– Итак… Конкретно меня интересует, – произнес я (и действительно бодро улыбнулся), – были ли у тебя любовные отношения с Риссеном?

– Нет.

– Но ты его любишь?

– Нет, Лео. Не люблю.

Вот и все, тупик. Если бы она сказала да, я бы сразу ей поверил – мне так казалось. Но она сказала нет, и доверять ей я не мог. Чего я добился? Она увидела, что я лгу и что мне совсем не безразлично, что она ответит. Завтра или послезавтра она поймет, почему я спрашивал, – возможно, она уже это знает, возможно, Риссен намекнул, что над ним нависла угроза. Мой взгляд застыл на ее лице, я даже забыл, что нужно дышать, поэтому в какой-то момент у меня вырвался резкий вздох. А потом мое сердце почти остановилось, потому что я уловил едва заметное движение. Тревогу, ощущаемую кожей, – но это был знак. Знак, гораздо более красноречивый, чем все ее слова.

– Ты мне не веришь? – спросила она серьезно.

– Разумеется, верю, – ответил я с излишней горячностью в голосе. Только бы и она мне поверила! Если мне удастся усыпить ее бдительность, зла в мире станет меньше. Но я полагал, что одурачить себя она не позволит.

Двигаться дальше было некуда. Этот разговор уже стоил мне огромных усилий, и я чувствовал себя совершенно изнуренным – хотя ничего не добился. Никогда прежде зияющая пропасть между нами не казалась такой очевидной и непреодолимой. Мне не хватило самообладания, чтобы заполнить последующую часть вечера шутками и будничной болтовней, хотя оставался всего час, поскольку нам обоим предстояло ночное дежурство. Линда тоже молчала, и разлившаяся вокруг немая тревога пронизывала меня до мозга костей.

В конце концов, прошел и этот час.

Поздней ночью мы оба вернулись домой уставшими. Линда сразу уснула, я же лежал в кровати и слушал ее ровное дыхание. Периодически я проваливался в полудрему, из которой меня всякий раз выдергивало острое предчувствие опасности. Возможно, это была просто игра воображения, Линда продолжала крепко спать. Я же был близок к отчаянию. Неужели никто не задумывался, какое это рискованное предприятие – спать рядом с другим, два человека находятся наедине на протяжении долгой ночи, и никаких свидетелей, кроме полицейского ока и полицейского уха на стене, да и те ненадежны: во-первых, их использовали не постоянно, а во-вторых, они, разумеется, осуществляли контроль и собирали сведения, но помешать происходящему не могли. Двое наедине, ночь за ночью, год за годом, а они, возможно, ненавидят друг друга. Если жена проснется, что она может сделать с мужем… Если Линде сейчас ввести каллокаин…

Мысль закружила меня, как волна кружит щепку. Выбора у меня больше не было, я должен это сделать из чистой самозащиты, чтобы спасти свою жизнь. У меня должно получиться. Я найду предлог, чтобы взять небольшую нужную дозу. Линде придется выдать все свои секреты.

И тогда она окажется в моей власти, а я никогда не окажусь в ее. И тогда она не рискнет причинить мне вред. И тогда я смогу пойти дальше и заявить на Риссена.

И тогда я стану свободным.

Глава пятнадцатая

Той ночью мне почти не спалось, но, придя на работу, я стряхнул с себя страх и нерешительность, под гнетом которых жил в последние дни. Я собрался действовать, само по себе это уже было освобождением.

Дозу каллокаина для одного укола я раздобыл без труда. В эксперименте учитывалась естественная убыль препарата, а контрольные взвешивания проводились относительно редко, особенно в последнее время, когда из-за спешки привычные процедуры нарушились. Но главное – за взвешивания отвечал Риссен. Так что если сегодня-завтра ему не придет в голову прискорбная идея срочно провести все контрольные замеры, то потом он уже не сделает это никогда. А в нынешней всеобщей неразберихе какой-нибудь его помощник или случайный участник вряд ли обратит внимание на такую мелочь. Уже к концу завтрашнего дня я буду все знать. Нужно положиться на собственную удачу и на то, что у Риссена нет времени.

Итак, когда я вернулся в тот вечер домой, в кармане у меня лежал шприц и флакончик с жидкостью нежного светло-зеленого цвета. Сделав первый шаг к действию, я почувствовал освобождение и даже смог поговорить и пошутить с прислугой и детьми за ужином. Линде же просто кивнул, посмотрев в упор. Глаза у нее были как два прожектора, пусть и не такие всепроникающие, как то, что я прятал в кармане.

В тот вечер мы оба дежурили и в кровать легли поздно. Я долго лежал неподвижно, ожидая, когда она уснет. Когда это наконец произошло, я встал и, крадучись в слабом свете ночника, занавесил полицейское око, после чего так же дерзко, как когда-то Каррек, закрыл подушкой полицейское ухо. Разумеется, это было запрещено, но мое отчаяние достигло предела, и, что бы ни произошло дальше, полиция не должна была об этом узнать.

В полумраке Линда выглядела необычайно красивой. В комнате было жарко, но ее золотистая ладонь придерживала одеяло у подбородка, Линда как будто пыталась спрятаться. Голова повернута в сторону, на покрытой тенями наволочке четко отпечатывался правильный профиль; кожа излучала живое, нежное, бархатное свечение, подчеркиваемое темным цветом бровей и ресниц. Тетива алого лука во сне расслабилась, превратившись в мягкие губы очень уставшей юной девушки. Такой молодой я никогда ее раньше не видел, даже когда мы только познакомились, и никогда она не казалась мне такой трогательной. Я всегда боялся ее силы, но нынешняя детская беззащитность вызвала у меня почти сострадание. С этой Линдой я хотел бы сблизиться иначе, нежно и заботливо, как при нашей первой встрече. Но я знал, что стоит мне ее разбудить, как тетива красного лука снова натянется, а глаза превратятся в софиты. Она быстро проснется, сядет на постели, выпрямит спину и приподнимет бровь, обнаружив, что полицейское око закрыто простыней, а полицейское ухо – подушкой. А если я захочу близости, чтобы за любовью скрыть собственное недоверие, что это даст? Иллюзорный миг единения, опьянение, от которого уже завтра не останется и следа – и я так и не узнаю о её отношении к Риссену.

Я начал с того, что завязал ей рот носовым платком, чтобы она не смогла кричать во время борьбы. Разумеется, она тут же проснулась и попыталась высвободиться, но я был намного сильнее, и на моей стороне были все преимущества. Обе мои руки должны быть свободными, поэтому, чтобы она не увернулась, мне пришлось связать ей руки и ноги, что оказалось нетрудно.

Она вздрогнула, когда я ввел шприц, но потом замерла. Видимо, поняла, что сопротивляться бессмысленно.

По моим наблюдениям, жидкость начинала действовать максимум через восемь минут. И когда они прошли, я развязал носовой платок. По ее лицу было ясно, что препарат сработал. Она снова, как недавно во сне, стала похожа на девчонку.

– Я знаю, зачем ты это сделал, – произнесла она задумчиво, и в ее голосе тоже появилось что-то детское. – Ты хочешь что-то узнать. Что ты хочешь узнать? Ты слишком многое должен узнать. Я слишком многое должна тебе рассказать. Я не знаю, с чего начать. Я сама этого хочу, зачем тебе понадобилось принуждать меня? Но, возможно, иначе я бы так никогда и не смогла. Так было все эти годы. Я хочу что-то сказать или сделать, но что именно, не знаю. Возможно, это были какие-то мелочи, дружеские, приятные или нежные, но у меня ничего не выходило, и все большое и важное тоже становилось невозможным. Я знаю только одно, это я знаю точно: мне хотелось тебя убить. И я бы сделала это, если бы знала, что меня не разоблачат. И даже если бы разоблачили, я все равно сделала бы это. Лучше так, чем как есть. Я ненавижу тебя, потому что ты не можешь спасти меня от всего этого, я бы убила тебя, если бы не боялась. А теперь я решусь. Я не могу говорить с тобой долго. Я никогда не могла с тобой говорить. Тебе страшно, и мне страшно, и всем страшно. Одиночество, полное одиночество, но не то приятное одиночество, как в молодости. Ужасно. Я не могла поговорить с тобой о детях, о том, как мне грустно, потому что Оссу далеко, как я боюсь, что наступит день, когда не будет рядом Мэрил и Лайлы. Я думала, ты будешь меня презирать. Можешь презирать, мне все равно. Мне часто хочется снова стать молодой девушкой, влюбленной, но не счастливо, а несчастно. Ты знаешь, что девушке, безответно влюбленной, можно позавидовать, хотя в тот момент этого еще не понимаешь? Юная девушка верит, что существует нечто иное: свобода, которую дает любовь, убежище, которое можно найти у того, кого любишь, нечто вроде тепла и покоя – того, чего нет. А безответно влюбленная все время пребывает в восхитительном отчаянии и думает: именно я лишена этого счастья именно с тобой – и верит, что у других оно есть, что оно существует, что его можно испытать. Тебе просто нужно понять, что если в мире есть столько радости, и у каждой жажды есть цель, то обнадеживает даже несчастье. Не позволяет впасть в отчаяние. А счастливо влюбленная скатывается в пустоту. Цели нет, есть только одиночество, да и откуда возьмется что-то другое, и почему оно должно иметь смысл для нас, отдельно взятых людей? Я так любила тебя, Лео, но тебя тоже не было. Мне кажется, что сейчас я могла бы тебя убить.

– А Риссен? – хрипло спросил я в страхе, что драгоценные минуты истекут, а я так и не узнаю то, что хотел. – Что ты думаешь о Риссене?

– О Риссене? – переспросила она с сомнением. – Да-да, Риссен… В Риссене есть что-то особенное. Что именно? Он не такой далекий, как остальные. Он никого не пугает, он не боится сам.

– Ты его любила? Ты его до сих пор любишь?

– Риссена? Любила ли я Риссена? Нет… нет-нет. Если бы я только могла! Он просто был не такой, как все. Близкий. Спокойный. Уверенный. Не такой, как ты, и не такой, как я. Если бы один из нас был таким, как он… Или оба, Лео, если бы мы оба… Но это был бы ты. Поэтому я хочу тебя убить, только чтобы уйти, потому что никого, кроме тебя, никогда не будет, но пускай и тебя не будет.

Она нахмурилась и начала беспокоиться. Я взял только одну дозу каллокаина, иначе я бы рисковал. И сейчас я не знал, о чем у нее спрашивать.

– Как такое может быть? – прошептала она встревоженно. – Как можно искать то, чего нет? Как? Почему такое ощущение, что ты смертельно болен, хотя совершенно здоров, и все, что тебе нужно…

Речь превратилась в бормотание, а по зеленоватому оттенку на щеках я понял, что Линда пробуждается. Приподняв и придерживая затылок, я поднес стакан к ее губам. Она все еще лежала связанная, но под воздействием препарата она наверняка это не заметила. Я освободил ее, и с трепетом, состоящим из триумфа и страха, стал ждать момента, когда ее охватит ужас и стыд из-за этого принудительного чистосердечия. Я заметил, что у меня дрожит рука и я не могу держать ее голову неподвижно. Я снова подложил подушку и начал настороженно наблюдать, как меняются черты ее лица.

Но реакция, которую я ждал, не наступила. Когда она открыла глаза, взгляд был задумчивый, но спокойный, как обычно, и она не пыталась его прятать. Меня испугали ее губы: красный лук лишился привычного напряжения, оставаясь расслабленным и выражение лица было детским, как во сне и под действием каллокаина. Я не знал, что потеря самообладания может быть столь пугающе торжественной. Губы незаметно шевелились, как будто она повторяла собственные слова для себя самой. Я не мог ничего сказать ей, не мог помешать, просто сидел и смотрел на ее лицо.

В конце концов она уснула, хотя видела, что я рядом и слежу за ней. Она спала, я тихо разделся и тоже попытался уснуть, но мне это не удавалось. На меня обрушился глухой стыд и раскаяние. Я чувствовал себя так, как будто проверке подвергли меня. Раньше мне казалось, что независимо от ее признаний, она окажется у меня в подчинении, и это будут совсем не такие отношения, как прежде. Очнувшись, она должна была понять, что призналась в запретном и что я разоблачу ее, если она совершит по отношению ко мне какой-либо враждебный поступок. Кто знает, возможно, она уже это сделала. Что касается угроз убить меня – на работе я уже слышал подобное много раз и знал, что до дела здесь доходит редко – но для нее это все же опасно, разве нет? Возможно, она все-таки в моей власти, возможно, все идет по плану.

За единственным исключением: никакого преимущества я не получил. Это она вывернула меня наизнанку своими признаниями. Я болен, я до предела измучен, поэтому она и превратилась для меня в зеркало. Я даже предположить не мог, что она с ее волевым ртом, немногословностью и всепроникающим взглядом, сделана из той же мягкой породы, что и я. А если это так, то как я мог ей угрожать, как я мог ее заставлять?

Я ненадолго уснул и проснулся на несколько часов раньше времени. Линда спала. Открыв глаза, я медленно прокручивал события нынешней ночи, но потом меня охватила иная неясная тревога, мне казалось, я что-то упустил. Я понял, в чем дело: Риссен. Сегодня.

Мне захотелось снова все отложить, но причин для промедления больше не было. Проблема не исчезла. Риссен остался прежним. Суть не в том, что он соперник, от которого я хочу избавиться, в таком ключе я никогда о нем не думал. Мое презрение было гораздо глубже. Впрочем, сегодня по непонятной причине проблема Риссена больше не казалась мне безотлагательной. Но если не осуществить задуманное немедленно, я потеряю самоуважение. Так что время сформулировать донос до того, как проснется Линда, появилось как нельзя кстати. А у ночного происшествия был один существенный плюс: теперь я знал, что Линда заодно со мной, а не с Риссеном.

При слабом свете ночника я начал набрасывать заявление. Главную мотивировку сформулировал легко, это я уже много раз проговаривал про себя. Я красноречиво и уверенно изложил на бумаге все, о чем обобщенно рассказывал Карреку. Времени еще оставалось достаточно, и, удобно усевшись в кровати, я переписал документ набело перьевой ручкой, подложив под него номер Химического журнала. В конце решительно указал обязательные отныне имя и адрес и написал на конверте адрес полиции. Еще три четверти часа провел, снова и снова перечитывая написанное и размышляя о моих нынешних сомнениях и смущении. И только когда зазвонил будильник у соседей, я совершил то, что много раз проделывал в воображении – поставил в углу тайный знак Каррека, после чего положил донос в конверт и сунул его в журнал.

Линда проснулась за миг до будильника. Мы посмотрели друг на друга так, словно прошедшая ночь нам обоим приснилась. Раньше я представлял это утро совсем по-другому: я восседаю судьей и диктую условия сломленной и сдавшейся на волю победителя Линде. Но все вышло иначе.

Мы просто встали, оделись, молча позавтракали, вместе сели в лифт и разошлись в разные стороны у метро. Я оглянулся посмотреть, скрылась ли она в толпе, и заметил, что она тоже оглянулась – и кивнула. Я вздрогнул. Она собирается усыпить мою бдительность, чтобы потом отомстить? Но некая причина по ту сторону здравого смысла не позволяла мне в это поверить. И когда вскоре ее поглотило метро, я развернулся и положил письмо в почтовый ящик.

Удивительно – всего лишь галочка в углу. Я хорошо знал Каррека и не сомневался, что Риссена сотрут с лица земли. И посреди улицы, в толпе бойцов, спешащих на зарядку или на работу я вдруг на секунду остановился, осознав чудовищную силу власти. Я смогу повторить маневр, как только мне этого захочется. За оказанную услугу Каррек легко отдаст мне дюжину жизней, если это не пойдет в разрез с его собственными интересами. Отныне у меня есть власть.

Я говорил раньше, что представлял жизнь в виде лестницы. Довольно невинное представление, даже глуповатое. Послушный мальчик перемещается из класса в класс, прилежный работник – от должности к должности. Сейчас я с некоторым отвращением вдруг осознал, что стою у самого верхнего пролета. Нет, воображение позволяло мне увидеть и другие, более высокие уровни власти, чем благосклонность шефа полиции Химиогорода № 4. Если бы я устремился к дальним вершинам и широким горизонтам, мне бы хватило и фантазии, и материала для прокладки пути: военные чины, столичные министерства – Туарег, Лаврис. Но символом всего этого стала даже эта толика власти, которой наделили меня сейчас. Это было отвратительно.

Разумеется, искоренять вредителей вроде Риссена необходимо и правильно. Дело не в этом. Меня терзали сомнения – не слишком ли далеко зашла эта война на уничтожение? Еще сутки назад мне казалось, что все просто: убить Риссена, и Риссена больше не будет, в том числе и того Риссена, который живет внутри меня – ведь это черенок, привитый другим Риссеном, живым. Убить Риссена и снова стать преданным бойцом, счастливой здоровой клеткой в организме Государства. Но потом произошло то, что поколебало мою уверенность: событие прошлой ночи, поражение с Линдой.

Скрывать бессмысленно – это было поражение. Да, я узнал все, что хотел, – моему решению о судьбе Риссена она не помешает. Да, в глубине души я вообще не боялся ее мести, поскольку знал, что, в сущности, она привязана ко мне так же неразрывно и отчаянно, как я к ней. Да, теперь она была в моей власти, потому что я знал тайны, которые она не хотела раскрывать. Да, всё так, да. То есть это не поражение, если думать только о тех дурацких ограниченных целях, которые я перед собой ставил. И тем не менее это было полное чудовищное поражение в другом, более масштабном плане.

Ее слова о зависти к несчастной любви звучали по-девичьи романтично, но в них была определенная доля правды, которую я сам мог рассказать о своих чувствах к Линде. В каком-то смысле мой брак тоже был несчастливой влюбленностью – взаимной, но все равно несчастливой. Серьезное лицо, напряженные излучины красных губ, строгие глаза. Мой тайный мир, где я мог бы утолить жажду, развеять тревоги, обрести желанный надежный покой, если бы знал, как туда проникнуть. Я взломал его силой, пробрался максимально далеко, заставил ее отдать то, чем она не хотела со мной делиться, но моя жажда не исчезла, а беспокойство и неуверенность стали мучительнее, чем когда-либо. Если и существует где-то соответствие тому миру из снов, мне туда не попасть, как бы я ни старался. Я, как и Линда, готов был вернуться к вызывающей зависть иллюзии и поверить, что рай за стеной можно завоевать.

Как все это увязывалось с моим отвращением к власти, я не вполне понимал, но связь явно существовала. А еще я предполагал, что устранение Риссена станет выстрелом в пустоту. Получится как с Линдой – я выяснил все, что хотел, но потерпел такую сокрушительную неудачу, что впору без преувеличения говорить об отчаянии. Возможно, так же случится и с Риссеном – приговор, казнь – но я ни на йоту не приближусь к тому, чего хочу.

Впервые в жизни я почувствовал, что такое власть, я держал ее в руках, как оружие – и был убит горем.

Глава шестнадцатая

По коридорам и лестницам полицейского управления прошелся шепот. Никто ничего не знал наверняка, никто не делал официальных заявлений, но, если поблизости не было посторонних, сотрудники на полувыдохе говорили друг другу: «Сам шеф полиции… Туарег… слышали… арестован… только слухи… обвинен в антигосударственном мышлении… тссс…»

Мне хотелось узнать, что об этом думает Каррек, его близкий соратник, так рьяно добивавшийся принятия нового закона. Он в курсе случившегося? Или, может быть, именно он…

Меня эти слухи не касались, я с головой погрузился в работу.

В столовой за обедом я не смотрел Риссену в глаза. Даже если он видел меня насквозь, предпринять что-либо для предотвращения схватки он уже не успеет. Кстати, у меня тогда появилось странное чувство – Риссен показался мне не вполне реальным. За столом сидел некий фантом, беззастенчиво и громко сморкаясь в носовой платок, безопасное отражение зла, которое я хотел оживить. Я ударил, и скоро удар достигнет цели – отражения. Но я пытался убедить себя, что отражение зла и есть зло.

И только по дороге домой ощущение, что все происходящее сон, исчезло. При мысли, что сейчас я снова увижу Линду, мои ноги отяжелели. У меня был свободный вечер, нам придется остаться наедине, вдвоем, с глазу на глаз. Я не представлял, как это выдержать.

И вот момент наступил. Похоже, она его ждала. Сегодня Линда так же поставила стулья и включила на полную громкость радио – но ни ее, ни меня передача не интересовала.

Мы долго сидели молча. Я пытался украдкой понять по выражению ее лица – за его непроницаемой маской явно происходила какая-то борьба. Но Линда молчала. Что, если я все же ошибся – что, если мои утренние страхи реальны?

– Ты заявила на меня? – спросил я глухим голосом.

Она покачала головой.

– Но ты собираешься это сделать?

– Нет-нет, Лео, нет.

Потом она снова замолчала, а я не мог ни о чем спросить. Я не знал, как все это выдержать. В конце концов я закрыл глаза и откинулся на спинку стула, сдавшись на волю неведомого, но неизбежного. В памяти возник юноша, которому мы вводили препарат, тот самый, который первым рассказал о собраниях секты безумцев. Он говорил что-то об ужасе молчания, о том, как беспомощен и беззащитен молчащий, и я понял его только сейчас.

– Я хочу поговорить с тобой, – наконец с трудом произнесла она. – Давно хочу. Ты должен меня выслушать. Ты хочешь этого?

– Да, – ответил я. – Линда, я плохо поступил с тобой.

На ее лице дрогнула улыбка.

– Ты открыл меня, как консервную банку, силой, – произнесла она. – Но это не все. Потом я поняла, что должна либо умереть от стыда, либо добровольно продолжить. Я могу продолжить? Лео, хочешь еще послушать меня?

Я не мог ответить и больше не понимал, что происходит со мной, поэтому весь, от кончиков ногтей до корней волос, обратился в слух. Я точно знал, что никогда прежде так не слушал. То, что я называл слушанием раньше, существенно отличалось от нынешнего процесса. Тогда уши делали свое дело, мысли своё, память вела безупречную регистрацию, но то, что меня интересовало, все равно располагалось не здесь, хотя где именно, я не знал. А сейчас для меня не существовало ничего, кроме нее, кроме слов, в которых она растворялась.

– Ты уже кое-что обо мне знаешь, Лео. Ты знаешь, что я мечтала тебя убить. Прошлой ночью, когда исчезли страх и стыд, мне казалось, я смогу это сделать, но сейчас я понимаю, что нет. Отчаянно хотеть – вот всё, что я могу. Но я верю, что удерживает меня не страх наказания. Может, потом я все тебе объясню. Сейчас я хочу поговорить о другом. О детях – и выводах, которые я сделала. Мне нужно многое сказать. Из того, о чем я никогда не решалась говорить раньше. Я начну с самого начала, с Оссу.

Помнишь мою беременность? Помнишь, как мы все время твердили, что это должен быть мальчик? Не знаю, может, ты просто поддался моим фантазиям, но ты, по крайней мере, говорил, что тоже веришь, что будет мальчик. Знаешь, мне было бы страшно неловко, если бы родилась девочка, – я бы подумала, что это несправедливо по отношению ко мне, я же была тогда настолько преданным бойцом, что с радостью умерла бы, если бы вдруг изобрели средство, которое делает женщин ненужными. Да, я считала женщин необходимым злом – пока необходимым. Разумеется, я знала, что официально нам присвоена такая же ценность, как и мужчинам, ну, или почти такая же – хотя мы и идем вторым номером – мы рожаем новых мужчин. Женщин, разумеется, тоже, чтобы и те, в свою очередь, рожали новых мужчин. Да, это задевает мое тщеславие – каждому хочется, чтобы его ценили, ценили хотя бы самую малость, впрочем, нет, каждый хочет, чтобы его ценили очень-преочень высоко – так вот, как бы это меня ни обижало, я смирилась с тем, что стоила немного. Женщины хуже мужчин, убеждала я себя, они слабее физически, они не могут поднимать тяжести, они не так храбры под артиллерийскими ливнями, в бою у них сдают нервы, как воины и бойцы они уступают мужчинам. Они просто средство для производства новых солдат. А официальное равенство не более чем вежливость, что понимают все – просто вежливость, потому что женщина должна быть радостной и дружелюбной. «Возможно, – думала я, – настанет время, когда женщины станут избыточным материалом, когда можно будет использовать только их яйцеклетки, а остальное выбросить на свалку». Государство будет состоять из одних мужчин, и не придется тратить средства на пропитание и образование девочек. Конечно, меня опустошало это странное чувство – ты всего лишь камера хранения, необходимая, но слишком дорогая. Но сейчас я откровенна и могу признаться – рождение человека, который станет еще одной камерой хранения, принесло бы мне тогда слишком большое разочарование, разве нет? Но этого не произошло. Оссу, к счастью, оказался будущим мужчиной, а моя жизнь почти обрела смысл. Вот такой была моя преданность в те времена, Лео.

Да, потом я наблюдала, как он растет, как начинает ходить, а сама уже была беременна Мэрил. После отлучения от груди, я видела его только утром и вечером, перед уходом на работу и после возвращения – и это было удивительно. Я четко понимала, что он уже принадлежит Государству, днем его уже воспитывали на детском этаже как будущего бойца, а потом воспитание продолжится в детском и молодежном лагерях. Безотносительно наследственности, которая, как известно, важна (насколько это позволял определить анализ, у нас она была в полном порядке) и которая, к слову, не была «нашей» собственностью, поскольку нам ее передали бойцы, жившие до нас, – я четко представляла, что будущий характер Оссу будут закладывать его командиры на детском этаже, в детском и молодежном лагерях, подавая личный пример и следуя правилам воспитания. Но все равно я не могла не обратить внимание на ряд забавных черточек, свойственных тебе и мне. Заметила, как он морщит нос, и подумала: «Забавно, я сама так морщила нос, когда была маленькой!» Я возвращалась, воплотившись в сыне, и это было великое чувство: в этом воплощении я могла вырасти мужчиной! А еще я обратила внимание, что его смех очень напоминает твой. И это почти позволило мне побывать в твоем детстве. И то, как он поворачивал голову, и разрез глаз… Во всем этом не было ничего неожиданного, но внушало мне преступное чувство собственника. «Очевидно же, что он наш… – думала я и виновато добавляла, – …сын». Я знала, что к преданности Государству это чувство не имеет никакого отношения. Но я его испытывала. Хуже того, оно становилось сильнее, особенно когда дело касалось еще нерожденного ребенка, которым я была беременна… Возможно, ты помнишь, что вторые роды были тяжелыми и долгими. Конечно, это суеверие, но я уже тогда подумала, что причина в том, что мне не хочется отпускать ее от себя. Когда родился Оссу, я еще оставалась образцовой матерью в духе Государства, рожающей только для Государства. Когда родилась Мэрил, я уже была эгоисткой, жадной самкой животного, которая рожает для себя и уверена, что имеет право на детенышей. Совесть говорила мне, что я не права, что таких мыслей не должно быть, но ни стыд, ни вина не смогли погасить разгоревшуюся во мне алчность. Даже если у меня есть склонность к властолюбию, она невелика – согласись, Лео! – но она есть, это стало очевидным после рождения Мэрил. В те краткие моменты, когда Оссу был дома, я решала за него, подчиняла его своей воле, насколько могла, только чтобы убедиться, что он еще мой. А он повиновался, потому что на детском этаже в первую очередь учат подчиняться приказам, и я знала, что право приказывать у меня пока есть, оно определено волей Государства и принципами воспитания бойцов. Но все это лишь оправдания. На самом деле мое отношение к Оссу было не в пользу Государства. Я пыталась отнять у Государства право собственности хотя бы на то недолгое время, пока он находился дома… Когда родилась Мэрил, меня саму удивило спокойствие, с которым я приняла тот факт, что она девочка. Кстати, это было не просто спокойствие: я была даже довольна. Девочка не так безоговорочно принадлежит Государству, и Мэрил будет в большей мере моей – и в ней будет больше меня, потому что она девочка.

Как описать то, что я тогда переживала? Ты же знаешь, Мэрил удивительный ребенок. Это не ты и не я. Возможно, в ее характере проявились какие-нибудь далекие прабабушки или прадедушки… Не знаю, это такая древность. Она была просто-напросто Мэрил. Тут нет ничего особенного, но это так поразительно. Она все на свете видела по-своему, даже когда еще не умела говорить. А дальше ты знаешь. Ты знаешь, что таких, как она, нет… Я вдруг заметила, что моя алчная хватка ослабла. Мэрил мне не принадлежала. Я могла подолгу сидеть и смотреть, как она сама себе что-то напевает или читает или рассказывает эти ее… как же их назвать… фантастические небылицы, которые точно нельзя выучить на детском этаже. Откуда же она их брала? Сказочные истории не передаются потомкам от предков вместе с наследственностью! У нее была собственная мелодия, и взяла она ее не у нас и не на детском этаже. Ты же понимаешь, как эта мысль меня пугала, как жутко мне становилось? Она Мэрил. Она ни на кого не похожа. Она не бесформенная глина, которой ты, я или Государство может придать любую форму. Она не моя собственность и не мое творение. Я восхищалась собственным ребенком – по-новому, тайно, запретно. Когда она находилась рядом, я была спокойна и просто наблюдала. До меня дошло, что Оссу тоже ни на кого не похож, хотя он уже успел усвоить, что о себе нужно забыть. Я раскаялась в своей прежней материнской жадности и оставила его наконец в покое. Это было время удивления, волнений, жизни.

И тут я узнала, что у нас будет еще один ребенок. Что может быть естественнее, но меня это оглушило. Страх – неточное слово. Я не боялась, что со мной может что-нибудь случиться, не боялась родов и прочего. Меня пугало то, что я впервые в жизни оказалась перед лицом неведомого. Это будет мой третий ребенок, но мне казалось, что я только сейчас поняла, что означает рождение. Я больше не считала себя дорогостоящей производственной машиной. И алчной собственницей я больше не была. Но кто я в таком случае? Не знаю. Я та, кто не может повлиять на происходящее, – и при этом преисполнена восторга от того, что все это с ней происходит. Внутри меня зарождается сущность – и у нее уже есть черты… самобытные, собственные… и я не могу ничего изменить. Я цветущая ветка, ничего не знаю ни о корнях, ни о стволе, но чувствую, как из неведомых глубин поднимается сок… Я так долго говорила и все равно не уверена, что ты меня понял. Я хочу сказать… ты понимаешь, что за нами и под нами что-то есть. И это что-то воссоздается внутри нас. Я знаю, что так говорить нельзя, потому что мы принадлежим только Государству. Но я все равно говорю это тебе. Все остальное бессмысленно.

Она замолчала, и я как будто онемел, хотя мне хотелось кричать. «Это же все, что я пытался побороть, – словно во сне думал я, – все, что хотел преодолеть, чего боялся и по чему тосковал».

О безумцах и Покинутом Городе она ничего не знала, но закон будет так же неумолим к ней, как и к ним, она тоже грезит, что объединяющим фактором может быть не только Государство. Мало того, меня тоже осудят. Разве я не знал и раньше об этой связи, преступной, фатальной связи – между нею и мной!

Я весь дрожал. Мне хотелось сказать: да, да! Это стало бы таким же облегчением, как сон для смертельно уставшего человека. Я бы освободился от пут, которые чуть не задушили меня, и нашел спасение в новых, очевидных, простых узах, которые соединяют, но не связывают по рукам и ногам.

Мои губы боролись с несуществующими, непроизносимыми словами. Я не мог оставаться на месте, мне хотелось действовать, сломать все и переделать заново. Моего мира больше не было, мне негде было жить. Осталась только прочная связь между Линдой и мной.

Я подошел к ней, упал к ее ногам и положил голову ей на колени.

Не знаю, поступал или поступит ли так когда-нибудь кто-то другой. Я никогда об этом не слышал. Но я знал, что должен это сделать и что именно это передаст все, что я хочу, но не могу сказать.

Она поняла, положила руку на мою голову. И мы оставались в этом положении долго, очень долго.

Глава семнадцатая

Позже ночью я подскочил с кровати и сказал:

– Я должен спасти Риссена. Я на него заявил.

Она ни о чем не спросила. Я спешно направился к охраннику и сказал, что хочу позвонить по общедомовому телефону. Услышав, что мне нужно связаться с полицией, он немедленно предоставил мне аппарат.

Дозвониться до Каррека было невозможно, он строго приказал не беспокоить его по ночам. После нескольких бестолковых переадресаций мне удалось наконец переговорить со здравым дежурным, который объяснил, что ночью никакие дела не решаются. Однако, если я хочу переговорить с шефом полиции за час до начала рабочего дня, он его об этом известит, а я должен явиться заблаговременно, чтобы узнать, сможет ли он меня принять.

Я вернулся к Линде.

Она снова ни о чем не спросила, или потому что ей все было известно, или потому что ждала, что я сам расскажу – не знаю. Но говорить я не мог, пока не мог. Язык, мой надежный и ловкий инструмент, на этот раз в помощи мне отказал. Сегодня я впервые в жизни по-настоящему слушал и был уверен, что если я захочу говорить, я должен буду говорить по-новому, а к этому я еще не был готов. На тех территориях моего «я», о которых должна пойти речь, слова никогда не обитали. И пока в них не было необходимости. Я сказал все, что должен был сказать, – и Линда меня поняла, – когда положил голову ей на колени.

Мы снова молчали, но по-другому, тишина меня больше не мучила. Теперь мы просто терпеливо вместе ждали, преодолев самое трудное.

Ночью, когда мы оба лежали без сна, Линда сказала:

– Как думаешь, другие переживали что-то похожее? Может, кто-то из тех, кого ты обследовал? Я должна их найти.

Я подумал о прозрачной хрупкой женщине, чьи заблуждения я развенчивал с завистливым наслаждением. О ее горестном неверии – куда оно ее привело? И подумал о секте безумцев, которые притворялись спящими в присутствии людей с оружием. Все они сейчас в тюрьме.

– Ты веришь, что другие это тоже испытывали? Те, кто поняли, что значит дать жизнь? Другие матери? Или отцы? Или влюбленные? Все, кто боялись говорить об увиденном, но решались, когда решался кто-то еще. Я должна их найти, – снова произнесла Линда.

Я вспомнил женщину с глубоким голосом, ту, что рассуждала об органичном и живом, мертвом и искусственном. Даже если она избежала ареста, где она сейчас, я не знал.

А потом, словно из глубин сна, Линда сказала:

– Может быть, такие матери и вырастят новый мир – неважно, мужчины они или женщины, и есть у них дети или нет. Но как их найти?

Именно в это момент я резко очнулся, встал и подумал о Риссене, который всегда знал, что скрыто у меня внутри, и осторожно пытался показать мне это, пока я не приговорил его к смерти. Я громко застонал и крепко прижался к Линде.

Глава восемнадцатая

Я приехал в полицейское управление за час до начала работы. Каррек согласился меня принять.

Я понял, что мне действительно оказали дружескую услугу, раз ради этой встречи он явился на службу раньше, не зная при этом ничего о цели моего визита. Видимо, он рассчитывал, что это будет нечто совершенно иное, нежели то, с чем пришел я – разоблачение мощной шпионской организации или что-то подобное.

– Я… я поставил этот знак на… – начал я заикаясь.

– Ни о каких знаках мне ничего не известно, – произнес он внятно и холодно. – Боец Калль, что вы имеете в виду?

Я сообразил, что он предполагает наличие свидетелей. В стенах полицейского управления наверняка тоже протянуты провода, и в каждом помещении есть око, так что при определенных обстоятельствах даже шеф полиции должен вести себя осмотрительно. Я вспомнил слухи о Туареге, передававшиеся шепотом.

– Я ошибся, – произнес я (как будто это могло что-нибудь изменить!). – Я имею в виду… я хочу сказать, что я послал донесение. И я намереваюсь… попросить разрешения просто его забрать.

С предельно дружелюбной миной Каррек набрал телефонный номер, велел принести папку с донесениями и нашел среди них мое. Я очень долго ждал вердикта, а когда Каррек наконец поднял на меня взгляд, в его глазах сверкнула искра.

– Невозможно, – произнес он. – Даже если бы указанное лицо не успели арестовать, а это уже случилось, полиция не упустила бы донесение с такой безупречной мотивировкой. Ваша просьба отклоняется.