— Этого я не знаю. Пропустили. Те и другие, я хорошо помню.

— А военные, что нашли тебя… Они говорили по-немецки?

Насадный уже привык к этим неожиданным вопросам, и память при одном упоминании о них захлопывалась, как раковина. Все попытки отворить ее вызывали лишь странное ощущение пустоты и забытого сна, когда полностью пропадают сюжет, действие, события и остаются только чувства и их многочисленные оттенки.

— Давай вернемся к началу, — укреплялся духом следователь. — Итак, мы выяснили: в январе сорок третьего двое неизвестных нашли тебя на улице замерзающим, сказали, что их послал твой отец и привели в трамвай… Кстати, а где он сейчас, твой отец?

— Мама говорила, он остался в Литве. Мы жили там до тридцать девятого…

— Почему он не поехал с вами в Ленинград? Они разошлись с матерью?

— Нет… Впрочем, я точно не знаю. Папа не мог бросить свою работу. Мама говорила, у него очень важная работа, когда он закончит, то приедет к нам.

— На первом допросе ты сказал, что военные искали тебя как сына Людвига. То есть они знали твоего отца?

— Это мне не известно…

— Ладно, двигаемся дальше. Почему мать так легко согласилась? Ведь пришли к ней чужие, незнакомые люди… Может, она была знакома с этими военными?

— Спросите об этом у мамы, я не знаю…

— Так почему же она легко отдала тебя в руки неизвестных? Можно сказать, проходимцев?

— Наверное, хотела спасти от смерти. А в эвакуационных караванах через Ладогу нам всегда не хватало места, — пояснил Святослав, что помнил отлично. — Мама дважды пыталась отправить меня — вычеркивали из списков.

— Почему? Вы опаздывали на сборный пункт?

— Не опаздывали… Но дарвины вывозили своих детей.

При упоминании о дарвинах у следователя что-то тоже захлопывалось; он становился растерянно-задумчивым, обычно вставал, бродил, засунув руки в карманы, или курил, стоя у зарешеченного окна.

— Это я уже слышал… Но кто тебе сказал? Мать? Кто-то на сборном пункте? Или эти военные?

— У меня в памяти осталась только фраза — дарвины вывозят своих…

— Хорошо, кто такие гои и дарвины я тоже знаю из твоей… лекции на уроке биологии. На первом допросе ты говорил, летарий и человек ничем друг от друга внешне не отличаются. Как же их можно распознать? По каким признакам?

— У них животный страх перед смертью, — вспомнил Насадный. — А человек, боящийся смерти, не способен на поступок, на подвиг. Все их пороки связаны с жаждой жить богато, сладко есть, мягко спать. Но больше всего они стремятся достичь власти. Поэтому вождями, которых избирает народ, всегда становятся дарвины. Гою не нужна власть, если она не обязанность, переданная по наследству…

— Ну-ну, а дальше? Продолжай! — снова ухватился следователь. — Оказывается, ты кое-что помнишь.

— Дальше ничего не помню…

— Ладно, давай вместе!.. Ты упомянул о пороках. А что, у гоев их нет?

— Есть… Но они продиктованы другой жаждой.

— Какой же?

— Жаждой познания мира. Или Бога. Это все равно…

— А летарий, на твой взгляд, думают только о земном? О хлебе насущном?

— Нет, не только. — Святослав испытывал чувство, будто все время идет на ощупь в тумане. — И они стараются познать его… Изучают, пишут труды, философские трактаты, создают целые научные школы, учения и даже религии… Но в результате все это создается не для познания, а чтобы самим утвердиться в мире, достичь власти.

— Замечательно, пошли дальше. Человек и летарий существуют, как вода и масло? Не смешиваются? Не переходят в противоположное состояние?

— Не знаю… Не помню.

— Вот ты раньше говорил, что дарвины продолжают эволюционировать. И могут через миллионы лет обрести божественную душу…

— Верно, могут, но через миллионы лет беспрестанного совершенствования…

— А гой может стать дарвином?

— Это очень просто, в течение одной жизни… Нет, даже за несколько дней… За один миг, если совершит хотя бы один поступок, противный божественной человеческой природе.

У следователя снова что-то захлопнулось. Сгорбившись, он побродил по кабинету, затем попросил принести таблетку от головной боли, выпил ее и некоторое время сидел напротив Насадного, с тоской глядя ему в лицо.

— Да, я вспомнил, — вдруг спохватился Насадный. — Вспомнил, чем еще отличаются… Летарий все время просят…

— Что они просят? — отвлеченно спросил он.

— А все. И у всех. У людей — милостыни, у Бога — хлеба насущного… Если им не подают, они берут обманом. Но если не удается, объединяются и берут силой…

— Это я тоже знаю, — проговорил следователь. — И слышать о них не могу! Ты бы вспомнил что-нибудь такое, отчего человеку жить стало легче!

— Я об этом никогда не забывал, — признался он. — Есть одно место на земле… Забытый сад, тот самый, где я был…

— Но ты же не можешь вспомнить, где он находится!

И все начиналось сначала…

Потом его перестали вызывать на допросы, однако к глазку в двери подходили какие-то люди, смотрели на Насадного, невнятно, шепотом переговаривались и уходили. И на третий его не беспокоили. Странный этот перерыв напоминал знакомую ситуацию, когда у него сменился следователь, и сейчас он полагал, что снова будет замена, однако на пятый день отвели в комнату для допросов и незнакомый человек в военном стал вдруг расспрашивать его о следователе — о чем говорили, как себя вел на последнем допросе, не обещал ли освободить.

Спустя полгода Насадный узнал причину: после допроса следователь приехал к себе в гостиницу, написал какую-то записку, лег спать и больше не проснулся. И еще узнал, что первые два тоже исчезли не так просто — один был уволен с работы, а впоследствии и сам угодил в лагерь; второй действительно заболел и попал в закрытую психиатрическую лечебницу, откуда уже никогда не выходил.

Но тогда он не знал этого и, сидя в тюремной камере Бутырок, определил себе всю будущую судьбу, решив, что всему виной эти его странные воспоминания, от которых так легко сойти с ума…

8

Он очнулся в момент, когда обрушился поток ледяной воды, и сразу понял, что его не застрелили, а ударили чем-то по затылку. А сейчас, значит, отливали, чтобы продолжить муки. Удивительно, сознание включилось сразу, то есть он четко вспомнил, где находится и что произошло. Не открывая глаз, чтоб ничего не заметили, Зимогор осторожно двинул рукой и нащупал увесистый булыжник. Надо чуть приподнять веки, пока стекает с лица вода, высмотреть, где кто стоит, и ударить внезапно. Тогда точно застрелят, просто с испугу, по инерции: уголовники все психи…

Он приоткрыл глаза и увидел над собой топографа с резиновым ведром. Он что-то говорил или спрашивал, однако в ушах гремело и Олег различил лишь шевелящиеся губы.

— Где?.. — будто бы спросил Зимогор. Реакция была странной — топограф засмеялся и вылил остатки воды на грудь. Потом что-то сказал, махая рукой за реку.

— Ты живой? — он не слышал даже собственного голоса, однако говорил правильно и связно, поскольку его понимали: спутник радостно закивал головой.

«Почему он живой?» — подумал Олег, вспомнив серый ком тела на берегу.

А он был живой и невредимый, судя по внешнему виду. И даже почему-то веселый…

Зимогор привстал на руках, земля еще валилась в одну сторону, и падала голова. Топограф побежал к реке, а Олег пощупал затылок, откуда разливалась тупая боль. Закрыв глаза, чтобы не упасть, он посидел со стиснутыми зубами, и когда снова поднял веки, головокружение не прекратилось, хуже того, начало тошнить — значит, сотрясение мозга…

А топограф бегал, как молодой, и даже не запинался…

Когда он вернулся с водой и стал совать край ведра ко рту, Зимогор оттолкнул его и спросил:

— Почему ты живой?

Лицо у напарника вытянулось, забегали глаза и опустились плечи. Олег не услышал ответа, а сурдоязыка не понимал, зато обнаружил, что в гремящий звон вплетается ритмичный переливный шум горной весенней реки. Топограф суетился: принес из машины и расстелил спальный мешок, намереваясь переложить Зимогора, затем открыл автоаптечку и закопошился в лекарствах.

Олег поднялся на четвереньки, затем, кое-как удерживая равновесие, встал на ноги. Земля продолжала валиться на один бок, и идти по этому крутому косогору было невероятно трудно. То и дело оступаясь, он добрел до кромки берега и зашел в воду. Он не умывался — и так был весь мокрый стараниями топографа; он чувствовал потребность находиться в речном шуме, который выдавливал из головы пустоту, чугунный грохот и боль. Спутник, подобно наседке, прыгал по берегу и что-то говорил, жестикулируя руками и пальцами.

После того как Зимогора стошнило, кажется, стало легче, но, выйдя на сушу, он вновь ощутил бесконечный крен земли. Правда, открылся слух.

— Мне тоже досталось, Олег Палыч! — оправдывался топограф, норовя подставить плечо. — Поддых саданули, думал не встану!.. Едва потом отдышался! Кажется, ребра треснули, в грудной клетке…

Он попросту прикинулся мертвым и отлежался, чтоб больше не трогали.

Возможно, и правильно сделал…

Добравшись до машины, Олег сел за руль: местные бандюги ничего не тронули, не испортили, двигатель завелся сразу. Он не выбирал направления, а поехал дальше, по броду через реку и по лесистому распадку — куда тянула дорога. Однако катиться на колесах по вздыбленной и тряской земле оказалось еще труднее, чем идти. Каждая выбоина на дороге отдавалась болью в затылке, и ком тошноты плавал у самого горла. Он стискивал зубы и газовал, поскольку чудилось, будто все время едет в гору. А топограф не затыкался:

— До первого поста ГАИ! Или до деревни! Позвоним в милицию! Я их хорошо рассмотрел и запомнил. Найдут! Это же вооруженный разбой! За это полагается лет десять!..

Зимогор не знал, куда выведет этот проселок, а «штурман» был занят не дорогой, а предстоящей местью; впрочем, сейчас было и не важно, главное, уехать от этого места, найти людей, ближайшее жилье, чтоб отлежаться. У него уже было сотрясение мозга, перед первой свадьбой, когда в одночасье решили с невестой в зимние каникулы сгонять на Красноярские Столбы. Тогда он сорвался на Перьях, на глазах будущей жены улетел на сорок метров вниз и не разбился насмерть, поскольку угодил в двухметровый сугроб. Могло бы вообще ничего не случиться, не будь накануне сильной оттепели: удар о твердый наст под снегом, кроме всего, «усадил» еще и шейные позвонки, иногда напоминающие о себе перед непогодой. А не очень сдержанный на диагнозы доктор сказал, к старости вообще замкнет шею…

Зимогор знал, что сотрясение мозга лечится покоем и ничем больше…

Он впервые за тридцать пять лет получил по башке из-за женщины — тогда он считал, что мусорщик нанял местных бандитов, чтобы отомстить за свою жену и ветвистые рога на собственной голове. Все его доводы относительно Манораи Зимогор всерьез не воспринимал. У него никогда не было конкурентов, и все девушки, начиная со школы и самой скромной дружбы и кончая экспедицией, всегда оказывались свободными.

Никогда не существовало причин устраивать турниры, и потому сейчас, наперекор всему, несмотря на дикую боль при тряске, он чувствовал некое обновление и даже азарт. В тридцать пять, а вернее, еще раньше, Олег ощутил тоску по юности и уже несколько лет жил с чувством безвозвратно утраченного. Иногда он, словно старик, оставаясь в одиночестве, начинал кряхтеть, пить водку и думать горестно, предрешение, будто умирать готовился. Казалось, в жизни уже не может ничего случиться такого, что заставит его вновь карабкаться на Перья Красноярских Столбов, дурачиться и быть самим собой.

И вот случилось: слуховые галлюцинации в Манорайской впадине обратились в реальную женщину Лаксану, за которую в удовольствие схлопотать по башке и наплевать, кто она, чья жена и как жила до этой встречи…

Только бы отлежаться дня три-четыре…

— Хотели создать правовое государство, а создали беспредел! — бухтел топограф, предусмотрительно севший на заднее сиденье. — Бандитизм дошел до такой глуши!.. Какие на хрен законы?! Дикий Запад сделали из России. И оружие отобрали! Небось сам Аквилонов ходит с маузером, а тут драного ружья не положено!.. Все, я больше ни в одну экспедицию не поеду без пистолета. Приеду и скажу!.. Не знаю, как вы тут будете работать?

Скоро земля пошла под уклон, и Олег давил на тормоза: машина неслась с горы и приземистые ели на обочинах мелькали, сливаясь в зеленое марево. Он опасался не вписаться в поворот, считал толчки огненной боли в затылке и километры на спидометре. Нудный голос напарника становился ненавистным.

— Уволю, — еще раз пообещал он. — За одиннадцать секунд… Лучше заткнись.

Как спасение из-за очередного поворота выплыла горно-алтайская деревушка, вытянутая вдоль дороги. В огородах еще лежал снег, по канавам бежали ручьи и над тесовыми крышами отчего-то поднимались столбы пара. Олег остановил машину возле дома, во дворе которого бородатый мужик колол лед, — больше ни души не было по всей улице, если не считать пуховых полуоблезлых коз, пасущихся на вытаявших лужайках.

— Телефон! — засуетился топограф. — Я на телефон! Чтоб по горячим следам!

— Сидеть, — тихо приказал Зимогор, поскольку даже от движения челюстями разрывало затылок.

— Как же, Олег Палыч! — возмутился тот. — На нас напали! При исполнении!..

Вслепую, наугад, он схватил напарника за нос, сдавил пальцами и потянул к низу: это было сделать легче, чем говорить…

— Понял! — прогундел топограф, — отпусти…

Зимогор вывалился из машины, сделал два шага и упал грудью на изгородь. Мужик вонзил пешню в землю, со стоическим спокойствием осмотрел обоих, после чего растворил калитку, словно ждал гостей давно.

— Заходите.

— Мне бы отлежаться, — сразу сказал Олег. — Заболел…

— Да вижу, — обронил бородатый, открывая дверь сеней. — Давай в избу.

Сразу у входа оказалась высокая деревянная кровать с горой подушек, притягательная, заповедная: только бы положить голову и замереть… Мужик сдернул покрывало, откинул одеяло, бросил подушки на сундук.

— Сам разденешься? Или помочь?

— Сам…

Олег через силу стащил куртку, свитер, потом сел и выпутался из брюк.

— А чего мокрый? — спросил хозяин, забирая одежду. — Купался, что ли?

Отвечать ему уже не хотелось да и не имело смысла. Зимогор наконец-то приклонил голову и закрыл глаза — в ушах заворковала, зашумела горная речка и кровать понеслась, закружилась в бурунах и волнах бесконечного порога.

— Этого… не пускай к телефону, — проговорил он.

— А у нас нет телефона, — спокойно сказал мужик. — И света нет… Вот таз, если рыгнуть захочется.

Он засыпал под звенящий шум реки, и когда открыл глаза, увидел сначала солнце, но это был уже другой день. Хозяин возился за кухонной перегородкой, а у постели в ногах дремал на стуле человек лет сорока, необычного для глухой деревушки вида: буйная, с проседью, шевелюра, аккуратная борода на сухом породистом лице и совсем уж неуместные черный смокинг и бабочка. Он даже на сельского врача не походил — слишком ухоженный и солидный — скорее, на актера, оперного певца, если судить по выпуклой грудной клетке, или маэстро.

Топографа нигде поблизости не было…

Олег рассматривал незнакомца секунд десять, не больше: тот почувствовал взгляд, приподнял веки и, даже не пошевельнувшись, сказал совершенно трезвым, спокойным голосом:

— Оставь нас, гой.

Хозяин будто ждал этой команды, тотчас же накинул дождевик и вышел. Лишь после этого «маэстро» разомкнул сложенные на груди руки, встал и отряхнул остатки дремы.

— Извини, перелет, часовые пояса… Там сейчас ночь.

Кому и зачем это сказано, Олег не понял, дотронулся пальцами до своих подглазий — опухоль затянула веки и наверняка была синюшной, как в прошлый раз, когда сверзился с Перьев. Мусорщик отплатил за свои фингалы…

— Не страшно, это пройдет, — проговорил незнакомец, заглядывая ему в глаза. — Зато сегодня нет головокружения. Вестибулярный аппарат пришел в норму…

Пощелкивая пальцами, он поводил рукой над лицом — вправо, влево, вверх, вниз и остался удовлетворенным.