Я посмотрел в его напряженное и неподвижное лицо, оно ничего не выражало. Либо за нами наблюдали, и Каррек не решался демонстрировать благосклонность к моим мольбам, особенно после моего идиотского начала. Либо я уже в опале. К чему Карреку колеблющиеся рядовые сотрудники!

Как бы то ни было, поговорить с боссом полиции откровенно я не мог.

– В таком случае, – произнес я, – мне бы хотелось… попросить, чтобы… ему хотя бы сохранили жизнь.

– Решения подобного рода принимаю не я, – холодно ответил Каррек. – Приговор ему вынесет судья. Кстати, могу известить вас, что судья по этому делу уже назначен, но я не имею права называть его имя, поскольку это было бы преступной попыткой заранее повлиять на суд.

У меня подкосились ноги, и я схватился за столешницу, чтобы не упасть. Каррек этого не заметил или сделал вид. «Если за ним наблюдают и он не может подтвердить прежнее дружеское расположение, то есть шанс, что потом он все равно мне поможет тайно», – судорожно думал я. И это всего лишь игра. Я же так на него надеялся.

Я выпрямился, а Каррек злобно усмехнулся и с медоточивой вежливостью произнес:

– Возможно, вам будет интересно узнать, что инъекцию каллокаина по делу Эдо Риссена будете проводить вы как ближайший кандидат, поскольку обычный исполнитель этой процедуры сам под уколом. Можно было бы привлечь кого-либо из участников курсов, но честь решено оказать вам.

Позже я заподозрил, что идея привлечь меня пришла ему в голову именно тогда. Возможно, этим жестким маневром он хотел меня образумить или просто хотел меня уколоть.

Что бы им ни двигало, но вышло все именно так. После обеда, максимально загрузив заданиями курсистов, я явился в следственный отдел для проведения исследования по делу Эдо Риссена. Первая половина дня выдалась настолько хаотичной, что мне несколько раз хотелось уйти с работы, сославшись на болезнь. Но я остался, потому что хотел и потому что должен был присутствовать при исследовании и вынесении приговора Риссену – не столько, чтобы повлиять на ход судебного разбирательства (вряд ли мне это удалось бы), сколько, чтобы еще раз увидеть и услышать человека, которого я так сильно боялся и, как мне казалось, ненавидел.

В зале для допросов уже собралась изрядная толпа. Я увидел судью, военного в высоком чине, рядом с ним сидели два секретаря, которые смотрели в пустые блокноты, и люди в военно-полицейской униформе, видимо, эксперты-консультанты: психологи, специалисты по государственной этике, экономисты и другие. Вокруг восходящим полукругом расположились участники курсов, ученики самого Риссена, облаченные в рабочую одежду. Поначалу их лица показались мне белесыми пятнами над скоплением униформ. Но я решил проследить за их реакцией и с усилием сосредоточился на нескольких лицах, однако все они были похожи на маски. Я выпустил их из вида, и очертания снова расплылись. В этот момент открылась дверь, и в зал ввели Риссена в наручниках.

Он огляделся, не задержав взгляда ни на ком из присутствующих, включая меня. Да и зачем ему смотреть на меня? Знать, что я доносчик, он не мог, равно как и то, что каждое его движение и каждую эмоцию я ловлю с алчными отчаянием. Внезапно меня пронзила надежда: вдруг я не один – вдруг кто-то еще прячет под маской такое же отчаяние? Вдруг таких много?

Он сел в кресло в своей обычной манере неприметного штатского – и, казалось, почти растворился в этой телесности, возможно, поэтому он воспринимался так же естественно, как любая вещь, дерево или животное. Он закрыл глаза и улыбнулся, беспомощно и немного утомленно, не обращаясь ни к кому, словно осознавая полное собственное одиночество, во власти которого находился и в котором искал успокоения, как сонный полярник ищет покоя в холоде, понимая, что холод способен усыпить его навсегда. И по мере того как начинал действовать каллокаин, на его морщинистом лице росла беспомощная умиротворенная улыбка, от которой нельзя было оторвать взгляд, даже если бы момента, когда он заговорит, пришлось ждать не один час. Где были мои глаза раньше, ведь я никогда не замечал особенное достоинство этого обычно мягкого, спокойного человека, которого считал смешным?! Его достоинство разительно отличалось от достоинства военных – оно заключалось в полном безразличии к производимому впечатлению. Наконец он открыл глаза и заговорил. Он мог бы сидеть, откинувшись на спинку любого другого кресла, смотреть в белый потолок и произносить такие же слова без единой капли каллокаина в организме, потому что стыд и страх, сдерживающие всех нас других, в его случае уже растворились в отчаянии и одиночестве. Я мог просто пойти к нему и попросить все рассказать, и он сделал бы это так же, как Линда, по доброй воле, в виде дара.

Он бы рассказал мне обо всем, что я хотел услышать: о безумцах и их тайных ритуалах, о Покинутом Городе, о себе, о своем пути в неведомое, наверняка не таком, как у Линды – обо всем, что я в диком страхе предпочитал считать враждебным, замечая при этом, что все запретное внутри меня самого звучит с этим враждебным в унисон и никогда больше не умолкнет. Он бы говорил дольше, чем сейчас под принуждением, говорил бы о более важных вещах, открыл бы мне реальность, скрытую внутри меня, которую я сам никогда бы не обнаружил. Я не испытывал всепоглощающей жалости из-за того, что его приговорят и казнят, но был одержим горечью из-за того, что так много себя лишил, когда донес на него. И я слушал его так же жадно, как и Линду, только с еще бо́льшим отчаянием.

Мне хотелось узнать что-нибудь о нем самом, но он не говорил о личном. Он был до краев переполнен вопросами, касающимися всех.

– Итак. Я здесь. Что и следовало ожидать. Это был вопрос времени. Если говорить правду. Вы способны слушать правду? Чтобы выслушать правду, надо самому быть искренним, а таких мало, и это прискорбно. Правда могла бы стать тем мостом, что связывает человека с человеком, но только пока она добровольна, пока она дается и принимается как дар. Вам не кажется странным, что все – даже правда – теряет ценность, как только перестает быть подарком? Хотя нет, этого вы не заметили, потому что иначе с вас содрали бы кожу, обнажили до костей – кто выдержит подобное зрелище?! Собственное убожество можно увидеть только под принуждением! Но принуждают не люди. Принуждают пустота и холод – вселенский холод, угрожающий нам всем. Общность, говорите? Общность? Сплоченность? Именно эти слова вы кричите каждый со своего края пропасти? Найдется ли точка, одна-единственная точка в долгой истории человеческого рода, где можно было бы свернуть на другую дорогу? Неужели дорога обязательно должна идти через пропасть? Неужели нет точки, в которой бронемашину Власти можно развернуть и не дать скатиться в бездну? Неужели нет пути к новой жизни в обход смерти? Неужели нет того святого места, где поворачивает судьба?

Я много лет думал о том, где оно может находиться. Вдруг мы попадем туда, если захватим соседние государства или если они захватят нас? Вдруг после этого дороги между людьми будут расти так же быстро, как дороги между городами и областями? Если так, то пусть это поскорее случится! Пусть случится то, что должно, пусть случится страшное! Или и это не поможет? Неужели бронемашина стала настолько сильной, что ее больше нельзя превратить из бога в инструмент? И может ли бог, причем самый смертоносный из всех, добровольно отдать власть? Мне так хотелось верить, что в человеке есть изумрудная глубина, огромное море созидательных сил, которое способно бесследно поглощать мертвые останки, исцеляет и творит… Но я его не видел. Мне известно только то, что больные родители и больные учителя воспитывают еще более больных детей, пока больное не превратится в норму, а здоровое начнет пугать. От одиноких рождаются еще более одинокие, от испуганных – еще более испуганные… Где спрятаться последнему колоску здоровья, чтобы окрепнуть и пробиться сквозь броню?!. Те несчастные, кого мы называли безумцами, играли со своими символами. А это уже что-то – они хотя бы знали о существовании того, чего им не хватает. И пока они знали, что делают, не все еще было потеряно. Но это ни к чему не ведет! Да и к чему это может привести! Даже если я встану у метро в самый разгар наплыва пассажиров или у громкоговорителя на большом празднике и начну кричать, мои слова ударят лишь по нескольким барабанным перепонкам многомиллионного Мирового Государства и вернутся назад пустым звуком. Я шестеренка. Я существо, у которого отняли жизнь… И все же: сейчас я знаю, что это не так. Да, это все, конечно, каллокаин, это он дает мне глупую надежду, все становится легким, ясным и спокойным. Я в любом случае жив, несмотря на все, что у меня отняли… и сейчас я знаю, что куда-то иду. Силы смерти сковывают мир все более плотными кольцами, но ведь кольца должны быть и у добра, даже если я их не различаю?.. Да, да, я знаю, это действует каллокаин, но ведь это все равно правда?

По пути в зал для исследований в моем мозгу рождались дикие фантазии: по какой-то мистической причине внимание всех слушателей переключается на что-либо другое и у меня появляется возможность задать вопросы Риссену шепотом на ухо… Но я понимал, что грежу наяву – ни один из слушателей (и уж тем более не все вместе) не мог оторвать от Риссена внимательного взгляда. Но странно то, что даже если бы случай мне выпал, спросить мне было бы не о чем. Ни Покинутый Город, ни ритуалы безумцев меня больше не интересовали! Из всех покинутых городов самым труднодоступным и безопасным стал тот, куда шел я, и находился он не за тысячу миль в неизвестном направлении, а рядом, совсем рядом. Линда останется. Она, по крайней мере, останется.

Риссен вздохнул, закрыл глаза и снова открыл их.

– Они догадываются! – произнес он, и его улыбка стала светлее и увереннее. – Они боятся, они защищаются – то есть догадываются. Моя жена догадывается, когда отказывается слушать меня и говорит, что я должен молчать. Курсисты догадываются, когда высокомерно смеются надо мной. Возможно, на меня донес один из них или жена… Но, кто бы это ни был, он догадывается. Когда я говорю, они слышат себя самих… Когда шевелюсь и вздрагиваю, они боятся самих себя. Только бы она существовала, та изумрудная глубина, неиспорченная… и сейчас мне кажется, что она есть. Это, наверное, действует каллокаин, но я все равно рад… что я… могу в это верить…

– Босс, – обратился я к судье, тщетно пытаясь придать голосу твердость, – мне сделать ему еще один укол? Он приходит в себя.

– Достаточно, – покачал головой судья. – Все очевидно. Консультанты, вы согласны?

Те с одобрительным шумом встали с мест, намереваясь покинуть зал вместе с судьей для вынесения приговора. Но в момент, когда дверь соседнего помещения открылась, произошло нечто неожиданное. Со своего места в середине амфитеатра к подиуму, где я помогал Риссену справиться с дурнотой, выбежал юноша с курсов и начал отчаянно жестикулировать, призывая суд остаться.

– Это все из-за меня! – кричал он. – Это я заявил на моего босса Эдо Риссена и обвинил его в антигосударственном мышлении! Я положил донос в ящик вчера утром по пути на работу, а когда пришел, его уже арестовали! Но все, кто слышал его здесь… все, кто его слышал… должны понять…

Я спустился с подиума, подошел к юноше, закрыл ему рот ладонью и прошептал:

– Успокойтесь, так вы ничего не добьетесь, только сделаете несчастным себя и никого не спасете. Другие на него тоже донесли.

После чего сказал громко:

– Отвлекающие действия подобного рода, совершаемые вышедшими из равновесия лицами, категорически недопустимы во время исследования. Боец в первом ряду, пожалуйста, принесите стакан воды. Понятно и простительно, если преданный юноша испытывает замешательство, когда вынужденно доносит на собственного босса. Но успокойтесь, успокойтесь, не нужно так бурно реагировать. Нет никакой необходимости в публичной самозащите. Вы в любом случае полностью оправданы.

Он в растерянности выпил воду и посмотрел на меня. Когда по выражению лица стало ясно, что он намеревается сказать что-то еще, я решительно лишил его слова, но пообещал, что поговорю с ним после окончания исследования. Он сел на крайнее место в первом ряду и закрыл глаза.

Когда я снова поднялся на подиум, Риссен окончательно очнулся. Он сидел неподвижно, смотрел перед собой и все еще улыбался, погруженный в свое одиночество, но теперь улыбка была горькой. Внезапно он встал и на несколько шагов приблизился к залу. Помешать ему я не мог и не хотел.

– Те, кто слышал меня… – начал он тихим и низким, но проникающим в самые дальние углы помещения голосом. Тембр и энергию этого голоса я буду помнить, пока жив. Двое дежурных полицейских немедленно бросились к Риссену, заткнули ему рот кляпом и силой усадили в кресло. Судью и консультантов, вернувшихся наконец на трибуну для оглашения приговора, встретила мертвая тишина. Зал встал. Двое полицейских поставили Риссена по стойке смирно.

– Бациллоносителя можно продезинфицировать, – провозгласил судья торжественным командным тоном. – Однако индивида, который самим своим отношением, самим своим дыханием распространяет недовольство всеми нашими институтами, сеет неуверенность в будущем и пораженческую идеологию в связи с набегами на наши территории соседних государств – такого индивида продезинфицировать нельзя. Где бы он ни находился и какую бы работу ни выполнял, он наносит Государству вред, поэтому единственным способом обезвредить его является физическое уничтожение. Настоящий вердикт одобрен пусть и не большинством, но лучшими экспертами-консультантами из числа назначенных по данному делу: Эдо Риссен приговаривается к смертной казни.

Приговор был встречен торжественной тишиной. Юноша-доносчик окаменел и стал белым как полотно. Риссена, во рту которого по-прежнему был кляп, вывели из зала. Когда за ним закрывалась дверь, я оказался рядом. Сам того не заметив, я шаг за шагом проводил его до самого выхода.

А оглянувшись, увидел, что юноша исчез. Но он был курсистом, я мог найти его адрес. Мои мысли роились вокруг будничных вопросов: кто возглавит курс Риссена, возможно, кто-нибудь из успешных учеников, кто возьмет мой курс, если мне поручат курс Риссена, людей много, хотя на самом деле беречь надо каждого, этот курс скоро выпустится, и можно будет набрать новый… Скрипели жернова мельницы, которая перемалывала пустоту. Я же находился очень далеко, где было темно и спокойно.

Я вернулся в собственный лекционный зал и встал перед амфитеатром со слушателями, до странного похожим на тот, который (если не брать во внимание отсутствие судьи и экспертов), я только что покинул. Но через какое-то время мне все-таки пришлось сослаться на нездоровье и уйти домой. Ломать комедию я больше не мог.

Я прошел в родительскую комнату, закрыл за собой дверь, рухнул на кровать и провалился в полузабытье. Горел ночник, жужжал вентилятор, я различал шаги прислуги, слышал, как она занимается хозяйством. Потом дверь хлопнула – прислуга пошла за детьми. Потом раздался шум и голоса Мэрил и Лайлы, а прислуга пыталась заставить их вести себя потише. Я слышал звук работающего пищевого лифта и звон тарелок, выставляемых на ленту транспортера. Но я не слышал голоса Линды, хотя это было единственное, чего я ждал.

Когда в дверь постучали, я вздрогнул, а прислуга через дверную щель спросила:

– Босс, вы желаете поесть?

Я пригладил волосы и вышел. Линды все еще не было. Обычное время ужина давно миновало. Я тщетно пытался вспомнить дело, которое могло бы занять ее вечер. Но она всегда сначала забегала домой поесть. Однако я не должен был демонстрировать сомнения перед прислугой, и я неуверенно произнес:

– Ах да, она вроде бы предупреждала, что ее не будет… но я по безалаберности забыл, что у нее за дело.

Дети отправились спать, я все еще ждал. Попрощалась прислуга, а Линда все еще не вернулась. Встревоженный, не заботясь о том, что может подумать охранник, я вышел позвонить в бюро несчастных случаев. Разумеется, за день в Химиогороде № 4 их произошло достаточно, пара дорожно-транспортных происшествий на неизвестных мне трассах, частичная поломка вентиляции с двумя смертельными исходами и несколькими пока живыми пострадавшими, но все это случилось не в том районе, где работает Линда.

Самое страшное, что я больше не мог просто оставаться дома и ждать. В моем подразделении в этот вечер проводился праздник, пропустить который без уважительной причины я не мог. С работы мне пришлось уйти, но сидеть под пронизывающими взглядами и слушать лекции, речи и триумфальные раскаты одобрения я мог бы, если бы знал, где Линда.

Она говорила, что должна найти других. Тех, кто тоже догадался о существовании естественной общности. Но знала ли она, где искать? Откуда она могла начать поиски? В нужное время я вышел из дома – автоматически, мне даже в голову не пришло, что могу пропустить мероприятие.

Линду я никогда больше не видел.

Глава девятнадцатая

Нужно было слушать лекцию, но у меня не получалось. Снова и снова я пытался сосредоточиться и снова и снова не мог понять ни единого слова. Речь, насколько я помню, шла о развитии государственности от примитивнейшей раздробленности, где каждый индивид сам по себе жил в постоянной неопределенности, порождаемой силами природы и другими столь же одинокими индивидами – и до полноценного Государства, которое является единственным смыслом и оправданием существования индивида и гарантирует ему безоговорочную безопасность. Такова была главная идея, но повторить какие-либо подробности мне бы не удалось. Не сумев в очередной раз сконцентрировать внимание, я прекратил попытки, потому что на меня обрушились мысли о Линде, Риссене и новом мире, который существует и хочет пробиться на свет, – я перестал воспринимать все, что происходит вокруг. Очнувшись от рассуждений, я не мог спокойно сидеть на месте. Мне казалось, что все мои внутренности, мускулы и сухожилия требовали действий. Если я сейчас же не сделаю что-нибудь, то взорвусь под напором моих собственных мыслей.

В конце концов я направился к выходу прямо в разгар выступления. Ближайший ко мне полицейский секретарь неодобрительно приподнял бровь, охранник остановил меня вопросительным взглядом. Я назвал свое имя и предъявил наземную лицензию в качестве удостоверения личности.

– Простите, боец, но я очень плохо себя чувствую, – сказал я. – Полагаю, мне станет лучше, если я выйду на пару минут на свежий воздух. Я заболел, пролежал весь день, даже с работы пришлось уйти…

Он записал мое имя, указал время моего ухода, после чего позволил мне выйти.

Я поднялся на лифте, повторил сказанное охраннику у выхода, тот тоже сделал запись и выпустил меня.

Я вышел на террасу на крыше.

Сначала я не понял, что не так. На пустой террасе меня встретило нечто совершенно незнакомое. Я безумно испугался, не понимая почему. И только через несколько секунд сообразил, в чем причина. Гул самолетов, пронизывающий небо денно и нощно, исчез. Было тихо.

В жилых домах, в недрах рабочих помещений я существовал в относительной тишине, стены и земляные насыпи защищали от шума метро и рева сирен, а вентиляция жужжала негромко и усыпляюще; все звуки купировались, вселяя чувство легкости и покоя, похожее на погружение в сон, когда тебя, как моллюска, укрывает морская раковина, и ты сжимаешься, становишься одиноким и маленьким. Тишина на террасе ничем не напоминала эту относительную тишину. Тишина на террасе была абсолютной.

На ночных маршах и по дороге домой с лекций и праздников я много раз замечал, как между движущимися силуэтами самолетов вспыхивают звезды – ну и что? Для того чтобы исчезла необходимость в карманном фонарике, их света все равно не хватало. Когда-то я слышал, что где-то далеко существуют многочисленные солнца, но особого впечатления это знание на меня не произвело. Сейчас, в бескрайней тишине я внезапно почувствовал, как огромна вселенная, от бесконечности к бесконечности разворачиваются пространства, заполняя головокружительную пустоту между звездами. Всеобъемлюще. Я не мог дышать.

И тут я услышал то, что хорошо знал и представлял, как это действует, но никогда прежде не слышал: ветер. Легкий ночной бриз парил между стенами, плавно покачивая олеандры на террасе. И хотя этот нежный шум наполнял лишь несколько ближайших кварталов, я не мог противиться развернувшейся в моем воображении грандиозной картине: это дышал ночной космос, и дыхание его вырастало из тьмы так же легко, как вздох спящего ребенка. Ночь дышала, ночь жила, и в обозримой части бесконечности звезды пульсировали, подобно сердцу, наполняя пустоту волнами вибрирующей жизни.

Придя в себя, я обнаружил, что сижу на террасе и очень замерз, но не от холода – ночь была теплой, даже жаркой, – а от потрясения чувств. Ветер не стих, но ослаб, и я знал, что он рождается не в глубинах космоса, а в околоземных атмосферных слоях. Звезды мерцали так же ярко, но я напомнил себе, что их ритмичный свет всего лишь обман зрения. Впрочем, это ничего не значило. Возможно, увиденное и услышанное и было миражом, но он придал форму иному внутреннему миру, под сморщенной и сухой оболочкой, которая раньше носила мое имя. Мне казалось, что я коснулся живой глубины, той, о которой кричал Риссен, которую видела Линда. «Неужели ты не знаешь, что здесь течет жизнь?» – спрашивала женщина из моего сна. Я верил ей и понимал, что случиться может все что угодно.

Я решил не возвращаться на праздник и не дослушивать лекцию. Мне стало все равно, заметит ли кто-либо мое отсутствие. Вся бурная деятельность, осуществляемая в тысячах подземных помещений для праздников и выступлений Химиогорода № 4 показалась мне далекой и нереальной. Им я больше не принадлежал. Я был с теми, кто созидает новый мир.

Я хотел домой, к Линде. Но что, если она не пришла, если я её не увижу? Я хотел продолжить, хотел пойти к тому юноше, который тоже донес на Риссена, пойти к жене Риссена. Где жил молодой человек, я не узнал, но адрес Риссена у меня был; его дом располагался в квартале лабораторий, в котором действовала моя наземная лицензия. Он говорил, что его жена догадывается и это она могла на него заявить. Если она так же отчаянно сопротивлялась, как и я, то сейчас она тоже близка к пониманию. Сначала домой, потом к ней. Сомнений у меня больше не было. Я тоже строю новый мир.

Вокруг не было ни души. Стараясь действовать как можно незаметнее, я преодолел невысокую стену между террасой и улицей. В тишине моим шагам вторило странное эхо, но я и не подумал, что это может привлечь чье-либо внимание, и меня действительно никто не остановил. В небе не было ни одного самолета, свет звезд позволял различать дорогу, и я обошелся без карманного фонарика. И хотя шел я один-одинешенек по наземной дороге под звездами, у меня было удивительное ощущение, что рядом есть кто-то еще. Я шел в неведомое на поиски самых глубоких и живых связей в мире, может быть, Линда тоже шла куда-то, шла к кому-то, кого я не знал. И не исключено, что и другие люди в тысячах городов Мирового Государства тоже, как и мы, сейчас куда-то шли или даже уже были у цели? Не исключено, что в пути миллионы, они идут открыто или тайком, по собственной воле или против нее – шествуют по всему огромному Мировому Государству, а возможно, и в соседних странах? Всего несколько дней назад эта мысль меня отпугнула бы, но разве можно остановиться на государственной границе, – даже если ты за тысячу миль от нее, – когда ты почувствовал, что биением твоего сердца управляет пульс Вселенной?

Издалека доносился четкий маршевый шаг охранника, каждый раз, когда он делал поворот кругом, ритм перебивался короткой паузой и тихим скрипом. Как странно слышать эти звуки на улице. О чем он думал – одинокий в безмолвии ночи? О чем думал я сам? Я только сейчас задался вопросом, откуда взялась вся эта тишина.

Но задумался лишь на миг. Решить эту загадку я не мог, она была мне безразлична. Только мое нынешнее дело представлялось мне важным.

И тут где-то в стороне раздался шум, который быстро набрал силу и превратился в рев двигателей. Самолеты вернулись. Трудно сказать: то ли недавняя тишина делала их рев таким чудовищным, то ли он действительно никогда прежде не был столь сильным. Так или иначе, он был оглушающим, мне пришлось прислониться к стене и подождать, пока привыкнут барабанные перепонки.

Небо стало черным и плотным. Во тьме что-то происходило, но я не понимал что. Совсем рядом со мной вдруг оказались люди, много людей, но я их не видел, я, скорее, почувствовал присутствие физических тел. Я вытащил фонарик и посветил прямо перед собой. В полуметре от меня обозначился силуэт человека. Десантники! В следующую секунду меня ослепил свет десятка прожекторов, я почувствовал, как кто-то сильный заламывает мне руки назад.

Ночные учения воздушного флота – ничего другого я предположить не мог, а потому прокричал, стараясь пробиться сквозь сирену:

– Я заболел, я иду к метро. Отпустите меня, бойцы!

Но меня не отпустили – либо не услышали, либо выполняли другой приказ. Меня обыскали и разоружили – на праздник я надел военно-полицейскую униформу – затем связали и погрузили на подобие трехколесного велосипеда, который кто-то ловко собрал из набора легких деталей; похоже, это был спецтранспорт для перевозки арестованных. Меня привязали к заднему сидению, а один из бойцов сел за руль и рванул вперед, быстро набирая скорость.

Я предположил, что невольно стал участником учений военно-воздушного флота. Дело придется отложить, ничего другого мне не оставалось. Но рано или поздно я все равно окажусь там, куда устремился.

Пока мы ехали, велосипедный фонарь освещал короткий отрезок пути. Четверть часа назад на улице не было ни души. Теперь же повсюду виднелись люди, на всех площадях и террасах, и каждый был чрезвычайно занят определенной деятельностью. Организация этих масштабных ночных маневров не могла не вызывать восхищения. Чем дальше мы продвигались, тем активнее велись работы. Я видел, как натягивают колючую проволоку (неужели ее успеют убрать до утра, когда народ пойдет на работу?), как прокладывают шланги, как в разные стороны перемещаются всевозможные контейнеры, видел охрану у каждой станции метро и каждого жилого дома. Время от времени я замечал такое же трехколесное средство с арестованным на заднем сидении и пытался предположить, куда нас везут.

На площади, перед разбитым на крыше палаточным городком собралось множество трехколесных повозок. Арестантам – до меня сюда доставили человек двадцать – развязали ноги, но не руки и поместили в одну из палаток. У входа в нее я столкнулся с мужчиной, который пытался сопротивляться и громко возмущался тем, что его, участкового полицейского, заставляют участвовать в таких несерьезных учениях. Кто в это время будет выполнять за него его обязанности? Как он завтра будет оправдывать свое отсутствие перед шефом? Я хорошо слышал его слова, потому что внутри палатки шум двигателей стал значительно тише, видимо, стены здесь имели хорошую звукоизоляцию. Сопровождавшие мужчину солдаты до ответов не снисходили, но я вдруг услышал, как двое других солдат обменялись парой фраз на совершенно незнакомом мне языке. Я не понял ни слова из сказанного. Мы были не жертвами ночных учений. Мы были пленными врага.

Я до сих пор не знаю, как это произошло. Можно вообразить, что враг медленно и методично копал под воздушный флот, засылая шпионов, и в конце концов получил в свое командование все до единого самолеты. Можно вообразить эпидемию мятежей и предательств, разыгравшуюся по какой-то неведомой мне причине. Объяснений может быть множество, но все они фантастичны, я уверен только в том, что ни на земле, ни в воздухе не было ни одного боя. Видимо, имел место заговор, тщательно продуманный и стремительно реализованный.

Арестованных выстроили в очередь и по одному запускали в небольшую кабину. Там сидел высокопоставленный военный, окруженный переводчиками и секретарями. С сильным акцентом на моем родном языке он велел мне назвать свое имя, профессию, воинское звание и место гражданской работы. Кто-то из свиты склонился к нему и что-то тихо сказал. Слов я не различил, но вздрогнул, когда увидел лицо говорившего. Кажется, он был моим курсистом. Или я ошибаюсь? Босс поднял на меня заинтересованный взгляд.

– Итак, вы ученый-химик? И вы сделали важное открытие? Хотите оплатить им собственную жизнь? Вы готовы отдать ваше открытие нам?

Потом я долго думал, почему я сказал да. Не из страха. В страхе я прожил почти всю жизнь, я был слаб – и эта книга есть ничто иное, как рассказ о моей собственной слабости! – но в тот момент я ничего не боялся. Разочарование от того, что я никогда не попаду к тем, кто ждет, – только оно переполняло тогда меня. Не думал я и том, что при таких обстоятельствах должен держаться за жизнь. Смерть и тюрьма означали одно и то же. И то и другое пресекало мой путь к другим. Позже я понял, что спасло меня не изобретение, меня все равно оставили бы в живых. Большое число пленных было выгодно соседним странам, поскольку рождаемость там была такой же низкой, как и у нас, и продолжала падать вследствие потерь в великих войнах – поэтому понимание не вызвало у меня никакого раскаяния и ничего не изменило во взглядах. Я отдал им свое изобретение просто потому, что не хотел, чтобы о нем забыли. Я надеялся, что даже если Химиогород № 4 будет разрушен до руин, если все Мировое Государство превратится в пустыню из камней и пепла, то где-то в других странах, среди других народов другая Линда заговорит первой, добровольно и без принуждения, а другая толпа испуганных доносчиков будет слушать другого Риссена. Надеялся, разумеется, тщетно, ибо повторения невозможны, просто мне не оставалось ничего другого.

Это был слабый шанс когда-нибудь продолжить с того места, где меня остановили.

О том, как меня перевезли в незнакомый город в незнакомую тюремную лабораторию для работы под наблюдением охранников, я уже упоминал.

Я говорил, что первые годы в заключении были отмечены печалью и тяжкими размышлениями. Никаких сведений о судьбе Химиогорода № 4 я так и не добыл, но со временем понял, какому плану следовал враг: газовая атака улиц и одновременное перекрытие доступа воздуха в подземные районы города, в результате чего жители по одному или толпами должны были в отчаянии броситься к немногочисленным выходам на поверхность и попасть прямо в руки вражеских охранников. На сколько хватило бы запасов кислорода в городском чреве и что, если бы население оказалось настолько мужественным, что предпочло смерть плену (или наоборот), я не знал. Возможно также, что осада не удалась, а из других районов Мирового Государства подоспела помощь. Наверняка я так ничего и не выяснил. Но при любом раскладе оставался шанс, что Линда жива. Возможно, выжил и Риссен, если его не успели казнить. Да, это фантазии, далекие от реальности, но если взывать только к здравому смыслу, мне придется провести остаток дней в отчаянии. Я этого не делаю благодаря силе моего инстинкта самосохранения, заставляющей меня искать утешение в миражах. Перед объявлением приговора Риссен сказал: «Я знаю, что куда-то иду». Я не уверен, что понял, что он имел в виду. Но порой, когда я сижу на тюремных нарах, закрыв глаза, мне удается увидеть мерцание звезд и услышать ветер, как в ту ночь, и я не могу – я не могу избавиться от разворачивающейся в моей душе иллюзии, что я тоже созидаю новый мир.

Постскриптум цензора

В соответствии с постановлением Главного Управления Цензуры данная во многих аспектах аморальная рукопись передается в отдел особо опасных сочинений Секретного Архива Мирового Государства. Рукопись не уничтожается, поскольку вследствие своего аморального содержания может послужить исследовательским материалом для преданных Государству ученых, изучающих менталитет существ, населяющих соседние страны. Для заключенного химика, который написал данный текст, не по назначению израсходовав государственные канцелярские принадлежности (бумагу и ручки), введены более строгие условия содержания. Данный индивид, скрывающий выраженные предательские настроения, слабый и суеверный, является хорошим примером вырождения, характерного для низкосортного населения соседних стран. Вырождение вызывается недостаточно изученным, неизлечимым, наследственным, внутренним отравлением, которого наша нация благополучно избежала, а опасность возможного трансграничного заражения будет своевременно и обязательно обнаружена и устранена с помощью средства, к разработке которого упомянутый заключенный имеет непосредственное отношение. Лица, уполномоченные выдавать данную рукопись, таким образом, призываются к предельной осмотрительности, а потенциальные читатели обязаны воспринимать содержание критически, сохраняя непоколебимую веру в благополучие и процветание Мирового Государства.

Ханг Пайфо. Цензор