– Подожди, Иуда, – сказал Иисус. – Я приду и покрашу твоих птичек.

– Нет, – злобно ответил Иуда. – Ты не смеешь их тронуть. Они хороши такими, какие есть.

Он вскочил, мрачно нахмурив лоб и крепко стиснув губы. В бессильной злобе Иуда наступал своей большой ступней на своих птичек и передавил всех их, одну за другой превратив в бесформенные жалкие комочки глины.

Когда Иуда покончил со своими птицами, он подошел к Иисусу. Мальчик сидел, любуясь своими глиняными птичками, сверкавшими теперь, как драгоценности. Иуда посмотрел на прелестных птичек, молча поднял ногу и раздавил одну из них.

Увидя маленький серый комочек вместо яркой птички, Иуда пришел в дикую радость и стал громко хохотать. Он занес ногу, чтобы снова раздавить следующую птичку.

– Иуда! – воскликнул Иисус. – Что ты делаешь? Разве ты не знаешь, что они живые и могут петь?

Но Иуда не переставал смеяться и раздавил еще одну птичку.

Иисус беспомощно оглянулся. Иуда был большого роста, и у Иисуса не хватило бы сил его удержать. Мальчик стал взглядом искать свою Мать, – Она была недалеко, но все-таки не успела бы прийти и помешать Иуде раздавить всех птиц. Слезы выступили на глазах у Иисуса.

Иуда раздавил уже четырех Его птичек, оставалось только три.

Иисус с горем смотрел на своих птичек: почему они так беспомощно стоят и покорно дают топтать себя, разве они не видят опасности?

Мальчик стал ударять в ладоши и громко закричал, как бы желая разбудить птиц:

– Летите, летите же!

И птички, все три, тотчас расправили крылышки и робко вспорхнули: через мгновение они уже сидели на краю крыши, где были в безопасности. Когда Иуда увидел, что глиняные птицы по слову Иисуса расправили крылья и улетели, он начал громко плакать и рвать на себе волосы и одежду; он видел, что так делают взрослые, когда у них великое горе или страх, и бросился к ногам Иисуса.

Он лежал, как собака, в пыли, стонал и обнимал ноги Иисуса и умолял раздавить его ногой так, как он, Иуда, раздавил птичек.

Иуда любил Иисуса и обожал Его, поклонялся Ему и в то же время ненавидел.

Мария не переставала издали следить за игрой детей; Она теперь подошла к ним, подняла Иуду, посадила к себе на колени и стала ласкать.

– Бедное дитя! – говорила Она. – Ты не знаешь, что ты дерзнул на то, что не под силу никому на земле. Никогда больше не думай вступать с Ним в борьбу, если не хочешь стать несчастнейшим из людей. Кто может равняться с Тем, Кто раскрашивает, как краской, солнечным лучом и Кто может в мертвую глину вдохнуть дыхание жизни?

В храме

Двое бедных людей, мужчина и женщина, и с ними маленький мальчик ходили однажды по большому Иерусалимскому храму и обозревали его. Мальчик был прелестное дитя. Волосы его мягкими кольцами падали на плечи, а глаза сияли, как звезды.

Мальчик еще никогда не был в этом древнем храме; до сих пор он был еще слишком молод и не мог бы оценить всей красоты и величия храма. Теперь же мать и ее спутник водили его по храму и показывали все достопримечательности. Там были длинные ряды колонн, золоченые алтари; сидели мудрые старцы, окруженные учениками; там был первосвященник, на груди которого красовались из драгоценных сверкающих каменьев знаки его власти; там же была прекрасная завеса из Вавилона, сверху донизу затканная золотыми розами, там были огромные медные врата, такие тяжелые, что тридцать человек с трудом могли их двигать взад и вперед на петлях.

Но мальчик, которому едва минуло двенадцать лет, уделял всему этому не слишком много внимания. Мать объяснила ему, что все это редчайшие вещи на свете и вряд ли он когда-либо увидит что-нибудь более замечательное. В бедном Назарете, где они обычно живут, нет ничего, кроме серых узких улиц.

Но слова матери мало помогали. Мальчик был рассеян и молчалив; он с радостью сейчас же убежал бы из великого храма и с большей охотой стал играть на убогих улицах родного Назарета.

Но чем равнодушнее и безучастнее становился мальчик ко всему, что видел, тем радостнее становилась мать его и ее спутник. Они переглядывались друг с другом через головку мальчика, и на лицах их светилась радость.

Наконец мальчик так утомился, что мать с состраданием взглянула на него и сказала:

– Мы слишком далеко зашли с тобой, мой мальчик. Пойдем, тебе надо отдохнуть немного.

Она села на пол за одной из колонн, уложила мальчика возле себя, а голову его положила к себе на колени. Едва мальчик лег, как тотчас заснул.

Когда женщина убедилась, что мальчик крепко спит, она сказала мужчине:

– Я ничего так не опасалась, как часа, когда он вступит в Иерусалимский храм. Я боялась, что едва попадет он в этот дом Господень, как захочет навсегда остаться в нем.

– Я тоже опасался этого часа, – сказал тот. – При его рождении было много чудесных знамений, которые указывали, что он будет могущественным царем. Но что могла бы ему принести царская власть, кроме забот и опасностей? Я всегда говорил, что будет плотником в Назарете и никем другим.

– После пяти лет, – сказала мать задумчиво, – с ним не случалось ничего чудесного. Он едва ли помнит сам о том, что с ним случалось в самом раннем детстве. Сейчас он такой же ребенок, как все другие дети. Да исполнится воля Господня, но я начинаю почти надеяться, что милосердный Господь изберет другого для той великой судьбы, а мне оставит моего сына!

– Я уверен, – продолжал мужчина, – что, если он ничего не будет знать о знамениях и чудесах, которыми сопровождались его первые годы жизни, – все пойдет хорошо.

– Я никогда не говорю и не вспоминаю с ним ни о чем чудесном, – сказала мать. – Но я постоянно боюсь, что он как-нибудь случайно узнает, кто он. Больше всего я боялась вести его в этот храм.

– Ты можешь радоваться, – ответил ее спутник. – Опасность миновала, и мы скоро снова уведем его в родной Назарет.

– Я боялась мудрецов и пророков, которые сидят тут в храме, – продолжала женщина. – Я боялась, что едва увидят они его, они преклонятся перед ребенком и будут приветствовать его как царя иудейского. Странно, что они не обратили внимания на его редкую красоту. Ведь такого прекрасного отрока им никогда еще не приходилось видеть!

Она с любовью и гордостью взглянула на своего спящего сына и продолжала:

– Я едва могу понять то, что вижу. Я думала, что, когда он попадет в храм и увидит этих мудрецов, просвещающих своих учеников, судей, совершающих суд над людьми, священников, приносящих жертвы Всевышнему, в нем пробудится великий дух и он скажет: «Здесь, среди мудрецов, судей и священнослужителей, мой дом, здесь должен я жить!»

– Что за радость была бы ему жить тут, среди этих узких проходов меж колонн, без свежего воздуха, – возразил мужчина. – Ему гораздо приятнее бродить по холмам и горам вокруг Назарета.

Мать вздохнула слегка.

– Он так счастлив там, у нас, – сказала она, – как он доволен, если ему приходится сопровождать стада овец на уединенные пастбища вдали от города; с какой любовью смотрит он на сельские работы наших соседей! Я не могу допустить, что мы поступаем несправедливо по отношению к нему, если хотим сохранить его у себя.

– Мы избавляем его этим от величайших печалей, – возразил мужчина.

Они продолжали так переговариваться между собой, пока мальчик не проснулся.

– Ну вот, – сказала мать, – ты и отдохнул. Вставай же скорее, наступает вечер, нам надо спешить к шатрам.

Они находились в самом отдаленном конце храма и, чтобы добраться до выхода, им надо было пройти через все здание.

Через несколько мгновений они очутились под старинным сводом, воздвигнутым как раз над тем местом, где впервые был построен храм, и там, прислоненная к стене, стояла огромная, медная труба, такой же длины и объема, как соседние колонны. Она стояла горбатая, ржавая, внутри и снаружи поросшая толстым слоем пыли и затянутая паутиной; кое-где на ней еще можно было разобрать старинные надписи. Наверное, более тысячи лет никто не пытался извлечь из нее хоть один звук.

Но едва увидел мальчик эту огромную трубу, он остановился перед ней в удивлении и спросил:

– Что это такое?

– Это большая древняя труба, которая зовется Гласом Властителя мира, – ответила мать. – Ею сзывал пророк Моисей сынов израильских, когда они разбрелись и затерялись в пустыне. После него никто не мог извлечь ни звука из этой трубы. Но если бы нашелся кто-нибудь, кто смог бы сделать это, он собрал бы под своей властью все народы земные.

Она улыбнулась, передавая своему мальчику то, что слышала от других и что считала сказкой, но мальчик внимательно осматривал удивившую его трубу и стоял перед ней до тех пор, пока его не окликнули, чтобы идти дальше. Из всего, что сегодня видел мальчик в храме, ему понравилась только эта труба и возбудила в нем большой интерес. Он с удовольствием остался бы еще некоторое время возле трубы, чтобы хорошенько рассмотреть ее всю кругом, но надо было идти.

Они немного прошли дальше и очутились в большом внутреннем дворе храма. Тут, посередине двора с незапамятных времен в самой почве образовалась широкая трещина. Царь Соломон, воздвигая храм, не захотел засыпать эту трещину, сровнять ее с землей. Он не перекинул через нее ни моста, не выстроил перил, чтобы оградить пропасть. Через зияющую бездну велел царь проложить стальной клинок, остро отточенный, как лезвие меча, отточенным краем вверх. И клинок до сих пор висел над бездной, но от времени весь заржавел и некрепко держался концами за края трещины; он весь дрожал и качался, даже когда люди проходили по двору храма. Мать вела мальчика стороной, чтобы обойти пропасть, но он заметил клинок и спросил:

– Что это за клинок?

– Этот мост положил здесь царь Соломон, – ответила мать. – Мы называем его Райским мостом. Если бы ты перешел эту пропасть по дрожащему острому клинку, ты мог бы быть уверен, что непременно попадешь в рай.

И она снова улыбалась, передавая эту чудесную, по ее мнению, сказку, но мальчик остановился и стал разглядывать трепещущий клинок до тех пор, пока мать снова не окликнула его.

Повинуясь ее зову, мальчик вздохнул о том, что не видел этих чудесных вещей раньше, и столько времени они потратили на обозрение самых скучных и неинтересных вещей, когда он мог бы вдоволь насмотреться и трубой, и лезвием.

Наконец дошли они, не останавливаясь больше по пути, до большого входного портика, состоявшего из нескольких рядов различных колонн, по пяти в ряд. С одного края стояли две колонны из черного мрамора на одном пьедестале так близко одна к другой, что между ними можно было бы едва просунуть соломинку. Они были высоки и величественны, с богато украшенными капителями, вокруг которых был изображен ряд чудесных животных и зверей. Ни одна йота мраморной поверхности этих прекрасных колонн, сколько мог достать человек, не осталась цела: они были покрыты царапинами и рубцами, и были попорчены, как ничто в храме. Даже каменный пол вокруг них был истоптан и сбит от множества ног, ходивших здесь.

Мальчик снова остановил мать и спросил:

– Что это за колонны?

– Это те две колонны, которые Авраам привез в Палестину из далекой Халдеи, и назвал их Вратами правосудия. Тот, кто сможет пройти между ними, прав перед Господом и не совершил греха.

Мальчик остановился, пораженный, и широко открытыми глазами смотрел на колонны.

– Ты ведь не подумаешь попробовать пройти через эти ворота? – с улыбкой спросила его мать. – Посмотри, как истоптан пол вокруг них; это следы людей, которые думали пройти через Врата правосудия, чтобы доказать свою невиновность. Но, поверь, никому еще не удавалось пройти сквозь эту щелочку. Однако нам надо торопиться! Я слышу звенящий стон больших медных ворот, которые тридцать служителей начинают закрывать на ночь.

Всю ночь мальчик лежал без сна в тесной палатке; перед глазами его стояли Врата правосудия, Райский мост и Труба с Гласом Властителя мира. Он никогда еще не видел и не слышал ничего подобного, и эти чудесные вещи не выходили у него из головы.

Наутро он не забыл о них и не мог думать ни о чем другом. В это же утро должны были они двинуться в обратный путь, в Назарет. Мать мальчика и ее спутник были заняты множеством хлопот и забот. Надо было разобрать палатку, навьючить верблюда и еще многое сделать прежде, чем двинуться в путь. Они должны были вернуться в родной Назарет с родственниками и соседями, вместе с которыми совершили путешествие в Иерусалим. Где много людей готовится в дорогу, сборы всегда идут медленно и нескладно.

Мальчик ничем не мог помочь в сборах и приготовлениях; он спокойно сидел в стороне и думал все о тех же трех чудесных вещах в храме.

Вдруг представилось ему, что он до отхода успеет побыть в храме и еще раз взглянуть на них, пока идут сборы в дорогу; он вовремя успеет вернуться.

Мальчик побежал, никому не сказав ни слова, потому что не думал, что кто-нибудь заметит его отсутствие, он ведь сейчас же вернется.

Через несколько минут он был уже в храме, в ряде колонн, где чернели две сестры-колонны.

Когда он издали увидел их, сердце мальчика забилось радостью и глаза загорелись. Он сел на пол возле них и стал их рассматривать сверху донизу. Он размышлял о том, что только безгрешный и правый перед Господом может пройти меж этих колонн и что ничего более чудесного он еще никогда не видал.

Он думал о том, как приятно было проскользнуть между ними, но они стояли так близко одна возле другой, что об этом нечего было мечтать, не стоило и пробовать. Так прошел целый час, но мальчик не заметил его; ему казалось, что он всего лишь несколько мгновений смотрит на чудесные колонны.

Как раз в это время в портике между колоннами, где сидел мальчик, собрались высшие судьи, чтобы разбирать тяжбы и жалобы, которые возникали в народе. Весь портик был полон народу; одни приходили с жалобами на то, что соседи произвольно передвинули границы своих владений и захватили их земли, другие – что у них похитили их стада овец, третьи – просили получить долг с должников, которые отказывались платить.

Среди других пришел богач в длинной пурпурной одежде, которая волочилась за ним. Он привлекал к суду бедную вдову, которая будто бы была должна ему довольно большую сумму денег. Бедная женщина плакала и уверяла, что богач несправедливо привлекает ее к суду: она уже заплатила ему то, что была должна, но ей нечем доказать это; она так бедна, что не может платить второй раз. Если же судьи приговорят ее к вторичной уплате, ей придется отдать в рабство богачу своих дочерей.

Самый старший судья, который сидел выше других, обратился к богачу и спросил его:

– Чем можешь ты доказать, что эта женщина действительно должна тебе?

– Господин, – ответил богач, – я богат. Неужели я стал бы добиваться столь ничтожной для меня суммы, если бы эта женщина действительно не была должна мне? Клянусь тебе, что слова мои такая же правда, как то, что никто не сможет пройти сквозь Врата правосудия.

Когда судьи услышали такую клятву богача, они поверили ему и приговорили бедную вдову к уплате долга, т. е. чтобы она отдала в рабство богачу своих дочерей.

Мальчик сидел совсем близко и слышал каждое слово. Он подумал: «Как было бы хорошо, если бы кто-нибудь смог пройти чрез Врата правосудия! Этот человек, наверное, говорит неправду. Мне жаль бедную вдову, она должна теперь отдать в рабство своих дочерей!»

Он вскочил на подставку, на которой стояли обе колонны, и заглянул в щель между ними.

«Ах, если бы была хоть какая-нибудь возможность!» – подумал он.

Мальчик был весь поглощен горем бедной вдовы. Он теперь совсем не думал о том, что только тот, кто прав пред Господом и не совершил греха, может пройти между колоннами. Он хотел лишь для того пройти сквозь Врата правосудия, чтобы помочь бедной женщине.

Он приставил плечо в углубление между колоннами, как будто хотел их немного раздвинуть, чтобы проложить себе дорогу.

В тот же миг все люди, бывшие в храме, оглянулись по направлению к Вратам правосудия, громкий гул пронесся под сводами, и со страшным шумом обе старые колонны отодвинулись друг от друга, одна – направо, другая – налево, и расступились настолько, что образовали широкий проход, через который без труда проскользнуло худенькое тело мальчика, и Врата правосудия снова замкнулись за ним.

Великое удивление и смущение охватило всех присутствующих. В первое мгновение никто не нашелся, что сказать. Люди стояли в немом изумлении перед маленьким мальчиком, который совершил это чудо. Первым опомнился старший судья. Он велел тотчас снова привести богача и приговорил его все имение и богатство отдать бедной вдове за то, что он осмелился дать ложную клятву в Доме Господнем.

После этого старший судья хотел обратиться к мальчику и расспросить его, кто он и как мог совершить это чудо, но, когда люди оглянулись кругом, мальчик уже исчез. Как только колонны расступились перед ним и пропустили его, мальчик будто сразу очнулся от сна и вспомнил о матери.

«Я должен скорее спешить к ней, пока она не заметила моего отсутствия», – подумал он, но в ту же минуту ему неудержимо захотелось еще хоть одно мгновение взглянуть на Райский мост. Он не знал, сколько времени прошло с тех пор, как он в храме, ему казалось, что всего лишь несколько минут, и он решил, что успеет взглянуть на Райский мост.

Легкими шагами, незаметно пробрался мальчик сквозь толпу и подошел к Райскому мосту, который был совсем в другой стороне обширного храма.

Когда он увидел острое лезвие и вспомнил, что тот, кто пройдет по нему через пропасть, несомненно, попадет в рай, мальчику подумалось, что более чудесного и удивительного он еще никогда не видел. Он сел на пол против клинка и стал на него внимательно смотреть.

Он размышлял о том, как сладко было бы попасть в рай и с какой охотой он перешел бы через эту страшную пропасть по острому клинку. Но он ясно видел, что не стоит и пробовать вступать на дрожащий клинок, потому что перейти по нему нет никакой возможности.

Так просидел он около двух часов, совершенно не замечая времени и предаваясь лишь думам о светлом рае.

Как раз на том дворе, где был Райский мост, помещался алтарь для жертвоприношений. Священнослужители в белых одеждах ходили кругом и брали от пришедших людей животных, принесенных для жертвы, и тут же сжигали их на жертвеннике. Весь двор был полон народу; одни принесли животных для жертвоприношения, другие пришли присутствовать при богослужении.

Пришел бедный старый человек и принес маленького, худого ягненка, который к тому же был искусан собаками и на нем виднелась яркая рана.

Человек подошел к священнослужителям и просил их принести в жертву ягненка, но те отказали ему. Они сказали, что такую ничтожную, жалкую жертву грех приносить Богу, что жертва эта не может быть угодна Господу.

Напрасно старик умолял их позволить ему принести эту жертву, уверял, что не имеет другого ягненка, чтобы отдать Богу.

– Вы должны сжалиться надо мной, – говорил несчастный старик, – я беден и не могу принести лучшей жертвы. Господь увидит, что я от чистого сердца даю Ему последнее свое добро. Сын мой болен, и я хочу умолить Создателя вернуть ему силы и здоровье!

– Будь уверен, что мы глубоко сочувствуем тебе, – сказал один из священнослужителей, – но закон запрещает нам приносить в жертву нездоровых животных, а твой ягненок весь искусан. Уверяю тебя, что твою просьбу так же невозможно исполнить, как перейти через Райский мост.

Мальчик сидел так близко, что не проронил ни одного слова. Он тотчас подумал: «Как жаль, что никто не решится перейти по Райскому мосту! Может быть, старику удалось бы спасти сына. Если бы жертва его была принята».

Старик грустно поплелся со двора храма, а мальчик быстро вскочил и поставил ногу на трепещущий клинок.

Он теперь вовсе не думал о том, что, перейдя Райский мост, он попадет в рай. Все его мысли и желания были о старике, которому он хотел помочь.

Он отдернул ногу, подумав: «Нет, это невозможно! Сталь совсем заржавела, она переломится и не вынесет тяжести моего тела!»

Но мысли мальчика снова обратились к бедному старику, у которого умирал сын. И мальчик снова поставил ногу на острое лезвие.

И тотчас заметил он, что сталь перестала дрожать и точно расширилась и укрепилась под его ногой.

Едва сделал он шаг, как почувствовал, что воздух вокруг сгустился и поддерживает его бережно и надежно, несет, как птицу с широкими крыльями.

Сладостный протяжный звук вырвался из клинка, едва мальчик вступил на него. Кто-то из бывших во дворе храма услышал этот странный звук и обернулся. Но когда человек увидел мальчика, переходящего пропасть по острию клинка, крик изумления вырвался из его груди и огласил храм. Все обернулись на этот крик и увидели мальчика, перешедшего пропасть по Райскому мосту.