добиться от куратора чего-то более определенного и существенного мне не удалось. Можно было только попросить протокол допроса.
– Полномочий разрешать или запрещать вам просмотр протокола у меня нет, – ответил Риссен. – Это дело шефа полиции.
Когда я изложил свою просьбу по телефону Карреку, тот возражать не стал. И в первый же свободный вечер я явился в полицейское управление, где меня ждал Риссен, чтобы открыть сейф с протоколами курсов (полицейские хранились в другом месте, где именно, я не знал). Протоколы были достаточно подробные, прочесть их можно только здесь. Меня смутило, что Риссен, у которого еще оставалась работа, явно собирался давать мне пояснения, в которых я не нуждался.
Однако, начав читать, я передумал. Раз уж он все равно рядом, то почему бы не спросить.
– Вот об этом я бы хотел узнать подробнее: «Подопытный начал исполнять странные песни». Что здесь подразумевается? Что именно в них было странным?
– Все, – пожал плечами Риссен. – Ничего похожего я никогда раньше не слышал. Неясный текст, сплошные образы и метафоры, а мелодии… Не думаю, что в мире найдутся солдаты, способные маршировать под эту музыку… Однако редко что производило на меня такое же глубокое впечатление и так же трогало.
Его голос так сильно задрожал, что волнение чуть не передалось и мне. Не нужно было сюда приходить. Меня должен был предостеречь тот теплый женский голос, рассуждавший об органическом и с тех пор все время манивший меня полнейшим покоем. Сейчас он снова ожил и нанес мне незаслуженный коварный дьявольский удар, я вдруг понял: эта внутренняя инфекция передается не только при прямом контакте, но и через вторые руки – ведь я не слышал пение незнакомца, но его мелодия эхом прозвучала в голосе Риссена и подействовала на меня.
– Я бы хотел составить себе представление об этих песнях, вы можете их повторить?
Но он лишь головой покачал.
– Они звучали слишком чужеродно. Я был просто ошеломлен.
Я продолжил чтение, усиленно стараясь не поддаваться ненавистному влиянию.
– Вы должны признать, что это преступно, – сказал я. – Насколько мне известно, распространение
– Кто знает, существует ли вообще этот покинутый город! – с сомнением проговорил Риссен. – Он утверждал, что о нем знают лишь немногие избранные и что некоторые из них живут там среди руин. Что это, как не предание?!
– В таком случае, предание преступное, поскольку это в любом случае географический слух. Ведь
– Взгляните чуть ниже в протоколе, он говорит, что город полон разных опасностей, – продолжил Риссен. – Повсюду камни и песок, источающие ядовитые испарения, в расщелинах и котловинах живут колонии бактерий, и каждый шаг может быть риском. Однако он дает понять, что там есть источники чистой воды и незараженные земли для выращивания съедобных растений. Кроме того, немногочисленным жителям, которые живут дружно и помогают друг другу, известны безопасные дороги и надежные укрытия.
– Да, вижу. Жалкая жизнь, полная угроз и страха. Предание, впрочем, поучительно. Именно таким и должно быть существование того, кто избегает великой общности Государства.
Риссен промолчал. Я читал дальше, невольно вздыхая и качая головой.
– Предание! – воскликнул я. – Сказка о том, чего нет! Останки мертвой культуры! На задворках отравленной пустоши следы мертвой культуры эпохи до великих войн! Культуры, которой никогда не было.
Риссен резко развернулся ко мне.
– Почему вы так в этом уверены? – спросил он. Я посмотрел на него в изумлении.
– Разве мы не усвоили это еще в детстве? – ответил я. – То, что именуется «культурой», немыслимо в цивильно-индивидуалистичную эпоху. Для этого периода характерно столкновения отдельных лиц и общественных группировок. Бесценные силы, умелые руки, прекрасные мозги – все это выходило из строя, выбрасывалось из-за произвола соперника, отключалось от рабочего аппарата, не использовалось, теряло смысл… В моем понимании, это джунгли, а не культура.
– В моем тоже, – серьезно ответил Риссен. – И все-таки, все-таки… Разве не бывает так, что и в джунглях вдруг пробивается родник? Преодолевает извилистый путь под землей и выходит на свет?
– Культура – это государственная жизнь, – отрезал я.
Но от его слов у меня разыгралось воображение. Склонившись над протоколом, я представлял себя кем-то вроде контролера, строгого критика. Хотя на самом деле моя фантазия алчно рыскала среди неведомого и далекого в поисках того, что могло освободить меня из настоящего или дать мне ключ, которым можно было его открыть. Но тогда я этого еще не понимал.
Один абзац в протоколе заставил меня вздрогнуть. Этот человек упоминал концепцию, согласно которой племена по ту сторону границы некогда являлись частью народов, населяющих приграничные земли Мирового Государства. Во время великих войн эти территории, равно как и народы, были расколоты.
Я оторвал взгляд от документа.
– Насчет приграничных народов это уже серьезно, – произнес я со справедливым негодованием в голосе. – Данное утверждение одновременно аморально и антинаучно.
– Антинаучно? – повторил Риссен почти безучастно.
– Да, антинаучно! Босс, вам известно, что наши биологи полностью доказали, что народы Мирового Государства и существа по ту сторону границы имеют принципиально разное происхождение? Они как день и ночь, различие столь велико, что можно даже усомниться, имеют ли «народы» соседних государств право называться людьми.
– Я не биолог, – уклончиво ответил Риссен. – Я об этом не слышал.
– Рад, что смог вам это сообщить. Все именно так. И нет нужды пускаться в объяснения по поводу этой аморальной концепции. Вы же представляете себе последствия приграничной войны? Пожалуй, стоит задуматься, не является ли эта секта безумцев с их учением, обычаями и мировоззрением звеном в подрывной деятельности соседних государств – деталью сложного и огромного шпионского аппарата.
Риссен долго молчал, а потом произнес:
– Собственно из-за этой концепции его и осудили.
– Я удивлен, что его не приговорили к смертной казни.
– Он хороший специалист по производству красок, а в этой отрасли не хватает работников.
Я не ответил, чувствовал, что его симпатии на стороне преступника. Потом я не удержался и слегка съязвил:
– Послушайте, босс… неужели вас не радует тот факт, что мы добрались до сути и узнали, куда следует поместить нашу секту безумцев?
– Я полагаю, что каждый преданный солдат испытал бы радость, – ответил он с иронией, которую, возможно, надеялся скрыть от меня. – Но я хочу задать вам встречный вопрос, боец Калль: вы абсолютно уверены, что в глубине души не завидуете людям из отравленного покинутого города?
– Которого нет? – со смехом отреагировал я. Риссен действительно дурак, и точка.
Однако его вопрос мучил меня еще долгое время, как и многие другие его слова, как и его взволнованный дрожащий голос, как и весь Риссен – глупый, коварный цивильный человек.
Я изо всех сил старался не думать о Покинутом Городе, и не потому, что он был вымыслом, а потому что это был отвратительный вымысел. Одновременно отвратительный и притягательный. Мне претила вера в существование города – пусть разрушенного, зараженного отравляющими газами и бактериями, населенного асоциальными типами, которые, гонимые страхом, пробираются по каменистым тропам к своим убогим убежищам и время от времени погибают, обыгранные смертью, – но при этом города, куда не достает власть Государства, территории за пределами общности. Кто может рассказать, каково там? – именно в этом и заключалась притягательность. «Суеверия часто притягательны», – с презрением думал я. Это шкатулка с сокровищами, в ней хранятся утраченные искушения: голоса – глубокий женский и дрожащий мужской; ни разу не пережитый миг безоговорочной преданности; постыдная мечта о безграничном личном доверии; надежда на то, что ты сможешь утолить жажду и обрести покой.
Так или иначе, но победить любопытство мне не удавалось. От работы с подопытными меня отстранили, а расспрашивать Риссена о дальнейшей судьбе секты безумцев я не решался, опасаясь, что он подумает, что я испытываю к ним симпатию. Я отваживался только на короткие ироничные комментарии за столом во время обеда. Он реагировал угрюмо и кратко. Я, к примеру, говорил:
– Тот самый в высшей степени сомнительный Покинутый Город, он находится где-то на Луне? Земные координаты пока не получены, так?
А он отвечал:
– По крайней мере, пока его местоположение не обнаружено.
И на секунду я поймал его взгляд. Он быстро отвел глаза, но я успел прочесть тот же вопрос: «Вы абсолютно уверены, что в глубине души не завидуете людям из отравленного заброшенного города?..» Именно такого рода зависть он рассчитывал обнаружить во мне. И хотя он вынуждал меня проявлять инициативу, именно Риссен был нападающим и стремился меня подчинить. Я проклинал свое больное любопытство.
Мне удалось получить еще кое-какие данные, на этот раз не от Риссена, а от одной участницы моего курса, причем ее даже спрашивать ни о чем не пришлось. Она сама рассказала о собрании образцов письменности, о котором упоминал один из арестованных; это были кипы бумаги, исписанной знаками, которые, видимо, соответствовали звукам, но не имели ничего общего с нашими буквенными обозначениями. Больше всего они напоминали птиц, сидящих на решетчатых перекладинах. Никто не знал, что́ это, ничего не могли объяснить даже неприкаянные жители Покинутого Города, где по идее должны сохраниться огромные собрания свидетельств древнейших эпох. Я твердо верил, что даже если это был не блеф, а некая музыкальная запись, то речь шла о примитивной и варварской музыке. И все равно меня не покидало дикое желание ее когда-нибудь услышать – глупая мечта, неосуществимая ни для меня, ни для кого-либо другого. И даже если бы она осуществилась – в коллекции маршей нет никакого смысла, мне это не поможет и проблему мою не решит.
Тем временем моя семейная жизнь стала пустой и скучной. Мы с Линдой отдалились на расстояние, с которого друг до друга уже не докричаться. К счастью, мы оба были очень заняты и встречались редко.
Глава тринадцатая
Прошло время, и в один из моих свободных вечеров меня вызвали к Карреку. Сидя в метро с лицензией на визит в кармане, я чувствовал облегчение. Каррек оставался краеугольным камнем моего существования. В нем не чувствовалось ничего похожего на пугающую и провоцирующую заразную болезнь Риссена.
Супруга Каррека что-то читала в семейной комнате при свете небольшого ночника, а Каррек принимал меня в родительской (детей у них не было). Освещение и здесь было довольно тусклым – по причине экономии это становилось все более распространенным явлением, – поэтому черты лица шефа полиции были размыты, однако в движениях я заметил нечто необычное, что меня встревожило, хоть я не понимал почему. Он ни минуты не оставался на месте, то садился, то снова вставал и начинал мерить комнату шагами несоразмерно большими для тесного помещения. Случалось, он натыкался на стену, нетерпеливо бил по ней костяшками пальцев, словно желая сокрушить преграду.
Когда он заговорил, я уловил в голосе несвойственное ему оживление; он был в возбужденном, почти экзальтированном состоянии и даже не пытался это скрыть.
– Ну, что скажете? – начал он. – Нам это удалось, вам и мне. Лаврис, судя по всему, убедила Тайо в необходимости закона об антигосударственной ментальности. И с завтрашнего дня он вступает в силу. После чего… все, собственно, и начнется.
Очевидно, Каррек был счастлив. Я же от этого известия и близости судьбоносного дня словно окаменел на мгновение. У меня задрожали губы, и, с трудом совладав собой, ответил:
– Надеюсь, это действительно тщательно продуманное решение, босс. Лично мне иногда хочется все отменить. Не поймите превратно: речь только о практических причинах. Просто я считаю, что нечистот, с которыми нужно разобраться, и так более чем достаточно, у Государства уже не хватает на это ресурсов. Мы давно работаем сверхурочно. Да, положение можно улучшить, если привлечь помощника с соответствующим образованием. Но что будет с новыми донесениями? Мы не сможем отправить на исправительные работы треть населения!
– Почему нет? – радостно воскликнул он, клацнув по стене костяшками пальцев. – Разница невелика, и фонд зарплаты удастся урезать. Но если серьезно, то финансовый босс города уже составил жалобу, и так будет везде. Это означает, что по финансовым соображениям показания придется сортировать. Никого больше не арестуют без письменного заявления доносчика с изложением конкретных причин для подозрений. Уже это станет ситом. Сначала займемся исключительно высокопоставленными бойцами. Главный упор на безопасность Государства, это понятно. В будущем прочешем и ряды их подчиненных, последними пойдут грабители, воры и убийцы незначительных индивидов. Будем пропалывать, пропалывать и пропалывать, работы много, но мы справимся.
Он снова зашагал по комнате и расхохотался своим характерным смехом – коротким, резким, напоминающим лошадиное ржание.
– От нас никто не уйдет.
Именно в этот момент в его глазах вспыхнул отблеск лампы. Освещенное снизу лицо часто выглядит пугающим, а к тому же я переживал напряженный жизненный период. Я просто оцепенел от страха, заметив блеск в глазах ягуара, – до странного близких и одновременно далеких, недосягаемых, погруженных в собственный холод. И, чтобы успокоиться, я тихо возразил:
– Вы тоже считаете, что людей с чистой совестью нет?
– С чистой совестью? – повторил он и снова хохотнул. – А что значит чистая или нечистая совесть? Все должны быть спокойными и сплоченными, как пальцы в кулаке, – и никто не уйдет!
– Вы имеете в виду, что на всех донесут?
– На всех донесут и всех осудят. Вы же понимаете… боец, да сядьте вы уже, в конце концов! – Вы же понимаете (тут он снова приблизился и навис надо мной, у меня задрожали колени, и я с радостью опустился на стул),
Должен признаться, я тогда не вполне понял, что он имеет в виду. Но говорить это ему мне не хотелось. Поэтому я серьезно кивал и следил за его перемещениями по комнате немного испуганным взглядом.
В комнате повисла угнетающая тишина. Шеф полиции как будто ждал, что я скажу что-то еще. Его слова о различных наказаниях напомнили мне то, о чем я действительно намеревался с ним поговорить.
– Босс, – произнес я, – есть кое-что, вызывающее у меня удивление. Недавно препарат вводили одному человеку, заговорщику из секты тех опасных безумцев. Он распространял не только крайне вредоносные географические слухи, но и омерзительные предания о том, что существа по ту сторону границы имеют то же происхождение, что и некоторые народы наших приграничных регионов. Кроме того, он исполнял асоциальные песни. Его приговорили к исправительным работам. И я вот о чем думаю: возможно, в конкретном случае все сделано правильно – дело уже закрыто, и, разумеется, никакой критики – но, в принципе, это взвешенное решение? Можно ведь предположить, что во время исправительных работ заключенный будет контактировать со множеством людей, с охранниками и другими арестантами, причем одних посадили в тюрьму на короткий срок, других – на более длительный, но в любом случае, со временем все они выйдут на свободу. Разве не следует подумать о заражении, которым чревато общение с подобным человеком? Да, возможно, он окажется не слишком разговорчивым. Но я заметил одну вещь. Не смейтесь надо мной, босс, прошу вас – я заметил, что некоторые люди так ярко излучают собственное отношение к жизни, что они опасны, даже если молчат. Взгляд и жест такого индивида уже ядовит и заразен. И я спрашиваю: разумно ли оставлять такого человека в живых? Даже если его можно использовать для нужного дела, а численность населения падает? Разве не очевидно, что уже одним своим дыханием он наносит Государству вред, который перечеркивает пользу от его работы?
Каррек больше не смеялся. Он внимательно и без удивления слушал. Когда я закончил, по его лицу пробежала тень лукавой ухмылки, он остановился, сел на стул напротив меня и замер, словно перед прыжком.
– Не нужно так долго ходить вокруг да около, дорогой боец, – проговорил он тихо и медленно. – Я более чем кто-либо недоволен прискорбным фактом, о котором вы говорите: слишком большому числу бойцов присваивается незаслуженная ценность только потому, что кривая рождаемости не дает нам необходимого прироста. Ежедневная пропаганда не обеспечивает результатов, которых мы ждем от каждого брачного ложа. Но что тут можно сделать? Давайте оставим общее и принципиальное. За общим и принципиальным всегда скрыт частный случай. Итак, кого конкретно вы хотите приговорить к смертной казни?
Мне захотелось провалиться сквозь землю. Его цинизм напугал меня. Разумеется, я имел в виду не только Риссена – я действительно рассуждал об явлении вообще. За кого он меня принимает?
– Убедив Лаврис, вы оказали мне большую услугу, – продолжил он. – Услуга за услугу, мы знаем, кого можно считать друзьями. Вы обладаете интеллектом особого рода, не такого, во всяком случае, как мой (здесь он снова хохотнул). Таким образом, мы можем быть друг другу полезны. Поэтому спокойно отвечайте: кого вы хотите приговорить к смертной казни?
Но ответить я не мог. До этого момента мои желания оставались просто желаниями – незакрепленные в реальности, они просто парили в воздухе. Я почувствовал, что прежде, чем действовать, я должен еще раз увидеть их при здоровом освещении.
– Нет-нет, – ответил я, – мои размышления касаются только общих принципов. У меня есть опыт общения с переносчиками этой чумы.
Я заставил себя замолчать. Я уже сказал лишнее? Еще пару секунд он сидел, не шевелясь, а я сжался под взором его зеленых глаз. Потом он снова встал и ударил кулаком о стену.
– Ясно, не хотите. Вы боитесь меня. Я не возражаю. И тем не менее сделаю для вас все, что смогу. Когда будете составлять донесение – или донесения – помните, что они должны быть мотивированы, хорошо мотивированы – отныне это важнейшее условие, а грубой выборкой занимаюсь не я – ставьте в углу такую пометку (он нарисовал на листе бумаги значок и протянул мне), и я сделаю все, что будет в моих силах. В этом, как уже сказано, нет ничего странного, главное – правильный судья, а об этом мы позаботимся. Правильный судья и правильные консультанты. Я не собираюсь выпускать вас из поля зрения и тоже смогу быть вам полезным – хотя вы меня и боитесь.
Глава четырнадцатая
Я всегда спал неважно, месячный запас снотворного часто заканчивался недели за две, и в расход шло все, что оставалось от выделенного на месяц Линде. Но в последнее время сон стал совсем плохим. Обращаться к врачу я не хотел, опасаясь появления в моей секретной карточке штампа «нервический склад характера». По собственной воле обзаводиться такой характеристикой не стоило. К тому же я был нормальнее, чем кто-либо, ибо в сложившихся обстоятельствах бессонница абсолютно естественна, а неестественным и патологичным был бы крепкий сон…
Судя по моим ночным кошмарам, испытывать действие собственного изобретения на себе я определенно не жаждал. Иногда я просыпался в холодном поту от ужасных видений: мне предъявили обвинение, я жду, что мне введут дозу, после чего на меня нахлынет чудовищный стыд. Риссен, Каррек и даже некоторые курсисты зловещими фигурами мелькали в моих снах, но главной была Линда. Именно ей всегда доставалась роль доносчицы и судьи, именно она склонялась надо мной, держа в руке шприц с каллокаином. Поначалу я чувствовал облегчение, просыпаясь и обнаруживая ее рядом в кровати, живую, из плоти и крови, но постепенно ночные химеры начали вторгаться в реальность, успокоение не наступало, а Линду и наяву все сильнее пропитывало иезуитство образа из моего ночного морока. Однажды я чуть не рассказал ей о своих мучениях – но в последний момент удержался, вспомнив, как холодно она смотрела на меня во сне. В итоге я был рад, что ни в чем не признался. Мне не давало покоя подозрение, что Линда втайне стоит на стороне Риссена. Если она узнает, как я к нему отношусь, сразу превратится в моего врага, сильного и беспощадного. Возможно даже, что она уже враг и просто ждет подходящего момента для удара. Нет, я бы проиграл, если бы сказал ей хоть слово.
Еще меньше хотелось рассказывать и о другом сне, который по сути отличался от обычного кошмара. Мне снился Покинутый Город.
Охваченный страхом, я стоял в начале улицы и знал, что почему-то обязан по ней пройти, а мое благополучие целиком зависит от того, удастся ли мне дойти до конца. Вокруг были только руины, одни возвышались, как горы, другие успели сравняться с землей и покрыться песком и мусором. Кое-где пустил корни и пополз вверх по каменным стенам плющ, но в остальном раскаленное полуденным солнцем пространство казалось безжизненным и голым. От некоторых мертвых камней исходил жуткий желтоватый дым. В других местах над песком поднималось дрожащее голубоватое сияние, тоже вселявшее ужас. Я сделал шаг, обогнув ядовитое испарение, но тут внезапный порыв ветра пригнал небольшое желтое облако – тотчас же распавшееся на множество тонких завихрений, от столкновения с которыми мне пришлось уворачиваться. Голубоватое свечение впереди начало разрастаться, превращаясь в слабый огонь и накрывая собой почти всю улицу. Я оглянулся в опасении, что и там, отрезая мне обратный путь, происходит нечто похожее и я не смогу переместиться ни вперед, ни назад, но позади пока все выглядело по-прежнему. Я сделал еще один шаг. Ничего не произошло. Я снова сделал шаг. И тут за моей спиной раздался негромкий тонкий свист. Бросив взгляд через плечо, я увидел, что камень, на который я только что наступил, шевелится. Он утратил твердость, стал зыбким, издал свистящий звук и вдруг лопнул, обратившись в пыль. Мне показалось, я уловил слабый неприятный запах. Ни остаться на месте, ни пойти вперед, ни вернуться я не мог.
И тут до меня донеслись странные голоса. В здании чуть впереди зиял подвальный проем, с обеих сторон увитый зелеными листьями. Сначала я его не заметил, но сейчас в страхе выдохнул, обнаружив рядом нечто живое. Кто-то вышел на улицу, поднявшись по провалившимся щербатым каменным ступеням, и жестом позвал меня. Не помню, как я оказался у подвала, видимо, между опасными камнями я перемещался прыжками. Так или иначе, но я попал в каменный зал с дырой в потолке, через которую проникало солнце и было видно, как ветер раскачивает траву и цветы над моей головой. И мне показалось, что нет и никогда не было укрытия надежнее, чем эти уцелевшие стены и часть крыши. Густая трава пахла землей, солнцем, теплом и уютом, голоса отдалились, но продолжали петь. Рядом стояла женщина, это она позвала меня сюда, мы с ней обнялись. Я понимал, что спасен, но от усталости и облегчения меня клонило в сон. Необходимость дойти до конца улицы внезапно исчезла. «Ты останешься у меня?» – спросила женщина. «Да, если позволишь», – ответил я, чувствуя, что становлюсь беспечным, как ребенок. Ощутив под ногами влагу, я наклонился и увидел, что по земляному полу бежит чистый ручей, и внезапно испытал прилив неописуемой благодарности. «Неужели ты не знаешь, что здесь течет жизнь?» – спросила женщина. И тут я догадался, что это сон, от которого я очнусь, и начал в мыслях искать способ его удержать – и искал его так рьяно, что мое сердце громко застучало и разбудило меня.
Этот красивый сон был, пожалуй, еще тревожнее кошмаров, и мне не хотелось пересказывать его ни Линде, ни кому-либо еще. И не потому, что Линда могла ревновать к приснившейся женщине, – да, она чем-то напоминала ту заключенную с глубоким голосом, но у нее были глаза Линды, – а потому, что это был однозначный ответ на вопрос: «Вы уверены, что не завидуете людям из заброшенного отравленного города?» Внушение Риссена проникло так глубоко, что сохранялось даже в моих снах. Но что толку утверждать, что во всем виноват он, а не я! Ни один судья в мире не примет такое оправдание.
Описываемое выше происходило еще до поездки к Карреку, то есть до того, как приняли новый закон и, помимо неясной надежды когда-нибудь отомстить, у меня появилось конкретное средство защиты.
Однако, вернувшись от Каррека и осознав, что идею мести можно реализовать уже завтра, я испытал сильнейшее смятение чувств. Далекая цель внезапно приблизилась на расстояние вытянутой руки, но условия ее достижения, похоже, были для меня непреодолимы. Допустим, Линда действительно любит Риссена, тогда она рано или поздно выяснит, что донос написал я. Не знаю как, но ей это точно удастся, и она отомстит. При мысли о ее мести меня била дрожь. Мне ни в коем случае не должны ввести каллокаин.
В ту ночь я не сомкнул глаз.
А утром в газете вышла статья под заголовком «МЫСЛИ НАКАЗУЕМЫ». В ней излагалась суть нового закона и упоминался каллокаин, благодаря которому закон стал возможным. Новые положения об избрании меры пресечения звучали более чем здраво: слепое следование параграфу отменялось, то есть отныне за повторное преступление рецидивист не мог получить такое же наказание, как и за совершаемое впервые. Предметом судебного разбирательства теперь становилась сама личность бойца, а не его отдельное действие. Исследованию и регистрации следовало подвергать собственно мышление. И не для того, чтобы, как раньше, определить степень вменяемости, а для того, чтобы отличить пригодный человеческий материал от непригодного. Наказание не будет исчерпываться принудительными работами на срок, рассчитываемый по формуле. Выносить приговор будут эксперты-психологи и экономисты, исходя из рентабельности или нерентабельности обвиняемого. Физически и морально ущербные индивиды, не приносящие пользы Государству, не должны надеяться на сохранение жизни только потому, что они не причиняют Государству вреда. С другой стороны, учитывая сокращение населения, в отдельных случаях необходимо оставлять в живых менее пригодный материал для использования в качестве рабочей силы. Новый закон об антигосударственном мышлении уже вступил в силу, однако, как отмечалось отдельно, все донесения теперь должны быть подробнейше обоснованы и подписаны именем, достоверность которого можно проверить, иными словами, допустимое ранее анонимное доносительство отменялось с целью сокращения количества несущественных донесений, что позволит снизить расход каллокаина и загруженность сотрудников суда. Право принять или не принять донесение при любых обстоятельствах полиция оставляет за собой.
О том, что отныне доноситель обязан подписываться собственным именем, Каррек меня не известил. Следовательно, Линде будет еще проще узнать, кто заявил на Риссена.
Рабочий день прошел без сенсаций, но отнюдь не тихо и спокойно. За обедом мы с Риссеном не обменялись ни словом. Я даже смотреть в его сторону не решался. Меня терзало подозрение, что он знает о моих мыслях и планах и в любой момент может нанести упреждающий удар. Одновременно я понимал, что не отважусь ничего предпринять, потому что не уверен в Линде. Каждый час промедления таил в себе опасность, но задуманное пришлось отложить.
Уже дома за ужином мне показалось, что повторяется тот ужасный разговор в большой столовой. Мне так же трудно было смотреть в глаза Линде, как тогда Риссену. Мне так же казалось, что ей все известно, в воздухе витала такая же враждебность. Бежали секунды, мне казалось, прислуга никогда не уйдет, а дети никогда не уснут. Наконец мы остались с Линдой одни, и чтобы избежать прослушки, я включил радио на полную громкость, после чего сел сам и усадил ее так, чтобы динамик оказался между нами и полицейским ухом.
О чем говорилось в оглушившей нас лекции, я не помню, я был внутренне слишком встревожен, чтобы это заметить. Линда же даже бровью не повела, никак не отреагировав ни на лекцию, ни на то, что я усадил ее именно на этот стул – видимо, она догадалась, что затевается, и, как и я, не прислушивалась к тому, что говорили по радио. И только когда я придвинул свой стул вплотную к ее, она посмотрела на меня вопросительно.
– Линда, я должен у тебя спросить, – начал я.
– Да, – ответила она без тени удивления. Я всегда знал, что ее самообладание безупречно. И всегда знал, что если однажды мы с ней дойдем до последнего предела, до борьбы не на жизнь, а на смерть, она станет самым страшным противником. Может быть, только поэтому я и не хотел ее отпускать? Я боялся того, что может произойти? Моя любовь скрывала в себе великий страх, я знал это давно и наверняка. Но была здесь и мечта о безграничном доверии, мечта о том, что придет день и моя упорная любовь сделает ее моим союзником. Как это произойдет и как я узнаю, что это произошло, я не представлял – это была мечта, такая же зыбкая и далекая от реальности, как мечта о будущих жизнях. Но через мгновение эту желанную безопасность можно было запросто потерять. Всего минута, и из ненадежных союзников мы могли превратиться в заклятых врагов, но я об этом не узнал бы, потому что она не выдавала бы себя ни гримасой, ни дрожью в голосе.
И все же нужно было действовать дальше.
– Разумеется, это чисто формальный вопрос, – сказал я и попытался улыбнуться. – В ответе я уверен. Я никогда ни во что подобное не верил, а если это окажется правдой, то ты же понимаешь, мне будет совершенно все равно. Ты же, надеюсь, хорошо меня знаешь – а я хорошо знаю тебя.
Я промокнул лоб носовым платком.
– Итак? – произнесла Линда, испытующе глядя на меня. Ее большие глаза напоминали софиты. Когда они были направлены на меня, я чувствовал себя беспомощным.
Поделиться книгой: