– Приходите ко мне вдвоем в любое указанное время, – сказал я ей и выписал на бумаге свои свободные часы. – Если он не изменит свое отношение, я ему все объясню.

Я проводил обоих визитеров до двери. Прощаясь, она произнесла много слов благодарности. Врач, видимо, воспринимал происходящее как развлечение – слушая разговор, он все время раздражающе ухмылялся, хихикал и продолжал посмеиваться, скрывшись за своей дверью. Я же видел все иначе. Для меня это был принципиальный вопрос, а нелепые личности мне были неинтересны.

В лаборатории я не удержался и рассказал всю историю Риссену. Непосредственного отношения к нашей работе этот эпизод не имел, но в целом был вполне значимым. Я так же небезосновательно подозревал, что мною двигало желание показаться достойной и самостоятельной личностью, к кому другие обращаются за помощью в трудную минуту и кто легко и играючи им помогает. Я вдруг понял, что, не доверяя Риссену и критикуя его, я тем не менее дорожу его мнением о себе. Всякий раз, когда я пытался произвести на него впечатление, мне становилось стыдно. Я стремился избавиться от этой слабости, но через четверть часа она возвращалась, и я делал все, чтобы получить признание этого странного человека, который не заслуживал никакого уважения. Чувствуя, что у меня ничего не получается, я пытался его разозлить, обольщаясь тем, что за моими мелкими кознями скрывается продуманный план: если он всерьез рассердится, я, по крайней мере, буду знать, как к нему относиться.

Помимо прочего, речь зашла о словах Кадидьи Каппори «он больше не человек».

– Человек! – воскликнул я. – Сколько мистики люди возвели вокруг этого слова! Как будто быть человеком – это нечто, само собой заслуживающее уважения! Ты человек! Человек! Это же биологическое понятие. Обо всем прочем лучше как можно скорее забыть.

Риссен посмотрел на меня непроницаемым взглядом.

– Взять, к примеру, Кадидью Каппори, – продолжил я. – Чтобы поступить правильно, ей надо было прежде всего избавиться от суеверных ограничений – представления, что ее муж «человек». В кавычках. Но чисто биологически никем иным он быть не может. Она преодолела кризис за одну ночь, но многие ли так смогут? Будь она чуть медленнее на поворотах, она, сама того не понимая, попала бы в ряды предателей, и все из-за этого суеверия… Я считаю, что нужно начать с самого начала, мы обязаны приучить народ, что «человек» – это прежде всего боец.

– Не думаю, что у этих предрассудков много приверженцев, – медленно произнес Риссен, не отрывая взгляда от пробирки, которую он только что наполнил.

Он не сказал ничего особенного, ничего достойного запоминания. Но то, как он ронял фразы, заставляло думать, что за ними скрыто нечто большее. Я всегда задумывался над его словами; его голос, интонация всплывали в памяти и тревожили меня.

В остальном та неделя была наполнена интереснейшими и важными событиями, заставившими меня позабыть обо всем остальном. Это было начало триумфального шествия каллокаина в Мировом Государстве. Но об этом позже, а пока закончу историю о супругах Бахара-Каппори.

Они пришли ко мне ровно через неделю после первого визита Кадидьи Каппори. Линда снова была занята в своем подготовительном комитете, и поскольку я был уверен в точке зрения обоих и собственной способности повлиять на супруга, свидетелей я решил не приглашать. Оба выглядели печально и подавленно, примирения еще явно не произошло.

– Итак, – произнес я, чтобы их слегка расшевелить (легкий юмор уместен при любых обсуждениях), – итак, боец Бахара, ваша компенсация на этот раз оказалась изрядно заниженной, а развод можно назвать отсроченным увечьем. Кстати, этот костыль, это трудовое приобретение или хмм… символическое отражение вашей семейной ситуации?

Он промолчал, сохраняя мрачную мину.

– Ответь хотя бы своему начальнику, – вспыхнула его жена. – Туго, дорогой! Мы же прожили с тобой двадцать лет. Мы не можем сейчас взять и из-за этого разойтись! Это же несправедливо, сначала обмануть с экспериментом, а потом разозлиться из-за последствий!

– Если ты могла посадить меня в тюрьму, то ты сможешь прожить без меня и когда я на свободе, – хмуро ответил мужчина.

– Это разные вещи! – возразила она. – Если бы ты был изменником, то я сама не хотела бы, чтобы ты оставался в доме! Но ты же не такой, ты все тот же, каким я знаю тебя вот уже двадцать лет, а раз так, то я, конечно, хочу, чтобы ты остался! И я не сделала ничего плохого, за что ты мог бы меня бросить.

– Отвечайте, боец Бахара, – велел я на этот раз более серьезным тоном. – Вы действительно считаете, что ваша жена совершила дурной поступок, когда заявила на вас?

– Дурной… Я точно не знаю…

– Как бы вы сами поступили, если кто-то пришел и рассказал вам, что он шпион?.. Надеюсь, ответ не вызовет у вас долгих размышлений. Подсказать вам, как бы вы поступили? Вы бы направились прямиком к ближайшему почтовому ящику или телефону и как можно скорее донесли бы на этого человека. Верно? Или вы бы этого не сделали?

– Да… да… конечно… но это не совсем одно и то же.

– Мне отрадно слышать, что вы поступили бы так же, потому что иначе вы бы совершили преступление. Именно так и поступила ваша жена. Что вы подразумеваете, когда говорите, что это не одно и то же?

Объяснения давались ему с трудом. Он предпринял несколько неуверенных попыток:

– …она может поверить чему угодно обо мне… После двадцати лет! День за днем! И кстати, а вдруг я бы действительно сделал какую-нибудь глупость и пришел к ней за добрым советом…

– В таком случае вам было бы уже поздно раскаиваться. Что касается «поверить, чему угодно», разве вам неизвестно, что каждый из нас обязан быть бдительным? Этого требует Государство. Двадцать лет – это действительно долгий срок, но можно все двадцать лет ошибаться. Так что вам не на что жаловаться.

– Нет… но если она… я тогда не…

– Придержите язык, дорогой боец, не заставляйте меня переменить мое доброе представление о вашей чести. Ваша жена донесла на шпиона. Это правильно или нет?

– Да… но… конечно, правильно.

– Итак, это правильно. Она донесла на шпиона, но вы им не были. И вы хотите развестись с ней, потому что она поступила правильно. Это, по-вашему, разумно?

– Но… я чувствую… как бы неуверенность… когда я смотрю на нее и не знаю, что она обо мне думает.

– На вашем месте, я бы поостерегся разводиться с женой по той причине, что она поступила правильно. Даже опуская то, что профессия и ваше общее состояние малопривлекательны для женщин, вам следует понимать, что ни одна достойная не заинтересуется вами, если узнает всю вашу историю, а я вам гарантирую, что она так или иначе всплывет, вам придется носить на себе печать позора, о вас начнут судачить.

– Но мне плохо, – растерянно бормотал мужчина. – Я так не хочу.

– Вы меня действительно удивляете, – произнес я еще более холодным тоном. – Мне следует сделать вывод о том, что вы асоциальный тип? Знаете, мы, пожалуй, учтем это в лаборатории. Присвоение подобного ярлыка вас вряд ли обрадует.

Это сработало. К его растерянности прибавился страх. Он беспомощно перемещал взгляд с жены на меня и обратно. После недолгой паузы я произнес:

– Но я уверен, что вы ничего дурного не имели в виду. Вы просто хотели убедиться, что к собственным подозрениям ваша супруга отнеслась с должной серьезностью. И убедились, что она действительно это сделала. Таким образом, причин для развода больше нет. Я прав?

– Д-да, – согласился он, испытывая облегчение от моего дружелюбия, хотя не до конца понимая ход моей мысли. – Конечно. Тогда причин нет… для развода.

Жена, которая, напротив, мгновенно сообразила, что опасность миновала и все будет как раньше, излучала радость. Ее благодарность стала моей единственной наградой за два потраченных свободных вечера. Меня беспокоил исходивший от Туго Бахары угрюмый холод, но он должен был постепенно исчезнуть. Чтобы немного приободрить их, я крикнул им вслед:

– Доложите потом, действительно ли ваш супруг имел в виду то, что сказал, или он все-таки асоциальный тип!

Бахара знал, что я его босс. Брак Кадидьи Каппори был спасен.

Глава седьмая

Именно в эту неделю наши эксперименты продвигались необычайно успешно. Трое из десяти членов контрольной группы не были доносчиками, полиции, к счастью, удалось вовремя провести аресты; таким образом, в нашем распоряжении оказались трое редких и ни о чем не догадывающихся индивидов. Мы вели работу при личном присутствии шефа полиции Каррека. Высокий и сухощавый, в его прищуренном взгляде искрил огонь скрытого ожидания, он расположился в кресле, вытянув вперед длинные ноги, скрестив руки на стройном торсе, и ждал. Шеф полиции был выдающимся человеком. Такие рождены, чтобы далеко пойти. Он держался расслабленно, даже более расслабленно, чем Риссен, но при этом в нем чувствовалась военная выправка. И если Риссен поддавался импульсам и, скорее, дрейфовал, чем осознанно плыл к цели, то мягкая поза Каррека была подготовительным этапом к прыжку, а строгое сосредоточенное лицо и мерцание под полуприкрытыми веками позволяли предположить, что это будет прыжок дикого зверя, который уж точно не упустит добычу. Его сила вызывала у меня исключительное уважение, а на его власть я возлагал надежды. И вскоре все мои расчеты оправдались.

Троих арестованных доставляли и допрашивали по одному. Двое из них принадлежали к сорту заурядных преступников, с которыми раньше нам не доводилось работать, их впечатлили деньги, обещанные шпионами. Одна из них, женщина, кстати, позабавила нас и шефа полиции, поделившись собственными тайными выводами о характерах и привычках мужчин. Образованная и остроумная женщина, но ущербный боец в силу выраженного индивидуализма и эгоизма.

А вот третий дал нам пищу для размышлений. Причина, по которой он не донес на жену, так и осталась окутанной мраком, вероятно, он сам этого не понимал. С одной стороны, он не был так экстатически признателен за доверие, как та бледная женщина, с другой – его вообще не интересовали обещанные суммы. И хотя он напрямую не отвергал вероятность того, что его жена шпионка, но он явно сомневался, что все обстоит именно так, как она ему рассказала. Словом, можно сделать вывод, что ему помешала некоторая леность – леность, которую он, возможно, преодолел бы спустя пару дней, хотя уверенности в этом нет. И если бы Каррек не решил, что в данном случае милосердие стоит выше права, эта леность уже стала бы поводом получить гриф врага Государства. Пока такой медлительный человек соберется действовать, предательство успеет свершиться, а вред будет нанесен. Мало того, подобные колебания доказывают крайне низкую преданность Государству. И ничего удивительного в том, что в какой-то момент он извлек из себя следующее:

– И все же это куда менее важно, чем наше дело.

Я насторожился и заметил, что то же самое сделал шеф полиции.

– Ваше дело? – переспросил я. – А кто вы такие?

Он покачал головой и глупо улыбнулся.

– Не спрашивайте, – произнес он. – У нас нет названия, нет организации. Мы просто есть.

– Как же вы есть и о каких мы идет речь, если у вас нет ни названия, ни организации? Так кто вы?

– Нас много, очень много. Но я знаю немногих. Я видел многих, но почти никого не знаю по именам. Зачем нам это знать? Мы знаем, что это мы.

Поскольку он уже демонстрировал признаки пробуждения, я вопросительно посмотрел сначала на Риссена, а потом на шефа полиции.

– Продолжайте, – сквозь зубы процедил Каррек. Риссен подтверждающе кивнул. Я сделал мужчине еще один укол.

– Идем далее: назовите имена тех, кого вы знаете.

С невинным счастливым видом он перечислил пять имен. И сказал, что это все. Больше он никого не знает. Каррек знаком велел Риссену внимательно записать имена, что тот и сделал.

– И что за переворот вы задумали?

Он не ответил, несмотря на укол. Услышав вопрос, он начал извиваться и явно напрягся, но ничего не сказал. В какой-то момент я снова подумал, что, возможно, при неких обстоятельствах действие каллокаина прекращается, что немедленно вызвало у меня прилив холодного пота. Но, может быть, вопрос сформулирован некорректно и слишком запутанно – хотя мне он казался простым – и подопытный не смог бы ответить и в обычном состоянии.

– Но вы же чего-то хотите, разве нет? – осторожно спросил я.

– Да, конечно, мы чего-то хотим…

– И чего же?

Снова молчание. И далее с сомнением и усилием одновременно:

– Мы хотим быть… мы хотим стать… другими…

– Вот как? И какими вы хотите стать?

Молчание. Глубокий вдох.

– Вы хотите занять какие-то конкретные должности?

– Нет, нет. Не это.

– Вы хотите быть кем-то другим, а не бойцами Мирового Государства?

– Н-н-нет… да, то есть… нет, не то…

Я растерялся. И тогда шеф полиции Каррек бесшумно сменил позу: согнул в коленях ноги, подался вперед, не расцепляя скрещенных на груди рук, прищурился и тихим, проникновенным голосом спросил:

– Где вы познакомились с другими?

– Дома у того, кого я не знаю.

– Где? И когда?

– Район RQ… в среду две недели назад…

– Вас было много?

– Пятнадцать-двадцать.

– В таком случае мы легко проверим, где это было. – Каррек развернулся ко мне и Риссену. – Охранник должен знать.

И он продолжил допрос.

– У вас была лицензия? На вымышленное имя?

– Нет. По крайней мере, моя лицензия была настоящей.

– Это многое упрощает. Итак, что вы обсуждали?

Но тут даже Карреку пришлось отступить. Ответы подопытного звучали все более размыто и неуверенно.

Нам следовало оставить запутавшегося подопытного в покое, к тому же действие второго укола уже прекращалось. Он очнулся с сильной тошнотой. Особых душевных мук он, похоже, не испытывал, был встревожен, но не безутешен и скорее удивлен, чем пристыжен.

Когда за ним закрылась дверь, шеф полиции выпрямился во весь свой рост, глубоко вдохнул, словно проветривая легкие, произнес:

– Здесь есть над чем работать. Мужчине явно ничего не известно. Но подельники знают больше. Будем искать, проверяя каждое имя, и сузим круг до самой сердцевины. Возможно, это грандиозный заговор, кто знает?

Он прикрыл глаза, и острые черты его лица разгладились от чувства удовлетворения. Мне казалось, что он думал: «Это прославит меня на все Мировое Государство…» Возможно, предположение было неверным. По характеру мы с шефом полиции были совсем разные.

– Кстати, – продолжил он, не торопясь и изучающе нас рассматривая, – мне нужно ненадолго уехать. Возможно, вас тоже скоро призовут в другое место. В любом случае, подготовьтесь. Повестка может прийти как домой, так и на работу. Упакуйте вещи и берите их каждый день в лабораторию, тогда вам не придется терять время на сборы; небольшая сумка с самым необходимым для двухдневной отлучки. И следите за исправностью аппаратуры, ее нужно будет взять для демонстрации действия каллокаина.

– А как с военным дежурством? – спросил Риссен.

– Если что, я, разумеется, все устрою. Но если у меня ничего не получится, то будет, как будет. Я ничего не обещаю. Чем вы намерены заниматься в ближайшие дни?

– Проводить все новые и новые эксперименты.

– Есть какие-то препятствия для того, чтобы вы сразу начали распутывать это клубок? Я имею в виду то, что мы узнали от последнего подопытного. Используйте этих людей вместо Службы Добровольного Самопожертвования, начните прорабатывать тех, чьи имена он назвал, подробно записывайте все, что будет обнаружено, и ждите дальнейших указаний. Это возможно?

Риссен задумался.

– В уставе лаборатории соответствующие указания отсутствуют.

В ответ прозвучал высокий, неописуемо издевательский смех.

– Мы не должны быть бюрократами, – сказал шеф полиции. – Полагаю, приказ генерального директора лаборатории – это ведь Муили, верно? – освободит вас от строгого следования уставу. Я направляюсь к Муили немедленно. Далее вам следует сообщить все имена полиции. Возможно, речь идет о благополучии Мирового Государства, а вы спрашиваете о предписаниях устава!

Он ушел, мы переглянулись. Подозреваю, что я выглядел как восторженный победитель. Такому человеку, как Каррек, можно смело доверить собственную судьбу. Он воплощение воли, для него не существует трудностей.

Риссен недовольно повел бровью.

– Нас сделают подразделением полиции, – произнес он. – Прощай, наука.

Во мне словно что-то оборвалось. Я любил науку, и мне будет не хватать ее, если меня лишат возможности заниматься исследованиями. «Но Риссен пессимист по натуре», – успокаивал я себя. Лично я видел перед собой только лестницу, а первый и главный вопрос заключался в том, ведет ли она вверх. Остальное покажет время.

Через час мы действительно получили приказ от руководителя лаборатории перестроить работу согласно направлению, указанному шефом полиции. Полицейское управление уже было введено в курс дела, нам следовало лишь сообщать имена тех, кого следовало арестовать, и все названные лица должны были поступить в наше распоряжение в течение суток.

Первым доставили молодого человека, который совсем недавно выпустился из молодежного лагеря. Ко взрослой жизни, в которой он пока не нашел себе места, юноша относился с забавной смесью неуверенности и агрессивного высокомерия. Под действием каллокаина его самомнение разрослось до комических, с точки зрения взрослого, размеров, и он развлек нас непродуманными и туманными планами на будущее, параллельно отметив, что его глубоко тревожат окружающие люди. Они хотят причинить ему зло, утверждал он… Да, с учетом осложнений последнего случая, я предложил, чтобы подопытные рассказывали о себе как можно больше, однако переизбыток этой постподростковой психологии вряд ли доставил бы Карреку хоть какую-то радость, так что в итоге нам все равно пришлось перейти к допросу. Я велел ему ответить, знаком ли он с предыдущим заключенным.

– Да. Мы вместе работаем.

– Вне работы вы с ним когда-либо встречались?