Не думаю, что в тот момент у меня в душе нашлось бы место для чего-то, кроме готовности служить, но, возможно, и я попал в зону вращения маховика, запущенного великими мечтами, планами и идеями Каррека, о которых я ничего не знал. Во всяком случае, от его дальнейших слов у меня перехватило дыхание.

– Я отправлю одного из вас, желательно того, кто умеет говорить убедительно, в Седьмое Бюро. Сам я в силу некоторых причин пойти туда не могу… Боец Калль, вы способны правильно излагать мысли? Впрочем, мне лучше спросить об этом вашего босса. Он умеет?

Поколебавшись, Риссен ответил почти нехотя:

– Да, он делает это блестяще.

Я впервые почувствовал откровенную неприязнь со стороны Риссена.

– Тогда разрешите поговорить с вами наедине, боец Калль, – сказал Каррек.

Мы переместились в мою кабину. Каррек бесцеремонно закрыл подушкой полицейское око и рассмеялся, заметив мое удивление.

– Я шеф полиции, и я уверен в реакции Туарега, если это вдруг вскроется, что само по себе маловероятно…

Я не мог сдержать восхищения самой его дерзостью, но меня в некоей мере встревожил тот факт, что он ориентирован на личные связи, а не на принципы.

– Итак, – заговорил он, – вам нужно найти тему для разговора с Лаврис из Седьмого Бюро. Я бы предложил начать с этого выговора и каким-то образом связать его с вашим открытием. После чего мимоходом – заметьте, обязательно мимоходом, поскольку вопросы законодательства в компетенцию Седьмого Бюро, по сути, не входят – рассказать о значении вашего изобретения в связи с новым законом, этим самым законом, нашем с вами… Я должен прояснить: Лаврис имеет влияние на министра юстиции Тайо…

– Но разве не практичнее обратиться напрямую к министру юстиции Тайо?

– Напротив, это крайне непрактично. Даже если у вас есть определенное, убедительное и настоящее дело, не имеющее отношения к этому законопроекту, к министру вы попадете не раньше, чем через несколько недель, а так долго держать вас вне Химиогорода № 4 мы не можем. С одним лишь законопроектом вы, скорее всего, не попадете к нему вообще; вам скажут, кто вы такой, чтобы предлагать законы? Индивид подчиняется законам, а не устанавливает их. А вот если этим вопросом займется Лаврис… Но ее нужно заинтересовать. Как вы думаете, вам это удастся?

– В крайнем случае, я потерплю неудачу. Я же ничем не рискую.

В душе я был уверен, что у меня получится; именно с такой задачей мне помогут справиться мои лучшие качества. Каррек смотрел на меня, прищурив глаза, и, должно быть, тоже это понимал.

– Тогда идите, – сказал он. – Лицензия будет готова завтра, рекомендациями я вас обеспечу. А сейчас вам разрешается вернуться к работе.

Глава десятая

Нам пришлось ждать Туарега. Если ты привык, что каждая минута дня и ночи на счету, подобная пустота воспринимается мучительно, однако все проходит, в том числе и худшее – министр полиции в конце концов появился, и мы продемонстрировали ему возможности каллокаина. В начале при виде согнутого локтя сидящего в кресле небритого преступника у меня неожиданно задрожала рука. В мой затылок упирался острый медвежий взгляд Туарега, и казалось, что укол делают мне. Но я справился с волнением, и все прошло как должно. После ряда непристойных признаний, от которых сочный рот министра полиции растянулся в улыбке, что слегка разрядило атмосферу, подопытный признался не только в краже со взломом, в которой его – бездоказательно на тот момент – обвиняли, но и в нескольких других правонарушениях, совершенных им единолично или с подельниками, имена которых, равно как и детали преступлений он сообщил, не моргнув глазом. Ноздри Туарега удовлетворенно трепетали.

Работа продолжилась с другими подопытными. Мы с Риссеном по очереди делали уколы, личный секретарь министра вел протокол, а для того, чтобы испытать нас дополнительно, среди подопытных периодически встречались невиновные бойцы – невиновные в преступных действиях; в ином смысле это слово уместным бывало редко, к явному восторгу полицейского министра. За достаточно короткое время мы успели обработать шесть человек, после чего Туарег встал и заявил, что мы его окончательно убедили. «В ближайшее время каллокаин заменит все прочие методы допроса в Мировом Государстве», – сказал он. Он призвал нас выделить пару дней для немедленного инструктажа нескольких столичных экспертов; а кроме того, предположил, что по возвращении домой нашей задачей станет обучение инъекционному методу специалистов из разных регионов, а также, разумеется, обучение представителей химиогородов, где будет организовано масштабное производство каллокаина. Он покинул нас в прекрасном настроении, и почти сразу нам прислали на обучение два десятка человек. У дверей образовалась длинная очередь подопытных – преступников, доставленных прямиком из мест заключения.

В тот же день меня вызвал Каррек, приказал передать всю работу Риссену и вручил мне солидную стопку документов: лицензии, рекомендации, разрешения и прочее.

Да, я забыл упомянуть, что, благодаря разосланному мной в различные учреждения Химиогорода № 4 прошению о пропагандистской кампании для Службы Добровольного Самопожертвования, ряды подопытных пополнились в нужном объеме уже через пару дней. Я подготовил письменные подтверждения этого и намеревался лично передать их в Министерство Пропаганды, на всякий случай уточнив у Каррека, куда конкретно с этим следует обращаться, и получив от него массу полезных указаний. Мои блестящие рекомендации наверняка оценит и Третье Бюро, занимающееся подобными вопросами. Я сел в метро и вскоре оказался перед величественными подземными воротами Министерства Пропаганды.

Утром я почувствовал приступ тошноты, и личный доктор Министерства Полиции влил в меня разнообразные лекарства, в связи с чем мое состояние было не вполне нормальным. Вероятно, из-за этого я испытывал необъяснимое возбуждение, когда просил о встрече с боссом Седьмого Бюро Лаврис. По сути, дело больше касалось не меня, а Каррека, который по неизвестным мне причинам был особенно заинтересован в принятии нового закона. Однако, находясь в некоей экзальтации, мне казалось, что я действую не из собственных побуждений и не по поручению Каррека, а во имя великого будущего Государства, возможно, мой поступок станет последним этапом перед достижением его идеальной формы. Я, ничтожная клетка великого Государственного Организма, к тому же изрядно (пусть и временно) отравленная разнообразными порошками и каплями, начинаю очистительную работу, которая освободит Государственное Тело от яда, вырабатываемого преступным мышлением. И когда – после множества формальностей, обысков, досмотров и ожидания – я наконец вошел в приемную Лаврис, мне показалось, что я погружаюсь в персональный очистительный бассейн, из которого выйду абсолютно спокойным и избавленным от асоциального осадка, о котором ничего не знал и которого не замечал, потому что он чужд мне, он обманом проник в потаенные щели, и у него единственное имя: Риссен.

Ничто не отличало кабинет Лаврис от тысяч других, и только охранники с пистолетами на взводе, как и в приемной министра полиции, подтверждали, что здесь работает уникальный и ценный элемент государственного инструментария. Мне было трудно говорить, пульсировало в висках. За письменным столом сидела высокая женщина с тонкой длинной шеей и с застывшей ироничной маской на лице – Калипсо Лаврис.

Неопределенный возраст, осанка древнего идола – но не только они заставили мой лихорадивший разум сделать вывод, что передо мной почти сверхчеловек. Даже большой созревший прыщ на левом крыле носа не опустил ее в моих глазах на землю. Я стоял перед верховной этической инстанцией Мирового Государства или, по крайней мере, главным движителем верховной этической инстанции Мирового Государства – Седьмого Бюро Министерства Пропаганды! В отличие от Туарега, на ее лице не читалось ничего личного, а за ее неподвижностью, в отличие от Каррека, не скрывалась готовность к прыжку; она представлялась мне воплощением кристальной логики, отмытой от всех случайностей индивидуализма. Да, мое воображение разыгралось из-за болезни, но подозреваю, что даже с учетом сверхнапряжения, портрет Лаврис получился довольно точным.

Мне было заранее известно, что открыто намекать на изменение законодательства не следует, поскольку официально Седьмое Бюро подобными вопросами не занимается. Охранники с пистолетами наготове напоминали об этом еще более внятно, но мне это не мешало. Я знал, что мое дело предотвратит гибель Государства и мою собственную гибель.

Я сам не понимаю, как завел разговор о старом выговоре. Меня проводили в специальную камеру ожидания, где я провел, вероятно, около двух часов, пока искали мою секретную полицейскую карточку. Я подумал, что нужно научиться и этому – ждать. Что оказалось возможным. Кстати, должен отметить, что карточку принесли относительно быстро, если учесть размеры картотеки с данными о каждом бойце Мирового Государства. Я никогда не видел это хранилище, но легко представлял, что только на обход этих огромных помещений наверняка требуется не менее часа – далее тщательная систематизация должна позволить быстро найти искомую карточку – после чего нужно проделать путь в обратном направлении. Если предположить, что картотека, скорее всего, находится в Министерстве Полиции, а не в Министерстве Пропаганды, то двухчасовое ожидание должно было меня удовлетворить.

Когда мне снова позволили войти, Лаврис уже изучала мою карточку, хотя «карточка» – неточное слово, ибо мое досье было больше похоже на небольшую книгу, рядом с которой лежала тонкая папка, видимо, с материалами по выговору. Учитывая загруженность Седьмого Бюро донесениями из всех регионов Мирового Государства, Лаврис, разумеется, могла забыть мой случай.

– Итак, – произнесла она высоким, но лишенным интонации голосом, – здесь изложено ваше дело. В полицейской карточке указано, что запрос на извинения по радио вы уже сделали, но время вам пока не выделено. В чем, собственно, суть вашего обращения?

Слова я подбирал внимательнейшим образом и произносил четко:

– Разоблачение прошлого есть похвальный поступок во благо Государства. Я также совершил открытие, которое позволит осуществлять разоблачения более обоснованно и системно, чем раньше.

Я рассказал ей о каллокаине со всем энтузиазмом, на какой был способен.

– И сейчас, – завершил я, – осталось подождать лишь принятия нового закона, наиболее глубокого из всех, какие знала мировая история, – закона, который будет бороться с враждебными Государству мыслями и чувствами. Возможно, он появится нескоро, но он обязательно будет принят.

На мою уловку она, похоже, не отреагировала. Я решил попробовать формулировки, сработавшие у Каррека.

– Такой закон позволит осудить любого, – произнес я со значением и после небольшой паузы продолжил, – я имею в виду любого, кто не целиком и полностью предан Государству.

Лаврис задумчиво молчала. Кожа на скулах натянулась еще больше. Вдруг она большим и указательным пальцами взяла карандаш и начала медленно его сжимать, пока не побелели костяшки. Не ослабляя хватку, она спросила:

– Боец, у вас все?

– Да, суть своего дела я изложил, – ответил я. – Таким образом, я намеревался лишь обратить внимание Седьмого Бюро на изобретение, с помощью которого станет возможным обнаружение предосудительного внутреннего раскола еще до того, как он станет причиной преступного действия. Прошу прощения, если Бюро зря потратило на меня время.

– Седьмое Бюро благодарит вас за благие намерения, – холодно ответила она с непроницаемым выражением лица.

Я попрощался и удалился, преисполненный сомнений и по-прежнему охваченный болезненным жаром.

Пошатываясь, я принес в Третье Бюро свои списки ровно в тот момент, когда прозвучал звонок окончания работы, и встречный поток сотрудников чуть не сбил меня с ног. Пожилой сердитый мужчина заканчивал какие-то расчеты, больше обратиться мне было не к кому. Он сморщил нос, скрывая дурное настроение, в соответствии с инструкцией пролистал списки и сказал.

– Одна тысяча двести имен, говорите? И у всех научные достижения? Жаль, что вы опоздали. Вашу просьбу выполнили еще до того, как вы с ней обратились. С подобными просьбами к нам обратились как минимум семь других химиогородов, причем некоторые сделали это еще восемь месяцев назад. Подготовка пропаганды, которую вы предлагаете, уже идет полным ходом.

– Ничто не способно порадовать меня сильнее, чем эта новость, – ответил я, слегка разочарованный тем, что в этой достойной акции нет моей заслуги.

– То есть в данном случае мы вам полезны быть не можем, – произнес мужчина, снова склоняясь над столбцами цифр.

– Но, возможно, я могу быть чем-то полезен, – громко сказал я в порыве самонадеянности, вызванном, вероятно, высокой температурой. – Меня очень интересует эта тема, так почему бы вам не подключить и меня к подготовке? У меня масса рекомендаций… вот, смотрите… и вот еще…

Он по очереди перемещал взгляд с моих бумаг на свои цифры; потом со вздохом посмотрел вслед коллеге, который скрылся за дверью последним. Он явно не решался меня прогнать. И в конце концов сделал то, что показалось ему наименее затратным по времени.

– Я дам вам пропуск, – сказал он, после чего напечатал несколько строк на машинке, быстро поставил рядом с ними большую печать Третьего Бюро и протянул мне бумагу.

– Дворец Киностудии, вечером, двадцать ноль-ноль, – сказал он. – Не знаю, что у них сегодня, но что-то да будет. Все будет в порядке. Меня там никто не знает, но они узнают печать… Ну, теперь вы довольны? Надеюсь, я не совершил ничего предосудительного…

Глава одиннадцатая

Я практически уверен, что именно это он и сделал. Уже через пару дней мне стало ясно, что никакого права находиться во Дворце Киностудии у меня не было. Очевидно, что для того, чтобы избежать полученного шока, требовалась совершенно иная подготовка и, возможно, принципиально другое образование. Впоследствии я был также уверен, что уполномоченная инстанция гарантированно отказала бы мне в пропуске. Конечно, восприятие несколько исказило мое лихорадочное состояние; подобные искажения обычно быстро проходят, но потрясение, полученное в тот вечер во Дворце Киностудии, сохранялось и по прошествии нескольких недель.

Мое вдумчивое существование в мире возвышенных принципов оказалось недолговечным. Непробиваемая холодность Лаврис подкосила мою уверенность и прежде всего уверенность в себе. Кто я такой, чтобы делиться планами спасения Государства? Больной, уставший человек, слишком больной и слишком уставший, чтобы искать убежище у безупречной принципиальности с высоким голосом, лишенным эмоций.

Будь у Лаврис глубокий голос с материнским подтоном, как у той женщины из секты сумасшедших, умей она утешать, как Линда, она была бы самой обычной приветливой женщиной… Додумавшись до этого, я очнулся от своей дремоты и, преодолев усталость, спешно покинул метро на нужной мне станции. Пропуск, выписанный запозднившимся служащим, и печать Третьего Бюро служили в качестве лицензии, и, сам не понимая как, я оказался перед подземными воротами Дворца Киностудии. У всех значимых столичных учреждений был собственный подземный вход, и так получилось, что за все время пребывания в столице я ни разу не вышел на свежий воздух.

Когда, поддавшись порыву, я попросил подключить меня к подготовке и получил пропуск, то решил, что увижу съемки фильма. Сидеть более или менее комфортно и следить за киносъемкой было бы интересно и потребовало бы от меня в моем тогдашнем состоянии умеренного напряжения. Но я ошибся. Меня впустили в обычный лекционный зал – никаких софитов, занавесов, костюмов. На скамьях сидела сотня слушателей в обычной униформе для свободного времени – и все. Меня подробно допросили, проверили документы, после чего разместили на одном из задних рядов.

С трибуны произносились приветственные речи. Я сделал вывод, что мероприятие посвящено предварительной оценке обширного числа киносценариев, определению важнейших направлений работы и первичной выбраковке идей. В качестве организаторов упоминались различные учреждения, в том числе некоторые бюро Министерства Пропаганды, Консультативный Комитет Деятелей Искусств и Министерство Здравоохранения. Служба Добровольного Самопожертвования, однако, отсутствовала, и вскоре я понял почему. Публика радушно встретила докладчика, по-видимому, психолога соответствующей специализации. Я пристально рассматривал его, пока он занимал место за ораторской кафедрой. В химиогородах психологи были редкостью, если к ним не причислять единичных консультантов детского и молодежного лагерей и психотехников, которые тестируют молодежь для распределения по профессиям. Джин Какумита, невысокий, субтильный, с блестящими темными волосами, сопровождал свое выступление живой и тщательно продуманной жестикуляцией. Мне, разумеется, сейчас не удастся передать его речь слово в слово, некоторые ее фрагменты забылись. Но сохранившаяся в памяти картина вполне позволяет изложить основной смысл.

– Бойцы, – начал он, – передо мной лежит огромная кипа бумаги, появившаяся усилиями трехсот семидесяти двух сценаристов. Но обсудить триста семьдесят две рукописи мы не сможем, да простят нас все авторы. (Смех в зале: разумеется, щелкоперы, отдающие на суд непрофессиональный сырой материал, не могут рассчитывать на продолжение работы.) Вместо этого я выступлю с кратким критическим обзором, который заодно определит основные направления нашей работы.

Прежде всего я позволил себе разбить все сценарии на две большие группы: истории со «счастливым» концом и истории с «несчастливым». Поскольку наша задача – привлечь и повести за собой, можно предположить, что наиболее целесообразным будет счастливый конец. Однако это не так, что я сейчас и докажу. Кого может привлечь счастливый конец? Того, чья реакция ослаблена, того, кто в действительности боится мучений и смерти, – а ведь это отнюдь не наша целевая группа. Психологические исследования подтверждают, что данная категория составляет исчезающе малую долю общего рекрутинга в Службу Добровольного Самопожертвования. Когда такой человек видит счастливый конец, он с радостью забывает содержание фильма. Он возвращается домой и спит спокойно, в полной уверенности, что у героя и героини все хорошо. Он не идет записываться добровольцем в призывной пункт Министерства Пропаганды. Фильмы о самопожертвованиях со счастливым концом можно демонстрировать в перерывах между рекрутинговыми кампаниями, но не во время них. Они предназначены для успокоения близких и прочих бойцов, которые случайно задумались о детях, братьях, сестрах или товарищах, исчезнувших после того, как поступили на Службу Добровольного Самопожертвования. Подобные фильмы должны производиться лишь изредка, причем самые удачные, помимо счастливого конца, должны содержать в себе искрометный юмор и глуповато-веселые эскапады – а также желательно трогательные, но не героические эпизоды. Авторы некоторых рукописей пытаются сидеть на двух стульях, недопустимо смешивая менталитет промежуточных периодов и идеологию пропагандистских кампаний.

Наиболее эффективны фильмы с так называемым несчастливым концом. Я говорю «так называемым» потому, что толкование счастья для отдельного индивида всегда произвольно – произвольно и не коррелирует с чувствами; строго говоря, ничего не следует рассматривать с точки зрения отдельного индивида. Во всяком случае, фильмы, в которых герой погибает. При любых обстоятельствах мы вправе рассчитывать на определенный процент бойцов, для которых гибель означает, по сути, величайшее счастье, а особенно гибель во имя Государства. Именно из таких бойцов и набирает сотрудников Служба Добровольного Самопожертвования, и у меня есть основания полагать – к чему я еще вернусь, – что в настоящее время их особенно много. То есть нам необходимо лишь пробудить и простимулировать уже существующие тенденции, сориентировав их в нужном направлении.

Как правило, потенциальные герои достаточно придирчивы в выборе собственной гибели. Она должна вызывать восхищение. Прежде всего следует всячески избегать болезней и способов умерщвления, в которых присутствует нечто нелепое. Состояние, когда герой превращается в развалину, теряет достоинство, самообладание и способность самостоятельно осуществлять простейшие биологические потребности предосудительны в фильмах подобного рода. Для фильмов переходных периодов – пожалуйста! Но при условии счастливого конца и подчеркнутого комизма. Страдания же, которые привлекают героев должны быть а) достойными внешне и далее б) целесообразными.

Стремление почувствовать собственную исключительность, став инструментом для достижения высокой цели, наблюдается не только у героического типа, о котором я говорил выше. Никто не вправе всерьез считать, что его жизнь ценна сама по себе. Жизнь обретает ценность, только когда она преодолевает границы личности. Когда, в какой день и час нашей жизни мы осознаем ее ценность? Никогда. И я смею утверждать, что именно осознание ничтожности жизни индивида напрямую соотносится с крепнущим пониманием Высокой Цели и ее требований, которые затмевают все прочее, иными словами, соотносится с проблесками государственного сознания в мозгу бойца. Таким образом, изображаемое в фильме страдание в итоге должно демонстративно выходить на надличностный уровень – погибая, герой должен спасти не одного человека, ибо с тем же успехом он мог спасти самого себя! – и не нескольких, а тысячи, миллионы, желательно всех бойцов Мирового Государства.

Подпунктом этой целесообразности становятся почести, сопровождающие изображаемую гибель. Здесь я не подразумеваю, что герой пожинает лавры; это снизит уровень фильма и слабее подействует на подлинно героические натуры. Нет, героя нужно спасти от глубокого внутреннего бесчестья. Герою противопоставляется злодей, асоциальный тип, действующий из эгоистичных побуждений, поддающийся искушениям и избегающий страданий и смерти. Безобразной наружности либо отталкивающий красавчик, развязный и недисциплинированный, слабый и распутный, он проходит сквозь сюжет предостерегающей параллелью, без излишнего, впрочем, преувеличения, достаточно, чтобы чувствительный зритель почувствовал укол совести: я же не такой? Страх прослыть слабым, лишенным чести, внутренне уродливым часто служит движущей силой у обозначенного мной героического типа, к которому в первую очередь должна обращаться наша пропагандистская кампания.

Лишь единицы из лежащих передо мной рукописей соответствуют этим строгим требованиям. Нам предстоит работа, которая станет полезным опытом на будущее: материал будет разделен между отделениями киностудии, отсортирован в соответствии с указанными направлениями и подвергнут критике, далее пригодные части будут соединены воедино, усовершенствованы и отполированы, пока мы не получим относительно небольшое, но абсолютно удовлетворяющее всем требованиям число сценарных проектов. Через четырнадцать дней данная работа будет завершена, после чего мы созовем новое заседание, чтобы сообща проанализировать результаты. На этом я благодарю всех за внимание и надеюсь на живую дискуссию.

Он покинул ораторскую кафедру. Не очень понятно почему, но у меня ухудшилось настроение. Конечно, окружающие с полным спокойствием приняли то, что он говорил о бойцах так, как техник говорит о хитроумно устроенных механизмах, я уверен, что он увлек всех за собой, за своим превосходством, и каждый захотел встать на его место и управлять машиной, нажимая на рычаги. Не знаю, была ли тому виной моя лихорадка или нет, но я вдруг воочию представил своего первого подопытного, № 135, и единственный великий момент в его жизни, из-за которого я ему позавидовал. Я мог сколько угодно презирать № 135, я мог сколько угодно плохо думать о нем или плохо с ним поступать, но пока я ему завидовал, я не мог относиться к нему так, как инженер относится к машине.

Началось обсуждение. Кто-то заметил, что для привлечения молодежи важно, чтобы герои фильмов были молодыми. И не потому что желательнее было иметь молодых сотрудников, чем пожилых. Статистика показывает, что жертвующий собой выдерживает определенное количество лет, независимо от возраста, в котором его начинают использовать. Можно даже сказать, что для Государства предпочтительнее, если человек задействован не только в Службе Добровольного Самопожертвования, то есть сначала он несколько лет работает в каком-либо другом месте, а потом отдает Службе установленные статистикой годы. Однако вторая причина была весомее: на молодых людей легче влиять. Брак и полная занятость на работе, как правило, негативно воздействуют на число подаваемых заявлений. Разумеется, во всех профессиональных и возрастных группах встречаются бессемейные, которые чего-то жаждут, хоть и не понимают, чего именно, и когда так называемое счастье и так называемая жизнь их разочаровывают, они готовы устремиться к противоположному в надежде, что там им повезет больше, об этой категории тоже нельзя забывать. Но молодость – а особенно правильная молодость – это возраст одиночества и разочарований в сравнении с другими возрастами, или возраст рискованного одиночества и разочарования – и именно это нужно учитывать в первую очередь.

Новый выступающий поддержал предыдущего, добавив, что молодежь обладает еще одним преимуществом в сравнении с людьми зрелого возраста: после каждой успешной пропагандистской кампании из молодежных лагерей всегда идет поток заявлений, предполагающий возможность выбора. Бессмысленно брать всех, кто выразил желание. Многие обладают способностями, которые позволяют Государству извлечь больше пользы из их мозга, а не из тканей и частей тела. Важно, однако, не слишком снижать минимальный призывной возраст. До пятнадцати-шестнадцати лет обычно трудно определить общую и специальную пригодность индивида.

Один из участников с этим не согласился, сообщив, что наличие особых способностей обнаруживается уже у восьмилетних детей, поэтому минимальный возраст подачи заявления можно снизить до восьми лет, и почему бы не снять пару фильмов, воздействующих именно на этот возраст. Несколько человек ему возразили, аргументировав, с одной стороны, тем, что полезные способности иногда проявляются гораздо позднее, а с другой, тем, что обращение к детскому возрасту вряд ли даст результат, который окупит расходы на производство дополнительных фильмов. Да, что-то можно сэкономить на образовании детей, но героические наклонности такого рода начинают всерьез проявляться только в пубертатный период.

Кто-то обратил внимание на то, что фильмы не должны выходить на экраны со слишком большими интервалами. Впрочем, и чрезмерного давления оказывать не следует, необходимости в этом нет. Эффект неожиданности воздействует так же мощно, как насилие, но в перспективе менее опасен.

Старайтесь вызвать порыв к безотлагательному решению: сейчас или никогда – если не сделать в определенное время, потом будет поздно! Отчаяние, пробуждающееся в некоторые кризисные периоды жизни, необходимо обострять, это способствует быстрому выбору верного направления, если пропагандистская кампания проходит успешно.

Кто-то поблагодарил за последнюю точку зрения, подчеркнув, что отчаяние, периодически настигающее каждого бойца, может стать для Государства бесценным ресурсом, если об этом позаботятся психологи. Ничего страшного, если отчаяние становится, так сказать, толчком к решению, если решение принимается с элементом обреченности. Чувство облегчения после того, как решение принято, экстатический восторг первых добровольцев способны привлечь гораздо большее число последователей, чем в случае, когда к происходящему относятся как к пустяку. Пожизненную вербовку выступающий считал промахом, и даже обязательные десять лет представлялись ему слишком большим сроком. Тот же эффект достигается и при пятилетнем ограничении. Через пять лет у сотрудника Службы Добровольного Самопожертвования крайне редко сохраняются молодость и силы, позволяющие сменить род занятий. Таким образом, правильно организованная пропаганда позволяет избежать любого насилия, а следовательно, и сопротивления.

Не забывайте, что я был болен. Иначе мне не объяснить тот факт, почему я встал и попросил слова. № 135 странным образом по-прежнему не выходил из моего разгоряченного сознания. Когда он был в моих руках, я делал все, чтобы его унизить, но сейчас мне казалось, что я обязан выступить от его лица.

– Я должен обратить ваше внимание на то, что вы обращаетесь с вашими бойцами как с механизмами, – произнес я медленно и нетвердо. – Мне это кажется… недостаточно уважительно… почтительно…

У меня сорвался голос, я понял, что голова кружится и я толком не могу строить фразы.

– Ничего подобного! – нетерпеливо и громко выкрикнул кто-то из предыдущих ораторов. – Это что за инсинуации?! Я ценю героический тип выше, чем кто-либо! Мне ли не знать, что Государство в нем крайне нуждается! Я посвятил много лет изучению этого типа и условий для его появления! А вы, видимо, думаете, что я при этом считаю его ничтожным? И смеете заявлять о недостаточном уважении!

– Да-да, – в растерянности крикнул я, – уважении к результатам… но… но…

– Что «но»? – переспросил мой противник, когда я замолчал. – Что именно я недостаточно уважаю?

– Ничего, – ответил я изнуренно и сел на место. – Вы правы. Я ошибся и прошу прощения.

На лбу у меня выступил пот, и я понял, что вовремя остановился. Что я хотел сказать? «Вы не уважаете № 135?» Интересное дело. Тайные подводные индивидуалистские течения. Я боялся самого себя.

Нет, не себя! Это не я, это не себя я презираю и не с собой борюсь. Это не я. Это Риссен.

Довольно долго я не слышал происходившего вокруг, потрясенный опасностью, которой избежал. Когда мне наконец удалось сосредоточиться, на трибуне стоял Джин Какумита. Выступление началось явно не только что.

– Так называемый пассивный героический тип, – говорил он, – с каждым днем становится все более востребованным, и не только в Службе Добровольного Самопожертвования. Он нужен, чтобы стать рядовым в войсках, занять должность подчиненного служащего, родить и подарить Государству детей, он нужен для выполнения тысяч других задач. Особенно сильной потребность становится в военное время, когда данному типу должен соответствовать каждый боец без исключения. Однако всем очевидно, что данный тип нежелателен на руководящей должности, где требуются холодный, профессиональный взгляд, стремительная предприимчивость и безоговорочная сила. Проблему можно сформулировать следующим образом: как при необходимости увеличить численность данного наиболее благородного типа, как нарастить количество этих отчаянных и одиноких героических душ, разочарованных в жизни и готовых к мучениям и смерти? Для этого…

Я действительно так плохо чувствовал себя, что решил выйти из зала. Это не запрещалось, поскольку, будучи посторонним, я не входил в какую-либо из рабочих групп. Медленно и тихо, стараясь остаться максимально незаметным и никому не помешать, я прошел к двери, где предъявил охраннику документы и шепотом объяснил свое поведение. Я не успел закончить, когда меня перебил высокий темнокожий мужчина в военно-полицейской униформе довольно высокого ранга. Странно, что он пришел так поздно и хотел срочно войти в зал. Он показал охраннику документы, и тот не только пропустил его, но и последовал за ним, спешно выпустив меня в коридор. Вскоре до меня донесся низкий решительный голос и внезапно усилившийся гул собрания, хотя слов я различить не мог.

Охранник быстро вернулся на место, я не смог удержаться и спросил его, что произошло.

– Тсс, – прошептал он, оглядевшись по сторонам. – Поскольку вы, боец, все равно там присутствовали, я скажу. Производство фильмов для Службы Добровольного Самопожертвования приостановлено. Силы необходимо сосредоточить на другом. Вы понимаете, что это значит, и я тоже понимаю, но ни вы и ни я не имеем права понимать это вслух…

Подобное изложение и означало понимание «вслух», но я не стал спорить и устало поспешил к лифту. Но он прав: я прекрасно понимал, что означает эта приостановка. Над Мировым Государством нависла тень новой войны.

Глава двенадцатая

Моя жажда приключений была утолена. Все пережитое в столице оказалось достаточно необычным и поучительным, чтобы остаться в памяти навсегда: я прошел испытание огнем, продемонстрировав каллокаин Туарегу, посетил Седьмое Бюро и, наконец, услышал психологическую дискуссию о кино, к которой не был готов. Да, я определенно не был к ней готов. Она, как старая рана, все время напоминала о себе. Я не мог подобрать ни одного возражения к услышанному – оставим специалистам психологические аспекты – и мне становилось стыдно при мысли о собственном необоснованном и глупом выпаде. Я придерживался своей позиции, почему тогда это продолжало меня мучить? Столь убедительных, объективных, профессиональных доводов в пользу ценности любого бойца я никогда раньше не слышал – однако вопросы бытия стали вдруг огромными, а его смысл исчезающе малым. Я знал, что это фальшивый и больной взгляд на мир, пытался переубедить себя всевозможными аргументами. Но у обширной пустоты, поглощавшей меня изнутри, было только одно название – бессмысленность.

«Неплохо бы, – думал я со страхом, – чтобы какой-нибудь шутник из полиции или, скажем, Риссен отнял у меня шприц и вколол его в мою руку». Легко предугадать, что сказало бы Седьмое Бюро о моем складе мышления. Будь у Риссена право, он бы с радостью взялся меня разоблачить, чтобы в очередной раз подтвердить свой давний тезис: «Среди бойцов старше сорока нет ни одного с по-настоящему незапятнанной совестью». Похоже, именно этого он и хочет. Разве не он завлек меня сюда своими хитроумными намеками? Этот человек опасен для меня и для всех. Страшнее всего были предположения о том, как далеко он зашел в развращении Линды, и подозрения, что они оба вступили в сговор против меня.

Все это тлело под поверхностью, никак не проявляясь внешне, я был настолько загружен работой, что времени на размышления не оставалось вообще. Туарег уже отдал приказ о замене обычных судебных расследований каллокаиновым тестированием, и люди со всех уголков Мирового Государства стояли в очереди на участие в обучающем курсе, который нам поручили подготовить. Мы теперь находились в ведении полиции – как оговаривалось, временно. Каррек велел без промедления доставить в наши лекционные залы всех заключенных, чтобы можно было получить от них все необходимые сведения – и одновременно использовать их в качестве наглядного тренировочного материала; в роли судьи всегда присутствовал военный или полицейский высокого чина, а протоколы вели параллельно два секретаря – полицейский и назначенный курсами.

Быстро стало ясно, что дел у нас невпроворот. Мы увеличили число обучающихся на курсах, но многим все равно приходилось ждать. Мы не успевали обрабатывать всех заключенных, тестирование часто проводилось в спешке, даже обеденный перерыв пришлось сократить на полчаса.

Судебные процессы испокон веков проводились под грифом секретно, то есть сравнивать мне не с чем. Но меня удивило количество показаний, которые оказались ложными или как минимум ненужными. Практически каждый подопытный после эксперимента был сломлен, а я завален разнообразнейшей напраслиной, возведенной странноватыми бойцами, чьи разоблачения с точки зрения суда были до глупого несущественны, вследствие чего возникали сомнения в целесообразности самого судебного аппарата. С каллокаином все тоже было непросто, он по-прежнему производился в недостаточных объемах и только в лабораторных помещениях.

Однажды мы обсуждали это за обедом. («Мы» это Риссен, я и участники курсов, сидевшие за несколькими длинными столами в большой столовой, где питался и персонал вспомогательных служб полиции.) В первой половине дня нам как всегда катастрофически не хватило времени, день выдался более жарким и влажным, чем обычно, и вдобавок ко всему на нашем этаже вышла из строя пара вентиляторов. Кто-то громко посетовал на большое число донесений по пустяковым поводам или вообще без них.

– Количество доносов за последние двадцать лет постоянно увеличивается, – сказал Риссен. – Я узнал это лично от шефа полиции.

– Но это отнюдь не означает, что выросла преступность, – возразил я. – Возможно, выросла преданность Государству, выросла интуитивная способность находить гнилостные источники…

– Это означает, что вырос страх, – неожиданно энергично произнес Риссен.

– Страх?

– Да, страх. Мы ужесточили надзор, это не дало нам чувства безопасности, а сделало нас тревожнее. Страх и тревога порождают импульсивное желание причинять боль ближнему. Известно, что дикий зверь нападает, когда чувствует угрозу и не может убежать. Если в нас поселяется страх, единственным выходом для него становится упреждающий удар. Это трудно, мы же не знаем, куда бить… Но искру, как говорится, лучше тушить до пожара. Если бить умело и часто, то, кажется, можно спастись. Есть старая притча о фехтовальщике, который был настолько искусен, что оставался сухим под дождем: он отбивал шпагой капли так ловко, что ни одна не успевала упасть на него. Примерно так фехтуем и мы, когда охвачены страхом.

– Вы говорите так, как будто бы каждому есть что скрывать, – произнес я, понимая, насколько банально и неубедительно это звучит. Я не хотел верить ему, но в воображении внезапно возникла устрашающая картина. Что, если он все-таки прав, а дело, с которым я обращался к Лаврис, принесет результат и под контролем будут не только поступки, но и мысли и чувства… тогда… Тогда все бойцы закопошатся, как муравьи в муравейнике, но не ради сотрудничества, а чтобы опередить друг друга. Я уже видел эти полчища: коллег, доносящих на коллег, мужей, доносящих на жен, жен, доносящих на мужей, подчиненных, доносящих на начальников, и начальников, доносящих на подчиненных… Этого не может быть, Риссен не прав. Я ненавидел его за то, что он навязал мне свои мысли. Но я успокоился, как только понял, на кого укажут первым, если новый закон станет реальностью.

Через два дня мы получили приказ Каррека разделить курс на две группы. Судебные исследования передавались Риссену вместе с наиболее способными участниками курсов в качестве ассистентов. Мне же поручался химический курс и подготовка условий для масштабного производства каллокаина.

Потребность в этом назрела, и я это понимал. Более того, я должен был обрадоваться возможности вернуться к науке. Однако, ознакомившись с приказом, испытал досаду и разочарование.

Дело заключалось вот в чем.

В списках подопытных все время присутствовал пожилой мужчина из секты безумцев, с которым я уже разговаривал и который поступил к нам еще до нашей поездки в столицу. Но работу с ним отложили, так как он заболел и поправился только сейчас – эксперимент с его участием стоял в повестке на завтра, когда я уже должен был заняться новым химическим курсом. Поняв, что не смогу присутствовать на его допросе, я удивился и испугался. «Неужели я надеялся, что услышу нечто, похожее на признания той женщины, что произвела на меня столь глубокое впечатление?» – спрашивал я у себя. Неужели меня снова тянет испытать это опасное воздействие? Впрочем, не стоило сразу искать у себя низкие мотивы. Моя заинтересованность могла объясняться желанием исполнить приказ Каррека и распутать этот клубок – я хотел узнать, что скрывается за их безумием. Мужчина выглядел интеллигентно, а значит, мог обладать более глубокими представлениями о тайнах странной шайки, чем все, кого мы допрашивали раньше. Мне хотелось присутствовать при разоблачении еще и потому, что я подозревал Риссена в сомнительных симпатиях. «Конечно, – говорил я себе, – мой интерес к секте безумцев имеет негативный характер. Точно такой же, как интерес к Риссену».

Мне пришлось подчиниться приказу, но я пообещал себе следить за развитием событий.

– Я могу поинтересоваться, допросили ли того больного мужчину? – спросил я на следующий день за обедом.