«Отдохну немного под каменными прохладными сводами пещеры, – решил легионер. – Мне тогда легче будет продолжать погоню со свежими силами».

Воин подъехал к входу в пещеру и хотел уже войти в нее, как вдруг остановился в немом изумлении: по обеим сторонам входа пышно цвели две прекрасные белые лилии. Оба растения были стройны и крепки, и даже не гнулись, хотя были отягчены множеством белоснежных цветов; нежный медовый аромат разливался вокруг, и множество пчел жужжало над душистыми головками лилий.

Это зрелище было так необычно, так удивительно в дикой, выжженной солнцем пустыне, что воин совершил совсем несвойственный его натуре поступок – сорвал большой белый душистый цветок и взял его с собой в пещеру.

В пещере, глубокой и темной, царил полумрак, но, приглядевшись, воин увидел, что трое путников уже расположились под сводами скалы. Мужчина, женщина и ребенок лежали на земле один возле другого и крепко спали.

Никогда сердце легионера не билось так сильно и часто, как в это мгновение. Перед ним были как раз те беглецы, которых он так мучительно искал! Они были объяты глубоким сном, даже не позаботились оградить себя, бодрствовать по очереди, быть на страже. Они были сейчас в полной его власти! Воин стремительно выхватил меч из ножен и нагнулся к младенцу.

Тщательно наметил воин удар – как раз в сердце ребенка, чтобы сразу сразить мальчика насмерть. Он еще медлил, ему захотелось разглядеть лицо своей жертвы.

Воин нагнулся к спящему младенцу, и тут радость его перешла все границы: он узнал в нем того мальчика, который часто приходил за ворота Вифлеема и играл с лилиями и пчелами.

– Конечно, это именно он, – со злой радостью говорил себе римлянин. – И удивительно, как я сам раньше не догадался, что именно этот странный ребенок должен быть ненавистным для меня царем мира и любви! Недаром я всегда его ненавидел!

Воин быстро схватился за меч. Ему пришла в голову новая мысль:

«Если я принесу Ироду голову этого ребенка, – думал он, – царь должен щедро наградить меня. Может быть, он даже сделает меня начальником легионеров, вместо Вольтигия, или начальником своей личной стражи?»

Он все ближе и ближе опускал меч, острие уже почти касалось тела ребенка:

«На этот раз никто не встанет между мной и им! – злорадно подумал воин. – Я доведу до конца свое дело».

Но воин все еще держал в руке лилию, которую сорвал при входе в пещеру, и едва он так подумал, вдруг вылетела маленькая пчелка из чашечки цветка и стала жужжа кружиться вокруг головы воина.

И тотчас вспомнил воин совершенно отчетливо, как помогал мальчик пчелам перелетать с цветов в улей, и именно пчела помогла мальчику спастись из дворца Ирода, скрыться с кровавого пира.

Эти мысли удивили римского легионера; он остановился и тихо прислушивался к жужжанию пчелы. Она покружилась и улетела, но в то же мгновение его поразил необыкновенно сильный аромат лилии, которую он все еще держал в руке; никогда ему не приходилось ощущать такой сильный, приятный и нежный запах.

И тотчас снова отчетливо вспомнилось воину, что именно лилиям помогал мальчик укрыться от ливня, и лилии укрыли ребенка, когда мать проносила его через городские ворота; цветы помогли мальчику спастись.

Все большее волнение и удивление овладевало воином, новые и новые необычные мысли наполняли его голову.

«Пчелы и лилии не забыли добрых дел, которые он им оказал, – размышлял воин, опустив меч, и в нерешительности не знал, что делать, – пчелы и лилии добром отплатили ему за помощь…»

Яркая краска стыда залила лицо воина: ведь и ему однажды пришел этот ребенок на помощь и, может быть, спас от гибели.

«Неужели римский легионер может отплатить злом за оказанное ему добро? – мучительно думал воин. – Неужели он окажется неблагодарнее пчел и цветов?»

Он недолго боролся с собой; с одной стороны страх перед Иродом и соблазн хорошей награды толкали его на убийство, с другой – им все более и более овладевало сознание долга перед этим ребенком.

«Я не могу убить его! – наконец решил воин. Он положил меч рядом с Младенцем, чтобы беглецы, проснувшись, узнали, какой страшной опасности они подвергались и счастливо ее избежали».

Воин увидел, что ребенок проснулся и спокойно смотрит на него светлыми прекрасными очами, которые горели, как звезды.

В порыве восторга римский легионер опустился на колени перед Младенцем и сказал:

– Господин! Ты – могущественнейший Царь на земле; Ты – всесильный победитель, Ты – избранник небес! Ты можешь наступать на змей и скорпионов, и они будут послушны Тебе! Ты – всемогущий Царь!

Он поцеловал ноги Младенца и быстро вышел из пещеры в то время, как мальчик смотрел ему вслед удивленными детскими очами.

Бегство в Египет

В далекой бесплодной пустыне Востока росла много-много лет тому назад пальма, которая была чрезвычайно высока и чрезвычайно стара. Все, кто проходил через пустыню, останавливались и с удивлением восхищались ею, потому что она была гораздо выше и мощнее всех других пальм и про нее говорили, что она, наверное, будет так же высока, как египетские пирамиды.

Однажды, когда пальма стояла в своем одиночестве и, по привычке, обозревала безграничную пустыню, она вдруг увидела вдали нечто такое, что заставило затрепетать ее богатую, пышную зеленую корону. Там, далеко-далеко, на краю пустыни, показались двое людей. Они еще были на такой страшной дали, когда даже верблюды кажутся в величину муравьев, но это были люди, пальма не могла ошибиться. Это были двое чужих в пустыне; пальма никогда раньше их не видала, а она хорошо знала и помнила всех постоянных путников, проезжавших время от времени через пустыню туда и обратно. Один из людей был мужчина, другая – женщина; они шли совершенно одни, без проводника, без вьючных животных, даже без палаток и мешков с запасами воды.

– Эти двое идут сюда, чтобы умереть, – рассуждала пальма.

Она бросала быстрые взгляды во все стороны.

– Меня удивляет, – говорила она сама себе, – как львы прозевали такую добычу! Я не вижу ни одного из них! Куда подевались все хищники пустыни? Но они еще, несомненно, явятся.

Несчастных караулит смерть в семи видах, – продолжала пальма свои размышления. – Их могут растерзать львы или ужалить ядовитые змеи, они могут умереть от жажды или погибнуть под сыпучими песками, на них могут напасть разбойники, их может убить горячий луч солнца, они могут, наконец, умереть от страха перед всеми этими ужасами!

И пальма старалась отвлечь свои мысли от печальной судьбы этих людей; ее огорчала неизбежность их гибели.

Но напрасно искала она кругом чего-нибудь, что могло бы развлечь ее. Во всей широкой, бесконечной пустыне, которая простиралась во все стороны, не заметила пальма ничего, что не было бы ей знакомо: все вокруг она видела не одну тысячу лет. Ничто не привлекало ее взора и мыслей, и она невольно снова стала думать о путниках.

– Клянусь засухой и сыпучим песком, моими злейшими врагами! – воскликнула пальма. – Женщина еще несет на руках ребенка. Да, эти безумные люди не побоялись взять в свое опаснейшее странствие ребенка!

Пальма была права; она верно разглядела своим острым старческим взглядом, какой бывает и у старых людей, что женщина несла на руках ребенка; младенец спокойно спал, положив головку ей на плечо.

– Дитя даже не одето так, как необходимо для дальней дороги, – продолжала пальма свои рассуждения, – я замечаю, что мать укрыла его лишь своим плащом; очевидно, она схватила его второпях ночью с постели и не успела даже как следует одеть. Теперь я понимаю: эти люди – беглецы!

Но все-таки они безрассудны: если они не ждут помощи от ангелов, им лучше было встретиться с самым заклятым, отчаянным врагом, чем довериться этой страшной жестокой пустыне.

«Я представляю себе, как все произошло, – продолжала думать пальма. – Вероятно, он стоял за работой, ребенок спал, женщина пошла за водой. Едва сделала она лишь несколько шагов, как услышала, что город осаждают враги. Она бросилась назад, схватила спящего младенца, крикнула ему, чтобы следовал за ними, и побежала, не помня себя. Им удалось вырваться из города, пока враги еще не успели окружить его, и вот несчастные бегут весь день, боясь отдыхать. Так должно было все произойти, я в этом уверена. Но я хорошо знаю, что они неминуемо погибнут, если какая-нибудь сверхъестественная сила не спасет их.

Они так напуганы, что еще не могут сознавать и чувствовать всего ужаса своего положения в этой пустыне. Но я вижу, что жажда уже начинает томить их, глаза их загораются сухим блеском. Мне ли не знать выражения лица жаждущего человека!»

При одной мысли о жажде, судорожная дрожь пробежала по всему стволу и бесчисленным кончикам ее пышных листьев; они даже съежились, как будто их обожгло пламя.

«Будь я человеком, – думала пальма, – я никогда не отважилась бы странствовать по пустыне. Человек действительно смел и отважен, что решается идти через пустыню, ведь у него нет надежных корней, как у меня, которые проникают глубоко-глубоко в недра земли, где таятся неиссякающие источники студеной воды. Несмотря на это, в пустыне опасность может грозить даже нам, крепким, сильным пальмам…

Если бы я могла дать совет этим людям, я стала бы их умолять вернуться назад. Ни один враг не может быть по отношению к ним так суров и беспощаден, как пустыня. Может быть, они думают, что жизнь в пустыне совсем неопасна. Но я-то хорошо знаю, что жизнь в пустыне постоянно грозит опасностями и даже смертью; не раз смерть угрожала и мне. Я помню, как еще во времена моей молодости сыпучий вихрь покрыл нежный в то время ствол мой горячим песком. Если бы я могла умереть, тот час, наверное, был бы моим последним часом».

Пальма продолжала рассуждать вслух, как обычно это делают одинокие старые люди, которым не с кем поделиться своими мыслями:

– Я слышу какой-то удивительно мелодичный шелест, пробегающий по моей зеленой листве. Все кончики моих листьев дрожат и трепещут. Я не понимаю. Что за странное волнение овладевает мной при виде этих двух путников. Как прекрасна эта печальная женщина! Она напоминает мне своим видом самое удивительное, самое замечательное событие в моей долгой жизни.

И в то время, как листья пальмы продолжали шептать странную печальную мелодию, пальма вспомнила, как много веков тому назад двое знатных людей посетили этот оазис. Прекрасная царица Савская возвращалась в свою страну, и мудрый царь Соломон провожал ее часть пути. На этом месте они должны были расстаться и вернуться каждый в свою страну.

– В память этого часа, – сказала царица, – я опускаю в землю зерно финиковой пальмы. Пусть из него вырастет могущественная прекрасная пальма, которая затмит собой все другие, и пусть она живет и зеленеет до тех пор, пока в Иудее не появится царь, более сильный и мудрый, чем царь Соломон!

И царица опустила в землю финиковое зернышко, а светлые слезы царицы смочили его.

«Как странно, что именно сегодня мне вспомнилась история моего происхождения, – думала пальма. – Неужели эта женщина так же прекрасна, как царица Савская, по вещему слову которой я родилась, выросла и живу до сих пор?»

– Почему мои листья все сильнее и сильнее трепещут? – с недоумением спрашивала себя пальма. – Они звенят, как погребальный звон. Я могла бы с уверенностью предсказать, что близка чья-то смерть. Приятно сознавать, что такое грустное предзнаменование не может относиться ко мне, – я не могу умереть!

Пальма решила, что печальный звон ее листьев предвещает близкую смерть путников, которые приближались к ней. Очевидно, путники теперь и сами сознавали, что близок их смертный час. Это легко было заметить по тому ужасу, который отражался на их лицах, когда путники натыкались на скелеты верблюдов, которыми были усеяны края дороги. Это было заметно и по тем взглядам, которыми они провожали тут же летавших хищных птиц. Иначе и не могло быть. Несчастные были обречены на гибель.

Они заметили еще издалека пальму и оазис, и спешили сюда, где надеялись найти воды. Но когда наконец они подошли к оазису, отчаяние отразилось на их лицах: источник был сух. Женщина, совершенно обессиленная, положила ребенка на землю и села на край высохшего ручья; крупные слезы текли по ее прекрасному лицу. Мужчина прилег возле нее и, бессильный помочь ей и ребенку, с досадой ударял обоими кулаками по сухой, как порох, земле.

Пальма прислушалась к их разговору и услышала, что оба они готовятся умереть.

Пальма поняла также из их разговора, что царь Ирод повелел убить во всей Иудее мальчиков в возрасте от двух до трех лет, прослыша, что давно жданный великий царь должен скоро появиться в стране.

– Мои листья звенят все сильнее и печальнее, – говорила себе пальма. – Несчастные беглецы! Их смертный час должен скоро настать!

Пальма поняла из разговора беглецов, что они боялись пустыни. Мужчина говорил, что лучше было остаться в городе и бороться с воинами, чем бежать. Смерть там была бы, во всяком случае, менее жестокой и мучительной, чем в этой страшной пустыне.

– Господь не оставит нас, – сказала женщина.

– Мы одни среди хищных зверей и ядовитых змей, – говорил мужчина, – у нас нет ни запасов еды, ни воды. Как может Господь помочь нам?

В отчаянии он рвал на себе одежду и волосы, упал на землю лицом и метался, как человек, потерявший последнюю надежду, которым овладела смертельная тоска.

Женщина сидела спокойно, сложив руки на колени. Но взгляд, которым она окидывала пустыню, красноречивее слов говорил о том ужасе, который леденил ее сердце.

С каждым мгновением пальма чувствовала, как дрожь сильнее и глубже охватывала ее всю. Женщина, вероятно, тоже услышала шелест листьев пальмы: она подняла голову и взглянула на зеленую главу дерева. И тотчас женщина подняла руки и стала тянуться к вершине дерева:

– Финики, финики! – закричала она.

Было столько отчаяния и тоски в голосе женщины, что старая пальма, всегда так гордившаяся своим ростом, пожалела, что она не маленькое низкое деревцо или даже куст, с которых женщина могла бы без труда достать плоды. Пальма знала, что вся ее густая листва полна свежих сочных плодов, но люди не могли добраться до них.

Мужчина еще издали заметил финики, но сразу же понял, что достать их нет никакой возможности. Он даже не поднял головы при крике женщины; он только сказал ей, чтобы она не тешила себя несбыточной мечтой достать их, чтобы после не испытать еще большего огорчения и разочарования.

Но ребенок, который тихо играл возле них ракушками и травинками, услышал слова матери.

Мальчик поднял голову и стал смотреть на полную плодов вершину дерева. Он напряженно думал и соображал, как бы сделать, чтобы мать могла достать плоды; лоб его от напряженной думы покрылся глубокими складками, как у взрослого человека. Наконец ясная улыбка снова озарила его личико. Он нашел способ исполнить желание матери.

Мальчик подошел к дереву, погладил своей маленькой рукой крепкий ствол дерева и сказал звонким детским голосом:

– Пальма, склонись! Пальма, склонись!

Что произошло? Что случилось?

Пальма почувствовала, как каждый лист ее затрепетал и зазвенел еще больше, будто молния поразила ее. По всему дереву, по стволу, от того места, которого коснулся мальчик, разливалась какая-то чудесная сила; пальма почувствовала, что этот ребенок имеет власть над ней и она не может ослушаться его воли. Гордая зеленая глава красавицы-пальмы покорно склонялась перед ребенком, как люди склоняются перед властителями и царями. Мощным движением наклонилась пальма до самой земли, так что зелень ее роскошной короны легла на горячий песок.

Ребенок не только не испугался, но даже не удивился; с веселыми криками подбежал он к дереву и стал рвать спелые финики, отыскивая их в пышной листве пальмы. Когда ребенок нарвал достаточное количество фиников для всех, а пальма все еще продолжала покорно лежать гордой главой в песке, мальчик снова подошел к стволу дерева, погладил его и сказал ласково:

– Теперь, пальма, встань! Пальма, встань!

И старое сильное дерево тотчас выпрямилось и высоко подняло зеленую главу; листья дерева трепетали по-прежнему, и в этом трепете слышалась нежная мелодия, как песнь сладкозвучной арфы.

– Теперь я знаю, кому поют мои листья предсмертную песнь, – сказала себе пальма, – ни одному из этих путников.

В это время женщина и мужчина в умилении и благодарности возносили горячие хвалы и молитвы Богу.

– Ты увидел нашу скорбь и страх и избавил нас от них! – говорили они. – Ты всесилен, раз сгибаешь, как соломинку, могучий ствол вековой пальмы! Какие враги могут страшить нас, если Твоя сила защищает нас?

* * *

Через несколько дней большой караван проходил через пустыню, и люди заметили, что зеленая глава вековой красавицы пальмы начала вянуть.

– Как могут вянуть листья на этой пальме, – сказал один из путников. – Эта пальма, по преданию, должна жить до тех пор, пока не увидит царя сильнее и мудрее, чем царь Соломон.

– Кто знает, может быть, она его и увидела, – ответил другой.

В Назарете

Однажды, когда Иисусу было всего пять лет, Он сидел на крылечке своего дома в Назарете и лепил из мягкой глины, которую дал Ему сосед-горшечник, птичек-кукушек.

Мальчик был весел и радостен, как, кажется, еще никогда. Все дети в околотке не раз говорили Иисусу, что горшечник – суровый и злой человек, что ни ласковыми взглядами, ни сладкими речами нельзя размягчить сердце старика, – и мальчик не решался попросить у него кусочка глины. Но сегодня – мальчик и сам не знает, как это случилось, – Он пришел к дому горшечника и в то время, когда Иисус стоял на пороге дома горшечника и даже не успел еще сказать ни одного слова, а только смотрел, как работает горшечник и очень хотел получить хоть кусочек глины, – старик вдруг молча встал, вышел из лавки и дал мальчику столько глины, что из нее можно было бы вылепить целый жбан для вина.

На ступеньках соседнего дома сидел Иуда. Это был чрезвычайно уродливый ребенок с рыжими жесткими волосами; лицо его вечно было в синяках и царапинах, а платье изорвано от ежедневных драк, в которых он постоянно участвовал со всеми уличными мальчишками. Но сейчас Иуда сидел тихо и трудился над той же работой, что и Иисус, – лепил из глины.

Однако глину он не сам раздобыл: Иуда не посмел бы и на глаза показаться горшечнику, который подозревал, что злой мальчик исподтишка забавлялся тем, что бросал камни в хрупкую посуду, над которой трудился горшечник, и разбивал ее на мелкие куски. Горшечник давно был зол на Иуду и с удовольствием побил бы его своей длинной палкой, если бы представился случай. Глиной поделился с Иудой Иисус.

По мере того, как оба мальчика изготовляли своих глиняных кукушек, они расставляли птиц по земле в кружок перед собой. Глиняные птички выглядели точно так же, как выглядели во все времена и выглядят и теперь, когда их изготовляют маленькие художники. У каждой птицы была одна толстая, в виде тумбочки, нога, на которой она стояла, коротенький хвостик, никакой шеи и едва заметные крылышки.

Но, как это часто случается, вскоре же сказалась большая разница в работе обоих мальчиков. Иудины птички были все так кривобоки, что все время падали и никак не могли стоять; как ни трудился Иуда, стараясь своими неловкими, жесткими пальцами придать птицам правильную форму, ему это никак не удавалось, и птицы выходили одна уродливее другой. Иуда украдкой посматривал в сторону Иисуса, чтобы уловить, как Он делает, что Его птички получаются такие ровные, гладкие, как листья на дубах горы Фавор.

Чем больше изготовлял Иисус птичек, тем становился веселее; с каждой новой кукушкой радость все ярче заливала Его приветливое личико. Мальчик находил своих птичек прекрасными и с гордостью и любовью оглядывал их.

Эти птички будут товарищами Его игр, они заменят Ему маленьких братьев и сестер; они будут спать с Ним в Его постельке, будут с Ним разговаривать, петь Ему свои песни, когда Иисус будет оставаться один. Никогда еще мальчик не чувствовал себя таким богатым, никогда больше не будет Он скучать в одиночестве, когда Мать уйдет на работу.

Мимо маленького художника проходил рослый водонос, согнувшись под своей тяжелой ношей, а за ним следом проехал верхом продавец зелени; он смешно возвышался на спине своего осла среди огромных пустых корзин. Водонос остановился, чтобы передохнуть, он положил свою руку на белокурую головку Иисуса и стал расспрашивать о Его птичках. Мальчик с радостью рассказывал ему, что у каждой птички будет свое имя и все они будут петь. Все эти птички прилетели к Нему из далеких чужих стран, и каждая рассказывает Иисусу о том, что видела и слышала, такие чудесные вещи! Так говорил Иисус о том, что рассказывают Ему птички, что и водонос и зеленщик забыли о своих делах и долго стояли и слушали Его.

Когда водонос взвалил на спину свой мех с водой, а зеленщик был готов двинуться в путь, Иисус крикнул им:

– Посмотрите же, каких хорошеньких птичек сделал Иуда!

Зеленщик придержал осла и ласково обратился к Иуде, спрашивая его, есть ли и у его птичек имена и умеют ли они петь. Но Иуда ничего не ответил ему, упрямо молчал, не поднимая глаз от работы, и раздосадованный зеленщик толкнул ногой одну из его кукушек и поехал дальше.

Прошел день, и солнце стало так низко, что лучи его проникали сквозь узкие городские ворота, украшенные гордым римским орлом; эти ворота находились в конце улицы. Солнечные лучи к концу дня стали совсем красными и окрашивали в пурпур все, что попадалось им по пути в узкой улице Назарета. Они одинаково окрасили и посуду горшечника, и доски плотника, и белый платок на голове Марии.

Но прекраснее всего сверкали кровавым блеском лучи заходящего солнца в двух маленьких лужицах, оставшихся от недавнего дождя между камнями мостовой.

Иисус быстро опустил руку в лужицу, которая была к Нему ближе: Ему вдруг пришла в голову мысль окрасить солнечным пурпуровым лучом, который придал всему кругом такой прекрасный живой цвет, своих серых птичек.

И солнечный луч был счастлив, что мальчик заметил его, и охотно дал поймать себя маленьким ручкам Иисуса; а когда мальчик стал красить им, как обыкновенной краской, своих птичек, луч спокойно и послушно покрыл все тело птички, от головы до хвостика, и глиняная серая птичка вдруг засверкала алым румянцем, как алмазное сияние.

Иуда, не переставая, поглядывал на Иисуса, чтобы следить, как подвигается Его работа и лучше ли Его птички; он вскрикнул от удивления, когда увидел, как Иисус красит своих птичек солнечным лучом, который достает из лужицы. И Иуда опустил руку в другую лужицу, чтобы тоже поймать солнечный луч.

Но луч не дался ему. Он проскользнул сквозь пальцы Иуды и, как тот ни старался сжимать пальцы, чтобы удержать его, луч все равно ускользал; мальчик не мог добыть ни капли краски, чтобы расцветить своих бедных птичек.