Работу предполагалось продолжить после ужина, перейдя к более сложным экспериментам. Составляя план, я ориентировался на более придирчивого и дотошного босса, но тщательность в любом случае считалась достоинством. После одобрения куратором мои опыты не прекратятся, вокруг них развернется полемика в химиогородах, возможно, подключатся столичные юристы. Мы отметили, что на данном этапе особой необходимости в свежем подопытном материале уже нет; достаточно, чтобы подопытные были в своем уме. Однако теперь требовалось еще одно условие, которое в прочих случаях почти не имело значения: подопытные должны иметь семью.

Для получения разрешения на новый эксперимент мы связались по телефону с шефом полиции. Тела и души сотрудников Службы Добровольного Самопожертвования предоставлялись нам беспрепятственно и использовались исключительно на благо Государства, однако пра́ва привлекать их жен и мужей (равно как и всех прочих бойцов) у нас не было. Для этого требовалась отдельная санкция полиции. Поначалу шеф нам отказал, считая, что при наличии профессионалов самопожертвования, наши запросы завышены, но мы не отступали и убедили его, что задействованным не угрожает ничего серьезного, кроме приступа страха и легкой тошноты – в итоге загруженный делами шеф полиции начал терять терпение и согласился, приказав нам, однако, явиться вечером в отделение, чтобы изложить суть дела во всех подробностях.

К назначенному времени пришли все десять семейных подопытных. Я занес в протокол эксперимента не только их номера, но также имена и адреса, то есть информацию, которая отсутствовала в их удостоверениях, что вызвало у подопытных некоторое опасливое удивление. Я успокоил их и ввел в курс предстоящей работы.

Суть заключалась в том, что по возвращении домой к жене или мужу каждый должен изобразить озабоченность и беспокойство, либо (если ему проще) наивный оптимизм в отношении будущего. Далее под напором расспросов своей второй половины участнику эксперимента нужно доверительно признаться, что он занялся шпионажем. Скажем, в метро сосед шепнул ему на ухо, что можно отлично заработать, если просто по памяти нарисовать примерную схему расположения ближайших к Службе Добровольного Самопожертвования лабораторий с указанием веток метро. Далее просто ждать и ни в коем случае не признаваться, что это эксперимент.

Тем же вечером мы отправились в полицию, имея на руках разрешение на проведение эксперимента, завизированное генеральным директором объединения лабораторий, и присланный с нарочным пропуск в полицию. Мне с трудом удалось перенести вечернее военно-полицейское дежурство на другой срок с отработкой дополнительной смены. Но возможность побеседовать с шефом полиции радовала; для осуществления задуманного нам нужна была его помощь. Убедить его, впрочем, оказалось непросто, и не потому, что он туго соображал, напротив, суть он схватил быстро, но был при этом в дурном расположении духа и явно испытывал тотальное недоверие ко всем и всему. Должен признаться, что его сомнения произвели на меня более благоприятное впечатление, чем легковерность Риссена. Несмотря на то, что он периодически обрушивался на меня, все шло как положено, и когда он принял наконец нашу сторону, у меня (насчет Риссена не уверен) возникло чувство, что я открыл сверхнадежную дверь родным и законным ключом, а не отмычкой и пинком… По сути, нам нужно было поработать с мужьями и женами после того, как подопытные им доверятся. Предлагалось прислать им официальную повестку как соучастникам заговора, арестовать по правилам, после чего как-то доставить к нам. Посвящать ли в подробности эксперимента прочих полицейских, шеф полиции должен был решить сам. Важно обеспечить условия для каллокаинового теста членов семей у нас в лаборатории. Шеф может быть уверен, что в ходе эксперимента арестованным не будет причинен вред, то есть риск нерационального использования человеческого материала полностью отсутствовал… Мы были бы польщены личным присутствием шефа или его представителя. Мне кажется, именно приглашение «присутствовать лично» его в итоге убедило. Несмотря на плохое настроение, ему явно стало любопытно. В итоге мы получили письменное подтверждение для разрешения, данного по телефону, – с крупной размашистой и острой подписью «Вэй Каррек», и предупредили его, что некоторые ничего не подозревающие родственники могут донести на псевдопреступников. Однако, поскольку происходящее – игра, то никаких настоящих арестов, разумеется, быть не должно… Мы вручили Карреку список имен подопытных, отметив, что членов семей желательно задержать завтра как можно раньше, и уставшие, но удовлетворенные результатом, покинули полицейское управление.

Когда я вошел в родительскую комнату, Линда уже спала, а на моей тумбочке лежало извещение. Оно касалось военно-полицейского дежурства: вместо четырех вечеров в неделю теперь я должен отдежурить пять. До особого распоряжения власти сократили количество семейных вечеров от двух до одного в неделю, в то время как число празднично-лекционных осталось прежним. (Таковые необходимы не только для отдыха и воспитания бойцов, но и для популяционной стабильности Государства. Иначе где и когда встречаться и влюбляться бойцам, выпустившимся из молодежного лагеря? Наш с Линдой брак, кстати, тоже был результатом одного счастливого празднично-лекционного мероприятия…) Извещение (такое же, кстати, лежало на тумбочке Линды) стало еще одним знаком в пользу уже замеченной тенденции.

Слишком плотная занятость урезает семейные вечера, я знал это по опыту. При неудачном раскладе можно было целую вечность ждать свободного вечера. И, поскольку время еще позволяло, а я устал меньше, чем обычно после дежурства, решил сразу сделать то, чего в любом случае было не миновать – сел писать текст извинений, который собирался попросить зачитать по радио:

«Я, Лео Калль, сотрудник экспериментального отдела органических ядов и транквилизаторов Химиогорода № 4, должен принести свои извинения. 19 апреля на празднике проводов призывниц молодежного лагеря я совершил грубую оплошность. Поддавшись псевдосостраданию того рода, который предполагает жалость к отдельному индивиду, и квазигероизму, произрастающему из внимания не к светлым и радостным сторонам жизни, а к трагическим и мрачным, я произнес следующую речь. (Речь прилагается, прочесть ее следует с легкой иронической интонацией.) Седьмое Бюро Министерства Пропаганды дало данной речи следующую экспертную оценку: «Тот, кто борется от всего сердца…» и т. д. (Отзыв следует воспроизвести полностью, так как именно он важен в качестве прецедента и предупреждения для всех, кто мыслит и чувствует в подобном направлении.) Таким образом, я приношу извинения за мою достойную сожаления оплошность, полностью и глубочайше разделяю неудовольствие Седьмого Бюро Министерства Пропаганды и чистосердечно соглашаюсь со сделанными им выводами по данному вопросу».

Следующим утром я попросил Линду взглянуть на написанное, и она осталась довольна. В речи не было ни преувеличений, ни следов скрытой иронии, ни искусственного пафоса. Оставалось только переписать текст, отправить по указанному адресу и ждать своей очереди в программе «Час извинений».

Глава пятая

Эксперимент сразу же принял довольно угрожающий оборот. Утром мы первым делом позвонили в полицейское управление узнать, нет ли новостей, а их уже было с избытком. Как минимум девять из десяти мужей и жен успели донести на супругу или супруга. Кто знает, возможно, десятый тоже был на подходе – постановление об аресте в любом случае выписали, и мы рассчитывали увидеть соответствующего индивида в нашей лаборатории через два-три часа.

Перспективы не обнадеживали. Должен признаться, я был слегка удивлен преданностью граждан букве закона и скоростью принятия решений, которую продемонстрировали семьи подопытных, – что, разумеется, было бы отрадно, если бы не касалось эксперимента. Попытку наверняка придется повторить. И прежде чем Государство начнет применять мое открытие, мы наверняка найдем целый ряд убедительных доказательств. Словом, мы запросили новую группу из десяти семейных подопытных, а я воспроизвел небольшую вчерашнюю речь. Все происходило так же, с той лишь разницей, что состав был существенно хуже – двое на костылях, один с полностью перебинтованной головой. Допускаю, что число семейных подопытных само по себе невелико, да и костыли в нашем эксперименте не играют совершенно никакой роли – но тем не менее! Дефицит подопытных становился все заметнее. Нынешних, вне сомнений, использовали на протяжении многих лет, нужно было что-то решать, чтобы не сбавлять темпы исследований. Едва подопытные покинули помещение, я воскликнул:

– Безобразие! Скоро кадры совсем иссякнут! Мы будем экспериментировать над умирающими и душевнобольными! Власти не понимают, что пора пополнить редеющие ряды и начать новую кампанию по образцу той, о которой упоминал первый номер?

– Вам ничто не мешает пожаловаться, – пожал плечами Риссен.

У меня тут же возникла идея. Претензию одного бойца ожидаемо и справедливо никто во внимание не примет. Но можно собрать подписи сотрудников всех городских лабораторий, в которых используются подопытные и констатируется их дефицит. Я решил, что в первый же вечер, когда у меня останутся силы, или даже пожертвовав свободным вечером, я сформулирую обращение, размножу его и разошлю по организациям. Предприимчивость подобного рода невозможно не одобрить, рассуждал я.

Часы ожидания арестованного Риссен превратил в своеобразный допрос о каллокаине и его аналогах с химической и медицинской точек зрения. Нужно признать, он был блестящим специалистом. Полагаю, что я с честью выдержал испытание, и меня удивило, что он вообще посчитал меня достойным подобного допроса. Он намеревается проинформировать о моей компетентности вышестоящее начальство? Объективно нужной компетенцией я обладал, но все же… мне казалось, что он должен кожей почувствовать мое недоверие и ответить той же монетой. Его дружелюбие я принимал с изрядными оговорками. Я не мог предугадать, на что он надеется и что замышляет в отношении меня. Во всяком случае, усыпить себя ложной безопасностью я ему не позволил.

С приближением назначенного часа в лабораторию вошел человек в полицейской униформе и доложил о личном визите шефа полиции Каррека. Он явно питал к нашей работе немалый интерес! Разумеется, присутствие на эксперименте столь могущественного человека делало честь всему отделению и в особенности мне. С несколько ироничной миной – возможно, сам он считал, что проявляет любопытство слишком беззастенчиво – Каррек опустился в кресло, а мы заняли места лицом к нему. Вскоре в помещение ввели заключенную, довольно молодую, невысокую, худощавую и немного изможденную женщину с необычайно бледными лицом, возможно, от природы, возможно, от напряжения.

– Вы заявили в полицию? – на всякий случай спросил я.

– Нет, – ответила она удивленно, став слегка прозрачной. (Стать бледнее уже было невозможно.)

– И вы не желаете сделать признание? – спросил Риссен.

– Нет! – Сейчас ее голос звучал уверенно, интонация удивления исчезла.

– Вы обвиняетесь как соучастник заговора против Государства. Хорошо подумайте: не упоминал ли кто-либо из ваших близких о неком антигосударственном заговоре?

– Нет! – решительно ответила она.

Я облегченно выдохнул. То, что она не заявила на мужа в положенный срок, могло быть как преступным умыслом, так и следствием ее медлительности – но она явно не намеревалась ничего объяснять. Возможно, сейчас она была напугана. Осанка прямая, строгое выражение лица – при других обстоятельствах ее можно было бы принять за храброго и энергичного бойца. Однако сейчас это превращало ее в упрямую бунтарку. Я сдержал усмешку при мысли о том, что мы сейчас выудим из нее сфабрикованную нами иллюзию, которую она хранит как драгоценную тайну – мы-то знали подлинную цену этой тайны… В особенности, учитывая, сколько шума из ничего ей уже довелось пережить: ее привезли сюда по нижней ветке метро, предназначенной для полиции и военных, с кляпом и в наручниках, в сопровождении двух полицейских, как положено при перевозке государственных преступников. Но мои губы так и не сложились в улыбку. Да, пусть вся история – вымысел, а расследование – постановка, но ее реакция в любом случае подлинна и в равной мере преступна, независимо от того, чем она обусловлена – злобными происками или халатностью.

Опускаясь на стул, она чуть не потеряла сознание. Вероятно, она приняла мою невинную лабораторию за камеру пыток и решила, что мы сейчас выбьем из нее все, о чем она рассказывать не хочет. Пока Риссен помогал ей справиться с обмороком, я сделал укол. Наступила тишина, мы ждали: шеф полиции, Риссен и я.

От этой слабой напуганной подопытной, не профессионала, а любителя (если это слово здесь уместно) не стоило ждать реакции со слезами, подобной той, которую продемонстрировал № 135, участник первого эксперимента. Но произошло, скорее, обратное. Черты ее лица, заострившиеся и напряженные, начали медленно, бесконечно медленно расслабляться, обретая некую детскую безмятежность. Разгладилась складка хмурого лба. Худые щеки с выступающими скулами внезапно тронула почти счастливая улыбка. Передернув плечами, она распрямилась на стуле, распахнула глаза и глубоко вдохнула. Долгое время сидела молча, я даже начал было сомневаться в надежности действия каллокаина.

– Нет, – наконец произнесла она с удивленным облегчением, – бояться нечего. И он тоже должен это знать. Ни боли, ни смерти. Ничего не надо бояться. Он это знает. Почему бы мне не сказать? Почему я тоже не хочу говорить об этом? Конечно, он мне рассказал, вчера вечером он мне все рассказал… И сейчас понимаю, что он уже тогда знал то, что я поняла только сейчас: бояться нечего. Но он знал это, когда говорил со мной. Я никогда это не забуду… что он решился. Я бы никогда не решилась. Всю мою жизнь я буду гордиться тем, что он решился, и всю жизнь буду за это благодарна, я буду этой благодарностью жить, чтобы ответить тем же.

– На что он решился? – я прервал ее в нетерпении добраться до сути.

– Рассказать мне. О том, о чем я никогда не решилась бы…

– И о чем он рассказал?

– Неважно. Это не имеет значения. Что-то глупое. Кто-то хотел получить от него какие-то сведения, кажется, какую-то карту, набросок, и заплатить за это деньги. Он этого пока не сделал. Он сказал, что собирается, но этого я не понимаю. Я бы никогда этого не сделала. Но он признался мне – и я хочу говорить с ним и дальше. И либо он поймет меня, либо я пойму его. Мы поймем друг друга и, когда придет время, будем действовать вместе. Я на его стороне. Его мне не нужно бояться. И он меня не побоялся.

– Карта? Набросок? Но разве вы не знаете, что все попытки составлять любого рода карты строжайше запрещены и считаются предательством по отношению к Государству?

– О, да, я это знаю, – нетерпеливо ответила она, – я же говорю, что не понимаю его. Но мы поймем друг друга. Я его или он меня. И потом мы будем действовать вместе. Неужели вы не понимаете: я его боялась. А он меня нет. Потому что он мне все рассказал. У него действительно нет причин бояться. И никогда не будет. Никогда. Я поняла, что именно это…

– Итак, – прервал я ее с необоснованной резкостью, – итак, он договорился с кем-то о продаже наброска карты. О какой карте шла речь?

– О карте лабораторий, – безразлично ответила она. – Но я поняла, что именно это…

– И вы отдавали себе отчет, что это преступление против Государства? Что вы соучастник, поскольку не заявили на него?

– Да. Но важнее другое…

– Что вам известно о человеке, который хотел купить карту?

– Я спросила, но он толком ничего не знал. Этот человек сидел рядом с ним в метро и сказал, что сам выйдет на связь, но не сообщил, где и когда, сказал только, что заплатит, когда получит эти наброски. До этого мы должны договориться…

– Достаточно, – сказал я, развернувшись вполоборота к Риссену, вполоборота к Карреку. – Нам удалось получить от нее все сведения, которые должен был передать муж. Остальное несущественно.

– Это действительно интересно, – произнес шеф полиции. – Чрезвычайно интересно. Неужели действительно это простое средство может сделать человека откровенным? Простите, но я по натуре скептик. Разумеется, я полностью доверяю вашей честности и тщательности. И все же я бы хотел поприсутствовать еще на двух-трех экспериментах. Бойцы, поймите меня правильно. Интерес полиции к вашему открытию более чем оправдан.

Весьма довольные, мы сказали, что всегда будем ему рады и, воспользовавшись случаем, передали список новых подопытных. «Вот бы в этой группе не было таких покалеченных на живодернях, как в предыдущей!» – подумал я. Следующая мысль повергла меня в ужас прежде, чем я успел ее осознать: я захотел, чтобы среди подопытных обнаружились бойцы с предательскими мыслями… В памяти всплыли слова, услышанные вчера от Риссена: у бойца старше сорока совесть нечиста всегда. Меня охватила сильная неприязнь к Риссену, как будто это он заставил меня пожелать то, что враждебно Государству. В каком-то смысле я, пожалуй, был прав – нет, странное желание внушил мне не он – но, если бы не его слова, я бы, наверное, никогда не задумался об этом противоречии.

Сидевшая на стуле женщина с тихим стоном пошевелилась, Риссен протянул ей стакан с камфорой. Она вдруг резко встала и вскрикнула. В страхе закрыла ладонями рот и начала громко всхлипывать. Она достигла точки возврата к прежним чувствам и осознала все, что совершила.

Зрелище было чудовищным и печальным, но тем не менее оно наполнило меня определенным удовлетворением. Еще недавно, когда она сидела в детской безмятежности, я невольно дышал спокойнее и глубже, чем обычно. Она излучала некий покой, напоминавший сон, – кстати, не знаю, выгляжу ли я сам так же умиротворенно, когда сплю, а уж тем более, когда бодрствую. А она сидела здесь, спокойная и уверенная в другом человеке, в своем муже – который ее предал, который с самого начала ее предал – а сейчас и она его предала, сама того не желая. Его преступление было ненастоящим, таким же, как ее недавняя уверенность и нынешний страх. Я вспомнил фата-моргану, являющуюся путнику в соляных долинах пустыни: пальмы, оазис, источники – в худшем случае человек наклоняется, пьет из соляной лужи и погибает. «Она сделала то же самое, – подумал я, – ведь только такое зелье и можно хлебнуть из источника асоциального индивидуализма». Иллюзия, опасная иллюзия.

Мне вдруг пришло в голову, что она должна узнать всю правду, и не для того, чтобы избавиться от диких мук совести, а чтобы осознать всю тщетность того доверия, которое она на миг обрела.

– Успокойтесь, – сказал я, – повода для жалоб у вас нет, по крайней мере, на вашего мужа. Послушайте, что я вам скажу: ваш муж никогда не встречался с этим человеком. Он абсолютно невиновен. Историю он рассказал вам по нашему поручению. Это был эксперимент – над вами.

Она смотрела на меня во все глаза и, казалось, ничего не понимала.

– Вся шпионская история – ложь, – повторил я, не сумев скрыть усмешку, хотя повода для нее, собственно, не было. – Вчерашнее доверие вашего мужа доверием не являлось. Он действовал по приказу.

В какой-то момент она была близка к тому, чтобы снова потерять сознание, но потом застыла и расправила плечи. Словно окаменела посреди комнаты, не в силах сделать ни шага. Сказать ей мне больше было нечего, но почему-то я не мог оторвать от нее взгляда. Неподвижная, замкнутая, словно неживая, без тени недавней счастливой уверенности, она вызывала у меня мощное сострадание. Я не мог преодолеть эту постыдную слабость. Я забыл о шефе полиции и Риссене, меня захлестнуло смутное желание дать ей понять, что я чувствую то, что сейчас чувствует она… Этот минутный мучительный ступор прервали слова шефа полиции:

– Я считаю, что женщину следует оставить под стражей. Предательство, конечно, вымышлено, но соучастие более чем реально. С другой стороны, мы не можем сходу вынести приговор, это следует сделать более законным путем.

– Это невозможно! – в смятении воскликнул Риссен. – Вспомните, что это был эксперимент, он касается наших сотрудников, точнее, их близких…

– И я должен принять это во внимание? – со смехом спросил Каррек.

Впервые я был полностью на стороне Риссена.

– Этот арест, безусловно, станет достоянием общественности, – произнес я. – Даже если мы уволим ее мужа и переведем его на другую работу – что затруднительно для сотрудников Службы Самопожертвования с их подорванным здоровьем – даже в этом случае история всплывет, а значит, рекрутинг в профессию, уже малоуспешный, упадет катастрофически. С учетом всего этого я бы просил вас воздержаться от ареста!

– Вы преувеличиваете, – ответил Каррек. – Необходимости в обнародовании этой истории, естественно, нет. И зачем переводить ее мужа на другую работу? По дороге домой с ним легко может произойти несчастный случай.

– Вы не можете сознательно лишить нас одного из немногих ценных подопытных, – произнес я с жалобной интонацией. – Что касается женщины, то она больше не опасна: в следующий раз она не воспримет доверие с таким легкомыслием. И кстати, – продолжил я во внезапном порыве, – если вы арестуете нашего подопытного, это будет означать, что вы уже признали каллокаин легальным исследовательским препаратом, но, босс, вы же сами считаете, что говорить об этом пока рано…

Шеф полиции сузил глаза до щелочек, многозначительно, но дружелюбно усмехнулся и сказал тоном, каким обычно разговаривают с детьми:

– А у вас, оказывается, есть ораторские способности и умение мыслить логически. Ради лаборатории я отзываю арест, личного удовольствия от которого не получаю. Сейчас, – он посмотрел на часы, – мне пора идти, но я буду присутствовать на следующих экспериментах.

Он ушел, женщину освободили от наручников и отпустили. Я с облегчением выдохнул – все благополучно разрешилось и с лабораторией, и с ней. Когда ее выводили, она шла, как лунатик, и мой мозг пронзила ужасная мысль: что, если мои расчеты неверны и у каллокаина будут такие же побочные эффекты, как и у его предшественников, возможно, не всегда, а только у людей с особенно хрупкой нервной системой? Но потом я успокоился, и опасения мои не подтвердились. От ее супруга я позже узнал, что она снова стала совершенно нормальной, хоть и более замкнутой, чем раньше. «Впрочем, замкнутой она была всегда», – добавил муж.

Когда мы остались одни, Риссен сказал:

– Пробился росток общности иного рода.

– Общности? – удивился я. – В каком смысле?

– Общности с ней, с этой женщиной.

– А-а! – ответил я с нарастающим удивлением. – Эта общность… Вы правы, босс, наверное, это можно назвать ростком общности, но не более! Общность такого рода существовала еще в каменном веке! В наши дни это рудимент, причем рудимент вредный. Разве нет?

– Хмм, – только и сказал он.

– Но данный случай – это просто хрестоматийный пример того, куда может завести чрезмерная привязанность отдельных лиц друг к другу! – убеждал я. – Это же ведет к разрушению самой важной связи из всех, связи с Государством!

– Хмм, – снова пробормотал он и через миг добавил, – жить в каменном веке, возможно, не так уж плохо.

– Разумеется, это вопрос вкуса. Тому, кто предпочитает борьбу всех со всеми хорошо организованному Государству, основанному на гражданской взаимопомощи, – тому, возможно, действительно неплохо живется в каменном веке. Забавно думать, что среди нас есть неандертальцы…

Я подразумевал его, но испугался, когда сказал это вслух, и поэтому добавил:

– Разумеется, я имел в виду эту женщину.

Скорее всего, он отвернулся, чтобы я не заметил его усмешки. «Отвратительно, что из человека можно вытрясти все и без каллокаина», – подумал я.

Глава шестая

Когда я вернулся после работы домой, охранник сообщил, что для личной встречи со мной запрошена одна временная лицензия на наземное пребывание в нашем районе. Я прочел имя: Кадидья Каппори. Незнакомое. По крайней мере, я не смог вспомнить, что слышал его раньше. Из телефонного разговора охранник не вполне понял суть ее обращения, но речь вроде бы шла о разводе. Крайне загадочно! В итоге мне стало так любопытно, что вопреки всякой осторожности, я подписал согласие на добровольную встречу и указал возможное время. Затем убедился, что и охранник подписался, обязавшись тем самым проследить за приглашением и проконтролировать время визита, после чего надлежало передать документ районному куратору, который оформит разрешение на встречу и передаст его разрешение соответствующему заявителю.

Потом мы с Линдой спешно поужинали и разбежались каждый на свою военную службу, объем которой, как оказалось, увеличился не только количественно, но и качественно. С недавних пор моя непосредственная работа превратилась в наиболее спокойную часть суток, тогда как вечерние, с захватом ночи, дежурства требовали максимальной отдачи сил, причем на дежурство теперь часто приходилось заступать при оружии. Я был рад, что закончил работу над изобретением. Будь я чуть менее расторопным, возможно, никогда не довел бы ее до конца, во всяком случае, если бы все мои вечера были такими, как сейчас. После изнурительных вечерних смен у меня не хватило бы ресурса для сосредоточенных и глубоких размышлений. Но на данный момент, остались, к счастью, только вопросы практического применения, сами по себе быстро решаемые, к тому же меня подгоняло присутствие Риссена. Он тоже выглядел утомленным, хотя эксплуатировали его, видимо, не так интенсивно, поскольку он был существенно старше. Как бы ни было, пока я ни разу не уличил его в какой-либо ошибке.

Эксперимент, между тем, пробуксовывал исключительно из-за большого числа доносов. Мы обработали несколько контрольных групп, параллельно продолжая работу, начатую в первый день.

В третьем заходе все до единого супруги донесли своевременно, и арестовывать никого не пришлось – а ведь семейных подопытных мы собирали с неописуемым трудом, в последний раз нам пришлось три дня ждать, пока наберется необходимое количество – это было как раз перед моим свободным вечером, и ничто тогда не казалось мне таким привлекательным, как возможность отойти ко сну на пару часов раньше обычного.

Дети уже спали, прислуга ушла, я завел будильник и в последний раз потянулся перед тем, как начать раздеваться, как тут позвонили в дверь.

«Кадидья Каппори!» – сразу вспомнил я, проклиная собственную любезность, заставившую меня подписать согласие на ненужную встречу.

Хуже всего, что я при этом был один. Линда, видимо, решила использовать свободный вечер для встречи комитета, который готовил праздник в честь проводов на пенсию нынешней руководительницы всех городских продовольственных фабрик и вступления в должность ее преемницы.

За дверью я увидел пожилую женщину, крупную, грубоватой наружности, с не слишком интеллигентным лицом.

– Боец Лео Калль? – спросила она. – Я Кадидья Каппори, вы любезно согласились со мной поговорить.

– Сожалею, но я сейчас дома один, – произнес я, – поэтому не могу оказать вам эту услугу. Мне очень жаль, если вам пришлось проделать долгий путь сегодня, но вы же знаете, что периодически имеют место различные провокации и обвиняемым бывает крайне трудно доказать собственную невиновность, если отсутствуют свидетели или место встречи не контролируется полицией…

– Но у меня совсем другой вопрос, – произнесла она умоляюще. – Уверяю вас, я пришла с искренними намерениями.

– Разумеется, у меня нет оснований не верить лично вам, – ответил я, – но согласитесь, что такие слова может произнести кто угодно. Для меня будет надежнее не впускать вас в квартиру. Мы с вами не знакомы, и я не знаю, что вы впоследствии сможете обо мне сообщить.

Я нарочно говорил громко, чтобы подчеркнуть собственную невиновность перед соседями. Вероятно, это и внушило ей идею:

– А мы не можем позвать в свидетели кого-нибудь из соседей? – спросила она. – Хотя признаюсь, мне бы больше хотелось поговорить с вами наедине.

Да, это был выход, без сомнения. Я позвонил в ближайшую дверь. Там жил врач, следивший за здоровьем персонала столовых экспериментальных лабораторий; я просто знал его в лицо, а еще они с женой иногда ругались слишком громко, не учитывая толщину стен в нашем доме. Я изложил суть дела соседу, открывшему дверь, он слушал, нахмурив брови, но по мере пробуждения любопытства его лоб разглаживался, и в конце концов согласился на роль свидетеля. Он тоже был дома один. В какой-то миг я пожалел, что позвонил в его дверь, заподозрив, что все это могло быть спланировано заранее, однако потом понял, что поводов подозревать его в сговоре с Кадидьей Каппори все же нет.

Они оба вошли в родительскую комнату, где я быстро собрал уже расстеленную кровать, чтобы освободить пространство и сделать его больше похожим на гостиную.

– Вы, конечно, не знаете кто я, – начала она. – Дело в том, что я жена Туго Бахары из Службы Добровольного Самопожертвования.

У меня упало сердце, хотя я старался не поддаваться неприятным предчувствиям. То есть она из тех преданных бойцов, которые мешают моему эксперименту. И пришла она, вероятно, чтобы заявить на мужа. Но я не понимал, почему ко мне, а не прямо в полицию? Возможно, в ней проснулась животная интуиция? Или ей казалось, что вежливее донести на мужа не в полицию, а его начальнику? Так или иначе, избавиться он нее я уже не мог, она сидела в моей квартире, а сосед был привлечен в свидетели.

– У нас дома случилось нечто ужасно печальное, – продолжила она, опустив глаза. – Недавно мой муж вернулся домой и рассказал мне что-то страшное, самое страшное из всего, что может быть, – он рассказал о государственной измене. Я не верила собственным ушам. Мы вместе больше двадцати лет, мы родили на свет нескольких детей, мне казалось, я его знаю. Да, у него были периоды нервной раздражительности и уныния, но это все, конечно, из-за его профессии. Сама я прачка в районной Прачечной Диспетчерской, рядом нам дали квартиру. Но это к делу не относится. Вы понимаете, я же думала, что знаю его. Не потому что мы много друг с другом разговаривали, после нескольких лет брака ты уже заранее знаешь, что он ответит, а раз так, то можно ничего и не говорить. Но все равно ты словно чувствуешь, что он хочет, что имеет в виду, вы все время сталкиваетесь в двух комнатах, и так больше двадцати лет подряд. Ты думаешь о нем не больше, чем о собственной руке, и было бы странно, если эта рука вдруг станет ногой или сделает что-нибудь сама по себе… А тут такое! Я сначала подумала: глупости! Туго этого не делал. Но потом вспомнила: ни в чем нельзя быть уверенным, нам же все время говорят по радио и на лекциях, и на плакатах в метро и на улицах пишут: НИ В ЧЕМ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ УВЕРЕННЫМ! ПРЕДАТЕЛЕМ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ДАЖЕ БЛИЗКИЙ ЧЕЛОВЕК! Раньше я этого не замечала, думала, меня это не касается. Но то, что я пережила всего за одну ночь, даже передать не могу. Если бы мои волосы уже не были седыми, я бы поседела за одну эту ночь. Невозможно представить, что Туго, мой Туго – предатель. А как должен выглядеть предатель? Разве не как обычный человек? Они только внутри другие. Само собой, они притворяются такими же, как все, иначе их без труда можно было бы вычислить. Вот я всю ночь лежала и думала, что Туго теперь для меня другой. А утром поняла, что в моих глазах он больше не человек. НИ В ЧЕМ НЕЛЬЗЯ БЫТЬ УВЕРЕННЫМ! ПРЕДАТЕЛЕМ МОЖЕТ ОКАЗАТЬСЯ ДАЖЕ БЛИЗКИЙ ЧЕЛОВЕК! Он больше не человек, он хуже дикого зверя. Потом мне показалось, что все это страшный сон – он стоял и брился, как будто ничего не произошло – а я подумала, что если я смогу привести его в чувства, все опять будет как раньше. Но потом решила, что с предателями так нельзя, их нельзя привести в чувство, у них нет чувств, их даже слушать опасно. Он же изнутри испорчен. И я позвонила в полицию, как только пришла к себе на работу: раз он такой, мне ничего больше не оставалось. Я думала, его сразу схватят, но вечером он как обычно вернулся домой, а я ждала, что в любой момент приедет полиция. Он это заметил и сказал: «Ты на меня заявила. Не надо было этого делать. Это был эксперимент. И теперь ты все испортила». Но вы мне скажите! Разве я могла ему сразу поверить? Разве можно было снова поверить, что он человек? А когда до меня наконец все дошло, мне захотелось броситься ему на шею от восторга, но тогда, представьте, разозлился он. И тогда он захотел развестись.

– Все это довольно странно, – только и смог ответить я.

Она все время сглатывала, чтобы не опозориться и не разрыдаться.

– Понимаете, я не хочу его терять, – продолжала она. – Я считаю, несправедливо, что он хочет развестись, я же не сделала ничего плохого.

Все верно, она была права. Ее нельзя наказывать за то, что она повела себя как настоящий и преданный боец, ее поведение заслуживало поощрения. Ее Туго обязан остаться с ней.

– Он считает, что больше не может мне доверять, – продолжила она, все время сглатывая слюну и всхлипывая. – Конечно, когда он человек, то мне, Кадидье Каппори, он точно может доверять. Другое дело, если бы он был предателем.

В моей памяти возникло бесконечно печальное лицо изможденной женщины. Какое примитивное и бессмысленное желание – чтобы рядом был человек, которому можно всегда и безоговорочно доверять, что бы вы ни сделали! Если честно, то в этом была некая дурманящая притягательность. Я подумал, что младенческая и первобытная дикость сохранилась, пожалуй, не только у некоторых, а у всех нас, но – что существенно – сохранилась в большей или меньшей степени. И так же, как я посчитал свои долгом развеять мечту той прозрачной женщины, я решил разбить иллюзию мужа Кадидьи Каппори, даже если для этого мне придется пожертвовать еще одним свободным вечером.