— Что это с тобой, Насадный? — наконец спросил учитель.

— Я почему-то очень плохо помню теорию эволюции, — признался он.

— Ну расскажи, что помнишь! Как произошел современный гомо сапиенс?

— Человек разумный? Это я знаю. Человек разумный произошел от некоторых видов приматов, совершив длительный путь эволюции.

— Вот, а говоришь, плохо знаю… Теперь назови этапы этого пути.

— Стадии?.. Их всего две, точнее, сейчас вторая стадия…

— Ты не ошибаешься?

— Нет, я хорошо помню, — уверенно заявил Насадный. — Первая, это когда претерпевших физиологические изменения приматов стали называть летариями…

— Как называли? — учитель насторожился.

— Просто летариями, то есть не имеющими возрождения, людьми с разовой душой. Это когда она умирает вместе с телом. Сейчас их редко так называют, потому что на второй стадии развития стали называть дарвинами. После того как их соплеменник Дарвин поведал миру о происхождении летариев. Но все они — изгои, которыми управляют кощеи.

— Это любопытно! — с затаенным страхом произнес учитель. — Что-то я таких терминов не слышал… А кто их так называет? Ты?

— Не только я — все остальные люди, которые имеют божественную природу и способности к возрождению. Но те из них, кто еще может отличать летария от дарвина, а гоя от изгоя.

— Ты что же, считаешь, есть два вида людей на земле?

— Ну, разумеется!

— Гои? А это кто такие?

— Гои! Люди с бессмертной душой.

— Да! — учитель походил по классу, пряча два одновременных чувства — любопытство и страх. — А как же, по-твоему, появились… гои? Бог слепил из глины?

— Нет, они существовали изначально, со всем живым и неживым миром, — не сообразуясь с реальностью, начал рассказывать Святослав. — Они земные. А суть их эволюции состояла… не в развитии физиологии или разума. Они были такие же, как мы десятки миллионов лет назад, и никак не изменялись, а разум был намного выше… Только мозг находился в жидком состоянии. Это и называется состояние хаоса. И хаос — это вовсе не плохо, просто иное состояние мыслящих существ. Вся информация о мире заложена в мозг от рождения…

— Что? И не нужно учиться? — не преминул заметить учитель.

— Жидкий мозг не имеет коры и потому не способен накапливать информацию. Впрочем, она и не требовалась. Гои были как боги и знали все…

— И что же потом с ними случилось?

— На землю упал огромный метеорит, отчего земная ось изменила положение и началось одно из древнейших оледенении. Люди отступали, пока не оказались в метеоритном кратере. Там в самом деле был рай земной: буйная растительность, обилие дармовой пищи, прекрасные ландшафты с лесами, реками, водопадами, озерами… И вечное тепло, поскольку метеорит состоял из солнечного вещества, источающего соответствующую энергию. Излучение было когда-то настолько сильным, что оказало влияние на все живые организмы. Изменился мозг многих млекопитающих, и особенно сильно — у людей. Оно и сейчас есть, но воздействие излучения ослабло в тысячи раз… Мозг их сгустился, затвердел и стал способен накапливать информацию, а одновременно — утрачивать божественный хаос…

— И что же? — шалея, переспросил учитель. — Эти твои гои и сейчас существуют?

— Мир многообразен, — охотно пояснил Святослав, — представьте себе, если бы он состоял из одних земноводных дарвинов? Все бы давно пришло в дикое состояние или вовсе умерло. Гоев меньше, но они существуют как противовес людям, произошедшим от приматов всего десять тысяч лет назад. Гои когда-то совершили историческую ошибку — начали использовать их… полагаю, еще в стадии питекантропа, как рабочий скот. Потом как рабов. И называли их летариями. Они были управляемы, хорошо трудились и отличались, например, от волов, буйволиц и лошадей. Но их можно понять; древние люди, как и мы ныне, считали, что вся природа создана для их блага. Но после определенного эволюционного периода и заимствованного у человека опыта, летарии объединились и принесли много хлопот своим господам. Кстати, они эволюционируют и до сих пор. Так что не исключено: со временем летарии тоже обретут божественное начало, а души их — способность к возрождению. Но это очень долгий процесс, и прежде пройдет не один миллион лет…

В классе была полнейшая тишина. Одни слушали с невероятным любопытством, другие — с ужасом.

— Ты считаешь, пролетарии… это и есть летарии, произошедшие от приматов? — Учитель сидел бледный и потный.

Насадный даже не почувствовал провокационного вопроса, и, возможно, учитель сделал это не умышленно…

— Это вовсе не обязательно. Летарии всегда использовали божественную природу гоев и внушали им мысль о равенстве и единообразии человеческой природы. Но при этом всегда стремились властвовать над последними, управлять ими. И это их главное отличие — жажда власти. Власть дает обманчивое ощущение вечности души, потому дарвины достигают ее любой ценой и революция — только один из способов…

— Замолчи! — не владея собой, крикнул учитель.

— Вы же просили рассказать об эволюции…

— Да, просил! Но ты несешь Бог весть что! Где… От кого ты все это услышал?

— В эвакуации я учился в школе, — привычно ответил Святослав.

— Уходи! Прочь! Вон из класса! — закричал учитель и замахал руками.

Он ушел, забыв свой портфель в парте, и до конца дня бродил по городу под впечатлением воспоминаний и совершенно не замечал, что происходит вокруг, и не думал о будущем. Когда же с сумерками вернулся домой, обнаружил в своей коммунальной квартире обеспокоенную мать и людей в темно-синих шинелях.

Арестовали сначала обоих, но мать через два дня выпустили, а Святослава продержали в Крестах больше месяца. Сначала он решил, что донес учитель биологии, однако через несколько дней арестовали и его. В основном допытывались, где Насадный был в эвакуации, в какой школе учился и кто ему открыл теорию, пересказанную на уроке.

Дорога, по которой Святослав ехал в эвакуацию, не запомнилась вообще, и ему до сих пор казалось, что группу детей, собранную с улиц, вывезли из Питера на трамвае. Обратный путь отпечатался в сознании в виде каких-то вокзалов, где получали кипяток, набираемый в термос, еще был густой пар в морозном воздухе, безногий калека, пляшущий на ягодицах и прихлопывающий деревяшками, туманное солнце над заснеженной землей, немецкая речь в колонне пленных, костистый старик в островерхой рысьей шапке и еще чьи-то руки, резкий запах сгоревшей буксы и множество мелких, ничего не значащих деталей, рассыпанных, как стекляшки из разбитого калейдоскопа. Поезд двигался медленно, подолгу стоял, и окна были настолько заморожены, что не хватало дыхания, чтобы отогреть хотя бы глазок.

И место, где он прожил два года, запомнилось по одной только яркой примете, в точности повторяющей давнее сновидение: забытый сад, высокие, старые деревья и крупные плоды, которых никто никогда не пробовал. Остальное будто растворялось в ощущениях, красках, отдельных фразах и словах, произнесенных кем-то невидимым. Цепкая детская память словно отказывала, когда он пытался вспомнить подробности блокадной и эвакуационной жизни.

После нескольких очных ставок учителя биологии освободили, однако лишили права работать в школе. Потом Насадного несколько дней не тревожили и разрешили даже свидание с матерью, которая все это время хлопотала об освобождении сына, ибо по закону арестовать могли только с четырнадцати лет, а Святослав еще не достиг такого возраста. Мать и сообщила, что следователь сильно заболел, попал в больницу и теперь, наверное, будет другой. Ему же было все равно, поскольку тюремная жизнь, лишение свободы никак на него не действовали. Это сильно возмущало всех следователей, кто с ним хотя бы раз беседовал, а некоторых вообще выводило из себя, и они начинали кричать, что он маленький и злобный враг народа и что его обязательно сгноят в лагерях.

Через месяц Насадного этапировали в Москву и здесь за него действительно принялся другой следователь, совсем не строгий, как прежние, внимательный и обходительный. Он даже не допрашивал, а просто дружески беседовал, угощал чаем и печеньем, иногда приносил мороженое и успокаивал, что все обойдется — мол, Святославу дадут возможность сдать выпускные экзамены, поступить в вуз, интересовался, какая профессия ему ближе, но сам между делом все время возвращался к периоду эвакуации.

В протоколах было записано, что из блокадного Ленинграда его вывезли какие-то люди в военном, называющие себя гоями — Святослав был еще под очарованием воспоминаний и рассказал это на первом допросе. Прошлые следователи вообще не заметили такого обстоятельства, пропустили, а нового больше всего интересовало именно оно. Насадный был бы и рад рассказать о своих эвакуаторах, да память, словно явление, существующее в нем само по себе, отказывала напрочь. Такое уже случалось с ним около года назад, когда он на Кировском проспекте встретил двух человек — мужчину и женщину пожилого возраста. Они медленно шли навстречу, почтенные, солидные, уверенные в себе: она с зонтиком от солнца, он с черной сверкающей тростью. А лица их настолько знакомые, что Святослав остановился, лихорадочно вспоминая, кто же это? И хорошо ли будет пройти мимо, не узнать, не поздороваться, проявить неуважение; вдруг они узнают его?.. Проще было бы свернуть в переулок, коль память коротка, однако близко даже подворотни нет, все на виду!..

Он облегченно вздохнул, когда разминулись, но все еще продолжал вспоминать, где и при каких обстоятельствах видел эту представительную пару, отчего так ярко запомнились их лица?.. И лишь когда удалился на несколько кварталов, когда они затерялись среди прохожих, а может, и свернули куда-то, Святослав вспомнил.

И впервые обнаружил еще одно свойство своей памяти — спасительное, потому что прошел мимо тех самых людоедов, которые отняли у него валенки и бидон с водой…

При всем этом он знал, что на самом-то деле ничего не забыл, и все увиденное, пережитое находится в нем, хранится в каких-то особых, тайных запасниках до случая, когда это потребуется.

— Ты должен вспомнить, — твердил ему следователь, искренне веря, что у него действительно провалы в памяти. — Это бывает, ты многое пережил в своей жизни, и тяжелое забывается скорее, чем доброе и счастливое. Извини, что я заставляю тебя переживать все заново… Но все, что произошло с тобой в эвакуации, представляет большой научный и… государственный интерес.

Потом говорил еще о «холодной войне», о врагах СССР и «железном занавесе», а Святослав чувствовал, что этот занавес опустился в его сознании.

— Нам известно, люди в военном, о которых ты говоришь, вывели из Ленинграда не только тебя одного, — менял он тему разговора. — Есть еще такие же случаи, и мы нашли других детей, с которыми ты ехал в эвакуацию. Они рассказывают, что жили в семьях у каких-то людей… Ты тоже жил в чьей-то семье?

— Да, там была бабушка. — Проносилась искорка воспоминания. — Большая русская печь и старые, сухие баранки…

— Какие баранки?

— У бабушки в узелке. Она угощала…

— И все?

— Нет… Еще убили лося, и рыжий мужик принес мясо.

— А где помещалась школа, в которой ты учился? Что касалось школы, Святослав вообще ничего не мог вспомнить, подолгу сидел в отупении, однако следователь не терял терпения, заходил с другой стороны.

— Твоя мать утверждает, что в сорок третьем у тебя была сильнейшая дистрофия, не росли зубы. После такого заболевания обязательно бывают осложнения и последствия. Вот акт медицинской экспертизы: ты совершенно здоров и развит не по возрасту. Ну а твои великолепные зубы я вижу и без врачей. Может быть, помнишь, как тебя лечили? Поили отварами, давали какое-то снадобье — капли, порошки?..

— Нет, ничего такого не давали… Только какую-то соль.

— Что это за соль?

— Не помню…

— Может, специальный рацион питания? Блюда? Овощи, фрукты, ягоды, плоды каких-то деревьев?

— Плоды, — вспомнил он, — плоды были… Неизвестные.

— Так-так, — ухватился следователь. — Можешь описать их? Вкус, размеры, на что похожи?

— Очень горькие и твердые, как недозревшие груши…

— Так это были груши?

— Нет, росли на огромных деревьях… Примерно как эвкалипты.

— Но ты же знаешь, они не растут за Уралом.

— Примерно!.. Забытый сад и эти огромные деревья…

— Почему забытый?

— Не знаю… Забытый и все. Еще они весной цветут белыми цветами, похожими на валы, только очень крупными…

— И тебе помогли эти плоды?

— Не знаю… Я их просто срывал и ел.

— А что тебе помогло? Когда ты почувствовал себя крепким, сильным, здоровым?

— Точно не помню. Кажется, всегда был сильным, здоровым…

— Понимаешь, Святослав, после войны у нас очень много раненых, больных, искалеченных людей, — стал объяснять он. — Очень остро стоит вопрос лечения, стране нужны сильные, здоровые люди, надо поднимать разрушенное хозяйство. А Запад объявил нам «холодную войну»…

— Хоровод… — помимо воли вырвалось у Насадного.

— Что — хоровод? — осторожно переспросил следователь и замер.

— Сначала вокруг меня водили хоровод. И пели… Да-да, пели, и такие сильные голоса!

— Ну а дальше, что дальше?

— Ничего, мне стало хорошо. Надо мной висел шар…

— Какой шар? Воздушный?

— Нет, красный, огненный…

— Может, шаровая молния? Была гроза?

— Грозы не было, светило солнце, яркая трава…

— Значит, на горизонте были грозовые тучи. Как они выглядели? Низкие, черные? Над степью? Над горами? Над лесом?

— Было совершенно чистое небо…

— Ты же знаешь, шаровая молния не появляется, если где-то близко нет грозовых туч. Это же электрическая энергия…

— Хоровод, — снова повторил он. — Энергия сомкнутых рук… Шаровая молния возникла из хоровода.

— Каким же образом? Люди произносили слова? Читали заклинания? Шаманили? Волхвовали?

— Ничего такого… Пели, ходили по кругу…

— А может, крутили колесо?

— Колесо было на высоком столбе… На нем — гнездо аиста. И все время стояла птица.

— Там, где ты был, жили аисты?

— Жили… Я первый раз видел аистов.

— Давай теперь рассуждать, — и этот начинал терять терпение. — Январь сорок третьего, весь юг — Украина, Молдавия, Белоруссия, Крым, часть Кавказа и Дон еще оккупированы фашистами. Все места, где живут аисты, освобождены в сорок четвертом и позже. Так где же ты был, Святослав? За линией фронта?

— Мы переходили… Да, переходили линию фронта!

— Значит, были у немцев?

— Кажется, нет… Я не помню. Но немецкую речь слышал, — признался Насадный.

— Где слышал? При каких обстоятельствах?

— В хороводе…

Он всплеснул руками, вздохнул обреченно:

— Опять этот хоровод… Неужели там и немцы были?

— Наверное, были… Точно были. Когда я водил хоровод, меня за руку держал человек… Очень плохо говорил по-русски…

— Ладно, каким же образом вы перешли фронт? Почему вас не задержали ни наши, ни гитлеровцы?