– Да. Он пригласил меня на одно мероприятие…

– В районе RQ? Две недели назад в среду? – Молодой человек начал хихикать и явно заинтересовался.

– Да. Странное мероприятие. Но они мне понравились. В каком-то смысле мне они понравились…

– Расскажите все, что вы помните!

– Да, конечно. Там было так странно. Я вошел, а там одни незнакомые люди. Но это как раз не странно. Если ты жертвуешь своим свободным вечером ради общественной жизни, это значит, что там будут обсуждения по работе или будет какой-то праздник, или все будут составлять какое-нибудь обращение к властям и так далее, то есть ты не можешь знать всех, кого пригласили. Но там было по-другому! Они вообще ничего не обсуждали. Они сидели и просто разговаривали обо всем подряд, а еще они просто молчали. Когда они молчали, мне становилось жутко. И, кстати, как они здоровались! Они брали друг друга за руки. Это же глупо! Негигиенично и так интимно, что прямо стыдно. Прикасаться к чужому телу вот так намеренно! Они говорили, что это древнее приветствие, что они его возродили, но, если я не хочу, я могу этого не делать, никто никого не заставляет. В начале я их боялся. Нет ничего омерзительнее, чем сидеть и молчать. Кажется, что они видят тебя насквозь. Как будто ты голый или того хуже. В духовном смысле голый. Особенно, когда рядом старшие, потому что они научились видеть насквозь, и говорят они, кстати, так же: спрашивают о том, что на поверхности, а сами следят за тем, что под ней. Знаю, что это такое, со мной такое уже случалось, я говорил о том, что на поверхности, но не под ней, а потом я всегда радовался, как будто избежал опасности. Но у них там так не получалось. Меня бы там раскусили. Когда они говорили, они говорили тихо, и казалось, в это время ни о чем другом не думали. А вообще мне больше нравится, когда говорят громко, так привлекается внимание других, ты громко говоришь, а твои мысли текут в другом направлении. Все были такие странные, но в конце мне казалось, что там хорошо, и они начали мне нравиться. Там было в каком-то смысле спокойно.

Все это было не особенно информативным. Юнец – явный новичок и в секреты движения пока не посвящен. Но я на всякий случай спросил:

– Как вам кажется, у этой группы был руководитель? Или какие-либо знаки различия?

– Я так понял, что нет. И никто ни о чем таком мне не рассказывал.

– Чем вы там, собственно, занимались? Вы обсуждали что-то сделанное или строили планы на будущее?

– Я ничего не знаю. Я, конечно же, ушел раньше вместе с парой человек, думаю, они тоже были там в первый раз. Что там потом было, мне неизвестно. Но когда мы уходили, кто-то сказал: при встрече в мире мы друг друга узнаем… Не знаю, как это объяснить, но это и вправду звучало очень торжественно, и мне действительно казалось, что я смог бы их узнать… не только тех, кого я там видел, а любого, кто к ним принадлежит. В них есть что-то особенное, это нельзя описать. Когда я вошел в эту комнату, я сразу понял, что вы (он кивнул в мою сторону) не имеете к ним никакого отношения. Но в вас (он рассеянно посмотрел на Риссена) я не уверен. Возможно, вы один из них, а возможно, нет. Я знаю только то, что с ними мне было спокойнее, чем с другими. Там у меня не было такого сильного предчувствия, что мне хотят причинить зло.

Я строго посмотрел на Риссена. Степень его изумления явно говорила в пользу его невиновности, если под виновностью понимать участие в тайных собраниях, которые описал юноша. И все же было в нем нечто неуловимое. Билась в нем некая жилка асоциальности, роднившая его со слепыми кротами-лазутчиками.

Очнувшись, юноша начал раскаиваться сильнее, чем того требовали его безобидные признания. Насколько я понял, совесть мучила его не из-за собственно странной встречи, а из-за его личных признаний, которые вызывали у нас только зевоту и желание их прервать.

– Мне кажется, я должен взять назад часть своих слов, – сказал он, переминаясь с ноги на ногу. – Я сказал, что не уверен в других, но на самом деле это неправда. Мне просто интересно, что они обо мне думают. Я не имел в виду, что все обязательно желают мне зла. И все, что я говорил про то, кем хочу стать и чем хочу заниматься, это же просто фантазии, там нет ни капли правды. И, кстати, я преувеличивал, когда говорил, что с этими странными людьми мне лучше, чем с обычными. Я тут подумал, что лучше мне все-таки с обычными…

– Мы в этом тоже уверены, – дружелюбно произнес Риссен. – В будущем вам, разумеется, следует держаться обычных людей. У нас есть сильное подозрение, что на встрече, куда вы так неожиданно попали, присутствовали враждебные Государству элементы. Пока вы со всей очевидностью избежали заражения, но будьте начеку! Вы можете не заметить, как попадете в их сети.

За дверью скрылся крайне напуганный юноша.

Не знаю, какой чудовищный план мы, собственно, рассчитывали раскрыть, обработав и отправив домой этого юношу и других участников собрания. Но когда этот план выковывался, кто-то должен был находиться рядом. Основательно и методично мы расспросили четверых оставшихся и тщательнейшим образом запротоколировали их показания, однако более или менее четкое представление о тайной лиге сложилось у нас нескоро. Нам не раз пришлось переглядываться и качать головой. Неужели мы имеем дело с собранием сумасшедших? Ничего более фантастического я раньше не слышал. Мы хотели в первую очередь раскопать информацию о самой организации – имена руководителей, структуру. Однако все подопытные утверждали, что ни боссов, ни организации нет. Нижним звеньям тайных обществ часто неизвестны главные секреты; их знания ограничены именами двух-трех других членов, таких же незначительных, как они сами. Мы сделали вывод, что нам достались именно такие участники. И тем не менее у нас наверняка будет возможность через кого-либо из них выйти на новый уровень, где знают больше. Нужно просто продолжать работу.

Что происходит после того, как помещение покидают новички? Одна подопытная дала поразительное описание.

– Потом вытаскивают нож, – сказала она. – Один из нас передает его другому, а сам ложится в кровать и притворяется, что спит.

– А дальше что?

– А дальше ничего. Если кто-то хочет и есть место, он тоже может притвориться спящим. Можно сесть на пол и прислониться головой к краю кровати или к столу, или еще к чему-нибудь.

Боюсь, мне не удалось подавить смешок. Картина, если ее представить, была уморительна. Некто с серьезным видом сидит со столовым ножом в руках (нож, разумеется, столовый, его проще всего достать, если забыть положить на поднос судомойки), окруженный столь же серьезной компанией. Кто-то разлегся на кровати, сложив руки на животе и зажмурив глаза, возможно, даже пытается храпеть. Остальные один за другим берут по подушке и располагаются где-нибудь поблизости, неудобно прислонившись к чему-нибудь головой, укладываются, как поленца в штабель. Кто-то сползает вниз, садится у кровати, вытягивает ноги, упирается затылком в деревянный каркас, зевает… И мертвая тишина вокруг.

Даже Риссен не смог сдержать улыбки.

– А какой во всем этом смысл? – спросил он.

– Символический. Нож означает, что человек отдает себя во власть другому, а с ним все равно ничего не происходит.

С ним все равно ничего не происходит! Когда вокруг полно народа, все притворно храпят, и любой может скосить левый глаз и подсмотреть за тобой! С ним ничего не происходит, когда один из его гостей, зарегистрированных охранником строго по закону, держит под рукой столовый нож, которым недавно безуспешно пытался порезать ростбиф с хреном, и слушает, как правдоподобно он храпит…

– А ради чего все это, чего вы этим добиваетесь?

– Мы хотим вызвать новый дух, – абсолютно серьезно ответила женщина.

Риссен задумчиво потирал подбородок. На лекциях по истории государства я (и Риссен наверняка тоже) слышал, что первобытные дикари имели обыкновение произносить определенные заклинания, совершая при этом некоторые так называемые магические действия, чтобы вызывать воображаемых существ, которых они называли духами. И это продолжается в наши дни?

От той же женщины мы услышали упоминания о некоем идиоте, который, судя по всему, играл в этих кругах роль героя. Чтобы сойти за героя, иногда нужно совсем мало.

– Разве вы не знаете Реора? – спросила она. – Нет, это не живой человек, он жил где-то полвека назад, одни считают, что в одном из мельничных городов, а другие – в текстильном. Надо же – кто-то не слышал о Реоре! Мне бы хотелось как-нибудь прочесть о нем лекцию. Но да, понять ее смогут только посвященные. Если хочешь рассказать о Реоре, обращайся к посвященным. Он странствовал по свету, в те времена с лицензиями все было по-другому, и одни давали ему приют из страха, думая, что он полицейский, другие прогоняли, считая, что он преступник. Но тот, кто впускал его к себе… Нет, конечно, не все понимали, что он за человек, некоторым он казался просто странным, но все чувствовали, что рядом с ним безопасно и спокойно, как ребенку рядом с матерью. Одни его забывали, другие помнили о нем всегда и всем о нем рассказывали. Но это, конечно, касается только посвященных. Он никогда не запирал двери. Когда он что-то говорил или делал, то никогда не беспокоился о свидетелях и доказательствах. Он даже воров и разбойников не боялся, и в итоге его убил грабитель, который решил, что в котомке у Реора хлебная лепешка. Тогда был голод, но у него ничего не было, он разделил хлеб со случайными людьми, которых встретил по дороге… Но разбойник подумал, что Реор спрятал хлеб. И убил его.

– И вы все равно считаете, что он был великим человеком? – спросил я.

– Он был великим. Реор был великим человеком. Он был одним из нас. Еще живы люди, которые его видели.

Риссен выразительно посмотрел на меня и покачал головой.

– За всю мою жизнь я не слышал более странной логики, – произнес я. – Давайте будем похожими на него, потому что его убил грабитель! Ничего не понимаю.

– Вы говорили о посвящении, – обратился Риссен к женщине, не отреагировав на мое замечание. – Как человек становится посвященным?

– Я не знаю. Просто становится. Становится и все. И другие посвященные тоже это замечают.

– Тогда любой может прийти и заявить, что он посвященный? Должно быть какое-то действие, церемония… тайны, в которые его посвящают?

– Нет, ничего такого. Я же говорю, это просто заметно. Понимаете, человек просто становится таким или не становится… некоторые никогда не смогут такими стать.

– По каким признакам это можно заметить?

– Ну… это заметно по всему… этот нож и сон, тебе становится ясно, что они священны… и многое…

Понятнее нам не стало.

Трудно сказать, только ли эта женщина была сумасшедшей или все эти люди тоже? Наверняка мы знали только то, что магические ритуалы с ножом и притворным сном действительно имели место, это подтвердили и другие подопытные, но проводились ли они регулярно или это было однократное действие, оставалось неясным. Равно как и миф о Реоре, кто-то его слышал, кто-то нет. Что же объединяло всех этих людей, помимо того, что все они казались до крайности странными?

Другая подопытная сообщила нам еще пару имен, поэтому по поводу организации мы допрашивали ее с особым пристрастием. Но ее ответы звучали так же размыто, как и у других.

– Организация? – переспросила она. – Мы не стремимся к организации. То, что органично, не требует организации. Вы строите снаружи, мы строим изнутри. Когда вы строите, то используете себя вместо камней, но потом разваливаетесь, обрушиваясь внутрь. Мы строимся изнутри, подобно дереву, и мосты разрастаются между нами, мосты не из мертвой материи и мертвого принуждения. От нас исходит животворящее. В вас проникает безжизненное.

Мне все это казалось бессмысленной игрой слов, но тем не менее я был впечатлен. Возможно, меня потрясла сила ее глубокого голоса. Не исключено, что он напомнил мне голос Линды, такой же глубокий и сильный, особенно когда она не была уставшей. Я вдруг подумал – что, если бы передо мной сейчас сидела и говорила этим располагающе уверенным и проникновенным голосом не чужая женщина, а Линда… Как бы то ни было, я надолго запомнил услышанное, а иногда даже повторял про себя отдельные слова, считая, что они в некотором роде красивы своей бессмысленностью. И только много-много позднее я начал различать в них проблески смысла. Некий импульс они давали мне уже тогда, у меня впервые возникло смутное представление, что кроется за их «мы»: они умели распознавать друг друга, у них был круг посвященных, но не было организации, внешних отличительных признаков и, судя по всему, не было ни основополагающего учения, ни догм.

Когда мы ее отпустили, я сказал Риссену:

– Я кое-что уловил. Мы, видимо, неверно истолковали слова о «духе». Здесь может подразумеваться и внутренняя форма, отношение к жизни. Или вы полагаете, это слишком рафинированное определение для этих безумцев?

Он посмотрел на меня так, что я испугался. Очевидно, Риссен понял меня, но дело было в другом. На него тоже повлиял ее сильный и теплый голос. Я понял, что он еще более восприимчив, чем я. И что уже один его взгляд и его молчание уводят меня в направлении, куда мне запрещает идти моя честь, моя преданность долгу. Он каким-то образом увяз в этой безумной сети, и даже я на миг почувствовал ее мощную сладостную притягательность.

А ведь первый сегодняшний юноша говорил о Риссене, что он тоже мог принадлежать к ним – к сумасшедшим из этой тайной секты. Отныне я был уверен, что мы глубоко враждебны друг другу.

Явился последний на сегодня задержанный, пожилой мужчина с внешностью интеллигента, и я испугался – кто знает, вдруг он обладает такой же силой внушения, как и недавняя женщина, – но рассчитывал узнать от него что-то важное. Кто, если не он, может иметь представление об их центральной структуре. Если повезет, мы найдем неопровержимые доказательства, и вся эта безумная секта будет осуждена и этапирована к облегчению и спасению и для меня, и для многих других. Но едва мы успели посадить его в кресло, зазвонил внутренний телефон и нас с Риссеном срочно вызывали к Муили, генеральному директору лаборатории.

Глава восьмая

Приемная Муили располагалась не в нашей лаборатории, но необходимости выходить на поверхность не было: три лестничных пролета вниз привели нас в здание, где размещалась администрация, там мы предъявили идентификационные удостоверения, секретарь позвонил по телефону и убедился, что нас ждут, после чего нас проводили далее. Через двадцать минут мы предстали пред Муили. Это был очень худой, болезненного вида мужчина с седыми волосами стального оттенка. На нас он едва взглянул. Говорил тихо, как будто у него не было сил, но не допускающим возражений тоном. Этот человек умел слышать только ответы на поставленные вопросы и ничего другого.

– Бойцы Эдо Риссен и Лео Калль, – произнес он, – вас призывают на службу в другое место. Работу, которую вы проводите в настоящее время, необходимо свернуть. Через час за вами прибудет полицейский патруль, который сопроводит вас в пункт отправления. Временное освобождение от военно-полицейского дежурства оформлено. Понятно?

– Да, босс, – одновременно ответили мы с Риссеном.

Мы молча вернулись в лабораторию, чтобы убрать за собой, принять душ и переодеться в униформу для досуга. Небольшие чемоданы и емкости с каллокаином были готовы, как и приказывал Каррек. В назначенный час явились двое неразговорчивых полицейских и сопроводили нас на метро до нужного места.

Мое восхищение Карреком стало еще сильнее. Марш-бросок! Уехал меньше суток назад и уже добился поставленных целей. Судя по всему, этот человек обладает реальной властью, и не только в Химиогороде № 4.

После метро нас доставили к следующей цели – в авиаангар. Каждой клеткой своего тела я предвкушал приключение. Как далеко мы полетим? В столицу? Я никогда не покидал Химиогород № 4, и меня охватило сильнейшее волнение.

Вместе с толпой других пассажиров мы поднялись на борт хорошо освещенного самолета, полицейские закрыли и опломбировали двери, и по шуму двигателя стало понятно, что мы оторвались от земли. Я вытащил из чемодана последний номер Химического журнала, то же сделал и Риссен, но я заметил, что он, как и я, часто откидывается на спинку кресла и явно думает о чем-то другом, а не о прочитанной статье или новости. Сам я, по крайней мере, пытался гасить собственное любопытство, когда оно заставляло меня вытягивать шею. Конечно, в кино я видел желтые поля, зеленые луга, леса, пасущихся коров и овец, видел даже их аэросъемку, то есть, строго говоря, повод для любопытства отсутствовал, но все равно мне пришлось бороться с дурацким и детским желанием, чтобы у самолета был какой-нибудь маленький глазок, в который можно было бы тайком посмотреть – не потому что я хотел шпионить, а из чисто ребяческого любопытства. Но при этом я понимал, что это опасная тенденция. Конечно, я бы не добился таких результатов в науке, если бы определенное любопытство не завело меня туда, где скрыты тайны материи. Но любопытство – это палка о двух концах, оно может быть опасным и довести до преступления. Я задумался, характерны ли подобные склонности для Риссена и как он с ними борется – если вообще борется! Да, пожалуй, он не из тех, кто борется, ему явно не хватает дисциплины. Я представил, как он сейчас сидит и без борьбы и стыда просто мечтает, чтобы самолет был целиком стеклянным…

«Весьма правдоподобная картина, – подумал я, – он именно такой». Если бы я смог использовать каллокаин для моих личных нужд…

Я дремал, когда почувствовал локтем легкий толчок. Стюард протягивал мне ужин – и об этом позаботились. Я посмотрел на часы: мы летели уже пять часов, а до цели еще было далеко, раз они не могли подождать, чтобы накормить нас по прилете. Мой расчет оказался верным: мы прибыли на место через три часа. Если бы знать не только время, но и скорость самолета, можно было бы легко определить расстояние между Химиогородом № 4 и местом, куда нас доставили, где бы оно ни располагалось. Но, к счастью, информация о скорости самолетов засекречена, чтобы шпионы не могли делать никаких географических выводов. Можно было предположить только, что скорость была очень высокой, а расстояние соответственно большим. Определить направление мы, разумеется, тоже не могли; прохлада или, по нормам химиогородов, даже холод означали лишь то, что мы находимся на большой высоте.

Наконец мы приземлились, двигатель замолк, у открывшихся дверей появился небольшой отряд полиции, который разделился для сопровождения разных пассажиров. (Все, видимо, прибыли по важным делам, всех ждали; некоторые, вероятно, как и мы, были вызваны повесткой.) Нас с Риссеном повезли по военно-полицейской ветке метро. Вагон, который заносило от скорости, примчал нас к станции под названием «Дворец Полиции». Мы догадывались, что находимся в столице. Через подземные ворота нас доставили в фойе, где обыскали и проверили багаж, после чего разместили в своеобразных камерах, простых, но более чем пригодных для ночлега.

Глава девятая

На следующее утро нас отвели завтракать в одну из столовых. Во Дворце Полиции мы, видимо, были не единственными ночными гостями – в большом зале возле столов раздачи уже толпилось порядка семидесяти бойцов обоих полов и всех возрастов, один из них кивнул нам со своего места. Это оказался Каррек собственной персоной, поглощавший кукурузную кашу в компании незнакомых нам людей. Он был много выше нас по чину, но мы очень обрадовались знакомому лицу, казалось, он тоже не имел ничего против нашей компании.

– Я запросил для нас троих аудиенцию у президента полиции, – сообщил Каррек, – и у меня есть основания полагать, что она состоится в ближайшее время. Вы должны как можно быстрее принести все необходимое оснащение.

Второпях позавтракав, я умчался за каллокаиновыми аппаратами. Необходимость в спешке, впрочем, оказалась преувеличенной. Нас троих проводили в зону ожидания, где мы провели почти час, прежде чем открылась внутренняя дверь. В очереди перед нами ждали трое, и я предполагал, что аудиенция состоится нескоро. Но нас приняли первыми.

Невысокий, ловкий и энергичный служащий, открывший дверь, подошел к Карреку и шепотом что-то сказал ему. Каррек указал на меня и Риссена, и нас троих провели в новый зал ожидания, где снова обыскали. В целом контроль безопасности здесь был намного строже, чем в нашем химиогороде, что логично, ибо жизни, которые охранялись здесь, уникальнее и ценнее, чем в прочих частях Мирового Государства. В обоих залах ожидания и в кабинете президента стоял караул с пистолетами на взводе. Наконец мы предстали перед могущественным человеком.

Грузная фигура развернулась в нашу сторону на вращающемся кресле, и кустистые брови приподнялись в приветствии. Их обладатель был явно доволен появлением Каррека. Лицо министра полиции Туарега я прекрасно знал по «Портретному Альбому Бойца»: черные точки медвежьих глаз, волевой подбородок, толстые губы произвели на меня куда большее впечатление, чем я ожидал. Наверное, потому что я впервые оказался перед средоточием Власти и дрожал от этого чувства. Туарег был мозгом миллионов ушей и глаз, которые денно и нощно прослушивали и просматривали самые сокровенные разговоры и действия бойцов; по его воле действовали миллионы рук, постоянно обеспечивавших внутреннюю безопасность Государства, – это были и мои руки в те вечера, когда я нес полицейское дежурство. И все равно меня била дрожь, словно я был одним из тех преступников, за которыми охотился, а не стоял лицом к лицу с высшей волей. А ведь я не сделал ничего дурного! Откуда тогда у меня появился этот злосчастный внутренний раскол? Ответ лежал на поверхности: причина всему – заблуждение, которое мне внушили. Заблуждение, выраженное словами «среди бойцов старше сорока нет ни одного с по-настоящему незапятнанной совестью». И слова эти произнес Риссен.

– Ита-а-ак, вы наши новые союзники, – обратился министр полиции к Карреку. – Вы готовы провести несколько небольших экспериментов через два часа? На третьем этаже приготовлено помещение под лабораторию, возможно, примитивную, но полагаю, что все необходимое там есть. Если чего-то не хватает, достаточно известить персонал. Подопытными мы вас обеспечим.

Мы сообщили, что готовы и счастливы быть полезными. Аудиенция завершилась, нас вывели из приемной через другую дверь и сопроводили до временной лаборатории, о которой говорил Туарег. Оборудования было более чем достаточно при условии использования не слишком большого количества каллокаина.

Оставшийся в лаборатории вместе с нами Каррек присел на край стола в свободной позе, которая у кого-либо другого выглядела бы чрезмерно расслабленной и отталкивающей.

– Итак, бойцы, – обратился он к нам после того, как мы проинспектировали условия для работы, – что еще вам удалось узнать о тайном объединении в Химиогороде № 4?

Риссен был мои боссом, право и обязанность докладчика принадлежали в первую очередь ему. И он ответил, пусть и после продолжительной паузы.

– На мой взгляд, – произнес он, – поводов считать, что там происходило нечто преступное, нет. Все они выглядят немного полоумными, но преступниками – нет.

– По крайней мере, – продолжил он после новой паузы, – мы не нашли ни одного человека, совершившего противозаконный поступок. А также ни одного, кто всерьез намеревался его совершить, это бы выяснилось под действием каллокаина. Я не беру в расчет того мужчину, который не донес на жену, поскольку вы, босс, знаете, что мы договорились, что милосердие будет идти вперед правосудия, так как это имеет отношение к рекрутингу в Службу Добровольного Самопожертвования… Этих людей я назвал бы сектой умалишенных, а не политическим объединением. Возможно, их даже сектой назвать нельзя. Насколько я понял, у них нет организации, руководства, членских списков, названия, следовательно, определению «организация вне Государственного контроля» они не соответствуют.

– Вы большой формалист, боец Риссен, – произнес Каррек, иронично прищурившись. – Вы говорите о «предписаниях устава» и «соответствии определению» так, словно напечатанное может стать непреодолимой преградой. Вы же не имеете этого в виду?

– Законы и предписания существуют для нашей защиты… – невесело возразил Риссен.

– Защиты, говорите? – двинул в атаку Каррек. – Кого, вы считаете, нужно защищать? Во всяком случае, явно не Государство! Государству нужны светлые головы, способные при необходимости наплевать на типографские чернила…

Риссен недовольно молчал, но потом все же решился:

– В любом случае, для Государства они не опасны. Мы можем спокойно отпустить задержанных и бросить эту компанию на произвол судьбы. У полиции и так есть чем заняться: убийства, воровство, лжесвидетельства…

Я почувствовал, что настал мой час. Я должен впервые вступить в серьезную схватку с Риссеном.

– Босс, позвольте мне возразить, – обратился я к Карреку, произнося слова медленно и с ударением, несмотря на то, что я подчиненный. – Лично мне этот мистический союз кажется каким угодно, но не невинным.

– Ваше мнение меня тоже интересует, – кивнул Каррек. – То есть вы считаете это объединением?

– Я не собираюсь выискивать в законе подходящие параграфы, – произнес я. – Я имею в виду, что эти люди, каждый по отдельности и все вместе, составляют угрозу для Государства. Но прежде всего я хочу спросить: считаете ли вы, что Мировому Государству необходима новая форма отношений или, проще говоря, новое мировоззрение? Не поймите меня превратно, я знаю, что всегда необходимо пробуждать в людях больше ответственности и старания, но что насчет нового мировоззрения, отличного от общеизвестного? Разве по сути это не оскорбление Мирового Государства и его бойцов? А ведь один из задержанных выразился именно так: «Мы хотим вызвать новый дух…» Поначалу мы истолковали это как конкретное суеверие, что уже было предосудительно… но то, что имелось в виду, еще хуже.

– Пожалуй, вы преувеличиваете, – произнес Каррек. – По моему опыту, чем нечто более абстрактно, тем менее оно опасно. Общие фразы можно использовать и так и эдак, сначала им придается один смысл, а через миг – диаметрально противоположный.

– Но мировоззрение не абстракция! – энергично возразил я. – Более того, это то единственное, что наверняка не абстрактно. А мировоззрение тех сумасшедших враждебно Государству. И нагляднее всего это показывает их миф о Реоре, который, судя по всему, был на толику слабоумнее прочих, чем и снискал себе славу героя. Милость к преступникам, беспечное отношение к собственной безопасности (человек является важным и ценным инструментом, о чем нельзя забывать!), личные эмоциональные привязанности, по крепости превосходящие привязанность к Государству, – вот куда они пытаются нас увести! На первый взгляд, их ритуалы просто чушь. Если присмотреться, это полная бессмыслица, порождающая преувеличенное доверие между людьми. А это, на мой взгляд, уже антигосударственно. Чересчур легковерного человека неизбежно настигнет участь их героического Реора – рано или поздно он погибнет от руки грабителя. И разве это не посягательство на первооснову Государства? Если бы у людей были причины и основания доверять друг другу, Государство никогда бы не возникло. Священный и необходимый фундамент существования Государства – наше обоюдоострое и обоснованное недоверие друг к другу. Сомневающийся в этой максиме сомневается в Государстве.

– Да ну, – с некоторой резкостью возразил Риссен, – вы забываете, что государство в любом случае возникает как экономический и культурный центр…

– Я это помню, – ответил я. – И не думайте, что мною движет цивилизованное заблуждение о том, что Государство должно существовать ради нас, а не мы ради Государства, как, собственно, в действительности и есть. Я утверждаю лишь, что именно жажда безопасности служит ядром отношения отдельных клеток к государственному организму. Если мы однажды заметим, – я не сказал, что это уже так, – что наш гороховый суп стал жиже, нашим мылом невозможно пользоваться, а наши жилища обветшали, и никого это не беспокоит – станем ли мы на это роптать? Нет. Мы знаем, что благополучие как таковое не представляет собой никакой ценности, мы знаем, что наши жертвы служат высшей цели. Мы жалуемся на то, что свобода наших перемещений ограничена, а вдоль наших дорог протянута колючая проволока? Конечно, мы понимаем, что все это во имя Государства, чтобы помешать злоумышленникам. И если нам велят сократить свободное время в пользу военных упражнений, отказаться от массы избыточных знаний и навыков, входивших раньше в программу воспитания, в пользу узкой специализации, овладеть которой мы обязаны, чтобы служить той индустрии, которая нуждается в нас больше всего – будем ли мы жаловаться? Нет, нет и нет. Мы понимаем и одобряем, что Государство – все, а индивид – ничто. Мы осознаем и смиряемся с тем, что основной объем так называемой «культуры» за вычетом технических знаний становится роскошью безопасного времени (которое, видимо, никогда больше не наступит). Остается только обеспечивать себя хлебом насущным и совершенствовать военно-полицейскую сферу. Это базис государственной жизни. Остальное надстройка.

Риссен молчал в мрачной задумчивости. Ему было трудно придумать возражение, которое сбило бы меня с моей не слишком оригинальной тональности, но я был уверен – и наслаждался этим, – что его цивильная душа трепетала от негодования.

Каррек резко встал и принялся ходить вперед-назад по комнате. Мне показалось, что мои аргументы он слушал не слишком внимательно, и меня это огорчило. Когда я закончил, он с легким нетерпением произнес:

– Да-да, все это очень хорошо. Между тем, факт налицо – мы никогда прежде не вели борьбу с «духами». Пусть себе витают вне реальности, где им самое место. Если кто-то что-то вполголоса обсуждает за ужином или пропускает официальный праздник, мы можем это нащупать, но «духи» – спасибо, нет, нам они не нужны…

– Раньше у нас не было для этого средства, – возразил я. – Каллокаин же дал нам возможность контролировать мысли.

И этот мой аргумент он услышал вполуха.

– За это можно осудить кого угодно, – произнес он слегка раздраженно – и вдруг замер, пораженный, как казалось, смыслом собственных слов.

– За это можно осудить кого угодно, – повторил он, но на сей раз бесконечно медленно, тихо и мягко. – Возможно, вы не так уж не правы, и если присмотреться… если ко всему… присмотреться…

– Но, босс, если вы сами говорите, – в ужасе вскричал Риссен, – что кто угодно!..

Но Каррек и его не слышал. Он продолжил мерить помещение широкими шагами, странно наклонив вперед монголоидной формы голову и прикрыв глаза.

Мне отчаянно хотелось что-нибудь для него сделать, и, преодолев стыд, я рассказал о выговоре, полученном от Седьмого Бюро Министерства Пропаганды. Что наконец его увлекло.

– Седьмое Бюро Министерства Пропаганды, говорите? – переспросил он задумчиво. – Интересно. Весьма интересно.

Довольно долго единственным различимым звуком был скрип его подошв, дополняемый отдаленным гулом метро и приглушенными отголосками разговоров в соседних комнатах. В конце концов Каррек уперся рукой в стену, закрыл глаза и медленно, как будто взвешивая каждое слово, произнес:

– Буду предельно откровенным. В нашей власти добиться принятия закона о преступном мышлении, при условии достаточной поддержки со стороны Седьмого Бюро.