— Нет, не видел…

— Обретение, как и потеря, тоже приносит печаль, — заключила Дара. — Если бы ты знал, академик, в чем суть манорайской соли, ты бы навсегда отказался от своей науки, от алмазов, города Астроблемы… И от жизни бы своей тоже отказался и посчитал напрасными эти шестьдесят два года.

Она нашла ножницы на столе Насадного, не жалея своей сумочки из натуральной крокодиловой кожи, вырезала два лепестка в форме сердечка и принялась сшивать их суровой жесткой ниткой. Это чисто женское занятие расслабило ее строгое лицо, подобрели глаза и порозовели жесткие губы.

— Хочешь сказать, я прожил их зря? — спросил академик, непроизвольно наблюдая за пальцами швеи. — И все напрасно?

— Не все… Ты сделал много полезного, — заметила она. — Но не повиновался року и ушел по другому пути. И гениальность своего ума потратил не на Вечность — на Звездную соль. Потому быстро состарился, утратил интерес и просто почувствовал себя несчастным. Я даю тебе три крупицы манорайской соли. Пока этого достаточно, чтобы ты ощутил себя гоем. И чтобы не потерял вкус к жизни, когда вернешься с Таймыра, чтобы хватило сил начать все сначала.

— Почему вы решили, что я поеду на Таймыр? — устало спросил Святослав Людвигович. — Или от моей воли уже ничего не зависит?

— Поедешь, — уверенно произнесла Дара. — Поедешь и своими руками уничтожишь то, что сотворил из благих побуждений. А заодно посмотришь, как выглядит твой город будущего. Полюбуешься, во что превращаются самые благородные человеческие замыслы, если оказываются под властью людей, живущих на свете всего один раз.

Она закончила шитье, откусила нитку и, приблизившись к Насадному, прежде чем надеть амулет на шею, умышленно подышала в лицо.

— Ну, отогрелись твои глаза? Ты узнал меня?

У Насадного было полное ощущение, что он снова сидит на занесенных трамвайных путях в блокадном Ленинграде и замерзает рядом с домом…

* * *

Прямо по Пятой линии оставалось пробежать метров сто, а там, за углом, был уже дом, однако ступни окончательно замерзли, очужели и Святик еще раз присел на занесенных трамвайных путях, подтянул колени к животу и стал греть ноги в полах пальто. Мимо протянули саночки с дровами — сырыми тополиными сучьями, обронили ветку, потом шакальей трусцой пробежала собака, на секунду задержалась, издалека обнюхала его — почуяла жизнь и побежала дальше. Если бы остановилась и, спрятавшись где-нибудь, села ждать добычи, он бы понял, что до дома ему не дойти. Этих последних оставшихся собак никто из нормальных людей в Ленинграде не ловил, чтобы съесть, поскольку они уже давно питались мертвечиной.

А дома оставалась мама. Наверное, она сейчас выламывала паркетины из спальни, чтобы растопить печь…

Ноги начинало саднить, и Святик тому обрадовался — значит, оживают; еще немного, и заболят, наполнятся кровью, и тогда можно одолеть эти последние сто метров, а через парадное на лестницу не обязательно входить — легче вползти, потому что руки все еще сильные…

И тут он увидел двух военных в полушубках. Мужчина шел по улице от его дома, а женщина появилась из арки проходного соседнего двора. И хотя вышли из разных мест, оба двигались медленно, осматривая улицу и сугробы, — кого-то искали. На работников морга, собирающих трупы на улицах, они не походили; те изредка ездили по городу на дребезжащем грузовике с будкой. На солдат военной комендатуры тоже, поскольку там служили пожилые ополченцы, а эти были молоды, энергичны и без винтовок, с пистолетами на поясах.

Святик сначала хотел окликнуть их, но потом решил, что бесполезно, не его же ищут, и потому сидел не шелохнувшись. Наконец, мужчина заметил его и направился к трамвайным путям напрямую, через сугроб, а женщина тем временем остановилась, поджидая товарища.

Военный склонился, смахнул мягкой рукавицей снег с лица Святика и посмотрел внимательно, обдавая теплым дыханием.

— Ты жив?.. Эй, что молчишь? Ну?.. Где живешь?

Он молчал, глядя грустными стариковскими глазами.

— Что, не он? — спросила женщина с дороги.

— Да вот, молчит. Сидит и как воды в рот набрал.

Тогда она пробралась к рельсам, присела и тоже всмотрелась в лицо Святика. Потом сдернула с головы шапку.

— Да, это он!.. Точно он!

— Как твоя фамилия? — спросил мужчина. — Ты помнишь фамилию?

— И так все ясно — он! — засмеялась его спутница. — Сразу видно!

Они чему-то так обрадовались, что Святик услышал настоящий веселый смех, о котором уже давно забыл, да и смеяться разучился. Он смотрел с пугливым любопытством, пока не ощутил, что давно и плотно сомкнутые губы сами собой растягиваются и обнажают пустые, стариковские десны.

Женщина вдруг распахнула полы пальто Святика, увидела босые синие ноги.

— Где твоя обувь? Почему ты босой?

— У меня отняли валенки, — признался он, чувствуя, как легко стало говорить. — Новые, мы с мамой их всего вторую зиму носили…

— Кто отнял? — почти в голос спросили они.

— Люди… Взрослые люди. Мужчина и женщина. Они людоеды, я видел…

Женщина расстегнула ремень, затем полушубок, после чего вытряхнула Святика из пальто и посадила себе под гимнастерку, запихав его ноги в свои брюки.

— Это не люди, это были земноводные летарии. Только они питаются человечиной.

— Хотели и меня взять, — признался Святик, ощутив, как от тела женщины исходит обволакивающий жар. — Но ощупали и сказали — мяса нет, одни кости. Взяли только валенки и бидон с водой.

— Им очень хочется выжить, — сказала согревающая и подышала ему в глаза. — А тебе ведь совсем не страшно умирать, правда?

— Не страшно, только маму жалко… Вы нашли меня, чтобы забрать на тот свет? Вы ангелы?

— Что ты, брат, мы военные. И пришли, чтобы найти тебя и вывезти из Ленинграда.

Мужчина тем временем достал из вещмешка сверток и извлек оттуда маленький бутерброд с маслом и сыром. И еще стальной цилиндр, в котором оказался горячий чай — Святик не знал, что такое термос.

— Ешь, — сказал он и поднес его ко рту, — ты же мечтал съесть бутерброд с белым хлебом?

— Нет, не мечтал… У меня нет зубов. Молочные выпали, а другие не выросли.

— Может, видел во сне? Голодному человеку часто снится пища.

— Мне не снится пища, — проговорил Святик, взяв бутерброд, как конфету. — Ангелов я видел. Они живут на небе, но тоже ходят в военном, как вы.

— Ты слышишь, это он! — снова засмеялась женщина. — Может, скажешь фамилию?

— Насадный, — признался Святик.

Они недоуменно переглянулись, пожали плечами и отчего-то слегка разочаровались.

— Так похож, — проговорила женщина. — Просто копия…

— А вы кто? — в свою очередь спросил он. — Ангелы?

— Нет, мы гои.

— Не знаю, что такое гои… Все равно с неба, да?

— Мы живем на земле, — военный дотянулся и поднял тополиную ветку. — Смотри, осенью листья облетели и дерево умерло. Но остались почки. И они живые даже зимой. Если ты поставишь эту ветку в бутыль с водой, она распустится и оживет, хотя отломлена и не имеет корней. Мы и есть эти почки. Мы переносим жизнь через смерть. И потому называемся — гои. Понял?

— Ничего не понял, — признался он. — На вид вы самые настоящие люди.

— Но люди есть разные. Например, по виду такие же, но людоеды. Их называют летариями. А мы — гои. Слышал? — военный налил ему чаю из термоса.

— Нет, не слышал. — Святик высвободил отогретую руку из-за пазухи женщины, взял из рук военного кружку.

— Ты помнишь отца?

— Помню… А почему в вашей бутыли вода не остывает? Она сама делается кипятком? Без дров? Без огня?

— Без огня ничего не делается, — ответили ему. — А этот термос существует, чтобы долго хранить тепло.

— Нет, ну так похож! — снова обрадовалась женщина. — Ему интереснее существование огня, чем хлеба. Не боится смерти и не снится пища!

— Может, ты наврал нам? — с надеждой спросил другой. — С фамилией?

— Нет, не наврал. Я Насадный.

— Погоди, а как звали твоего отца?

— Людвиг.

Они вновь обрадовались, засмеялись, и этот смех среди заваленного снегом, стынущего, полумертвого города показался диким.

— Ну вот! Вот! Правильно! Людвиг! Его отец — Людвиг!

— Но фамилия — Насадный, — с сожалением произнес Святик — так не хотелось разочаровывать этих гоев.

— Фамилия может быть какая угодно, — в ухо проговорила женщина. — Главное, твой отец — Людвиг.

— Мама все время ждала, — вставил Святик. — Придет помощь… От папы! Он пришлет за нами и вывезет из блокады.

— Вот он нас и прислал!

— Он воюет?

— Сейчас воюют все. И твой отец тоже усмиряет войну.

Военный поднял Святика и понес по занесенным трамвайным путям.

— Поедешь с нами! Ты же хотел в эвакуацию? На Большую землю?

— Мама хотела, но нас все время вычеркивали из списков и в грузовиках не хватало места.

— Летарии вывозят своих детей, а ты им не нужен.

— А мама? Мы ее тоже возьмем?

— Нет, Насадный, — мягко и строго проронил согревающий. — Мы берем только детей.

— Тогда я не поеду, — с тоской выдавил Святик и попытался освободить ноги из тесных брюк женщины. — Без меня она погибнет.

— Она не погибнет. Мы оставили ей много продуктов и лекарств.

— А долго будет эвакуация?

— На время блокады. Через год ее снимут, но ты вернешься лишь через два.

— Почему через два? — испугался он.

— Тебе нужно учиться, закончить хотя бы два класса. Ты и так отстал от своего возраста, не ходил в школу…

— В Ленинграде давно не учатся в школах…

— А на Большой земле ты станешь учиться.

— И зубы вырастут? — с надеждой спросил Святик о самом сокровенном желании.

— У тебя вырастут отличные зубы! — засмеялись военные. — И большие кулаки! Ты сможешь постоять за благородных людей и никакой летарий не сможет отнять у тебя валенки.

Его принесли в трамвай, где было удивительно тепло и где сидело уже десятка два таких же блокадников, как он. Многие спали, сытые и разморенные, некоторые еще ели бутерброды с маслом и сыром, запивая горячим чаем.

Стояли так долго, до ночи, а люди в военном приводили и приносили новых детей, отогревали, кормили и укладывали спать. Наконец, ночью трамвай тронулся и покатил по расшатанным рельсам куда-то прочь из города, над которым повисли необычно яркие звезды. Однако дети вокруг говорили, что это летят тысячи зажигательных бомб…

И это было последнее, что он запомнил о блокадном Ленинграде.

* * *

Спустя ровно год наши войска и в самом деле прорвали блокаду, а еще через год Святослав вернулся домой вместе с другими беженцами. Мать за это время поправилась, вылечилась от ревматизма, помолодела и ходила на работу в Управление железных дорог. В Ленинграде начали открывать школы и экзаменовать детей, чтобы определить, с какого класса продолжать учебу. Мать привела его с расчетом отдать в первый, но он сам встал в группу пятиклассников.

— Вообще-то мне можно и в восьмой, — сказал он. — Только по возрасту не примут. А сюда, может быть, и возьмут…

Он походя ответил на все вопросы по основным предметам, однако из-за малых лет ему разрешили учиться лишь в третьем. А когда спрашивали, откуда у него такие знания, Святик отвечал, что учился в эвакуации, и этого было достаточно: люди после блокады не особенно-то проявляли участие в чужих судьбах, ибо от своего тяжкого горя и нужды утратили способность к сопереживанию и чувствительность.

Пока учился в младших классах, осваивая дома программы восьмого, девятого и десятого, и пока жили в старой квартире на Пятой линии, помнил многое из того, что приключилось с ним. Только вот память эта имела свойства, такие же как чувства: все невостребованное постепенно стиралось, исчезали детали, подробности. И напротив, сознание наполнялось деталями и подробностями текущего времени.

Однажды, весной сорок пятого, они с матерью вернулись с разборки завалов и обнаружили в своей квартире полтора десятка подселенных соседей, и не ленинградцев вовсе, а беженцев из западных районов, которым захотелось жить в Ленинграде. Тогда это было возможно, власти стремились заселить полуопустевшие города, чтобы восстанавливать народное хозяйство. Правда, соседи не работали, а только спекулировали, заваливая квартиру дефицитными товарами, к тому же оказались каким-то одним большим семейством или кланом, громким, крикливым, вечно конфликтующим между собой, но до поры, пока рядом нет чужих. Как только Насадные появлялись, они мгновенно объединялись и наваливались скопом без всякой причины. Впрочем, причина была: старожилы этой квартиры, мать с сыном, мешали семейству, занимая небольшую комнатку с окнами во двор, а поводом служил выломанный за блокаду и сожженный паркет.

В течение нескольких месяцев подселенцы сделали жизнь невыносимой.

И тогда еще Святослав помнил и понимал, что люди эти — из породы земноводных и бесполезно с них чего-то требовать, их следует принимать такими, какие есть. Будучи мальчиком, он еще знал, что произошедшие от приматов люди не внемлют голосу чувств или разума, не поддаются перевоспитанию, не меняют характера, поскольку их сознание глухо к проявлению благородства и потому они не могут оперировать такими понятиями, как честь, достоинство, справедливость, благодарность. Примитивное мышление и врожденные рефлексы толкали их к захвату и освоению жизненного пространства, добычи пищи, денег, состояния и особенно — золота. Они тряслись при его виде, теряли всякий человеческий облик, а порой — остатки разума.

Он понимал, отчего все это происходит, но тогда еще помнил, что давал клятву гоям никогда не произносить вслух название их породы, не корить происхождением, дабы не унижать их еще ниже, не вытравливать зачатки человеческого. Напротив, стремился поднять их до своего уровня, терпеливо внушать благородные мысли и просвещать разовые, как бумажные стаканчики, их души.

Так вот, пока Святослав жил с ними в одной квартире, все отчетливо помнил, однако летарии скоро вытеснили старых хозяев из квартиры и матери дали другую, на Кронверкской. Перебравшись туда, они оба вздохнули свободно: соседями оказались коренные питерцы, пережившие блокаду, прекрасные, благородные люди, и невостребованные знания начали постепенно утрачиваться. А вернее, становиться обычными, то есть в сознании закрепилась расхожая формула: есть люди хорошие и есть плохие.

А еще сильно повлияло быстрое взросление, когда детство, и особенно страшное, блокадное, начинает забываться, точнее, отрываться от текущей жизни, обращаясь в плохие сновидения, в мир фантазий и грез.

И все-таки однажды случился внезапный прорыв, на уроке биологии в десятом, выпускном классе, когда учитель вызвал к доске и попросил рассказать об эволюции человека. Святослав был лучшим учеником школы, шел на золотую медаль, однако педсовет стоял перед трудной задачей: награду мог получить лишь комсомолец, а его не принимали в ВЛКСМ по возрасту — только что исполнилось тринадцать. Обычно он отвечал конкретно, бойко и спрашивали его из чистой формальности, дабы не возбуждать разговоров о натяжках оценок, любимчиках и вундеркиндах. Тут же Святослав вышел, оглядел класс и не мог произнести ни слова. Пауза повисла странная, на него смотрели и тоже молчали.