Изумлению и смущению людей не было границ. Первыми пришли в себя священнослужители. Они тотчас послали за бедным стариком и, когда тот вернулся, сказали ему:

– Господь совершил чудо, чтобы показать нам, что жертва твоя угодна Ему. Давай твоего ягненка, мы принесем его в жертву!

Окончив жертвоприношение, священнослужители хотели увидеть мальчика, совершившего такое неслыханное чудо, но его нигде не могли найти.

Как только мальчик вступил на землю, он снова вспомнил о матери и о том, что надо спешить в обратный путь.

«Мне не надо больше задерживаться, – подумал он, – чтобы меня не ждали. Я только одно мгновение взгляну на Трубу с Гласом Властителя мира – и вернусь!»

Он не знал, что утро уж давно прошло, миновал и полдень и день клонился к вечеру. Мальчик быстро проскользнул сквозь толпу и вскоре добрался до полутемного прохода между колоннами, под сводом которого стояла прислоненная к стене гигантская труба.

Когда мальчик увидел эту трубу и вспомнил, что если бы ему удалось извлечь из нее хоть один звук, все народы мира соединились бы под его властью, – ему подумалось, что это величайшее чудо, о каком ему когда бы то ни было приходилось слышать.

Он думал о том, как заманчиво было бы видеть под своей властью все народы мира, и ему очень хотелось иметь силу извлечь из старой трубы хотя бы один звук. Но, ближе осмотрев трубу, мальчик решил, что это совершенно невозможно.

Уже несколько часов сидел он возле трубы, не замечая, как идет время. Все его мысли были направлены лишь на то, какое сладостное чувство должен испытывать человек, власть которого признают все люди на земле.

Под прохладным сводом сидел мудрый пророк. Окруженный учениками, которых он научал. Старик обратился к одному из своих учеников и сказал ему:

– Ты – обманщик! Ты пришел ко мне под чужим именем, ты не принадлежишь к сынам Израиля. Как осмелился ты обманным образом черпать от моей мудрости?

Юноша встал в смущении и сказал, что он прошел через страшные пустыни, переплыл моря, чтобы найти правду и истину и познать учение истинного единого Бога.

– Моя душа изнемогала от жажды света и правды, – говорил он. – Но я знал, что ты не принял бы меня в число своих учеников, если бы ведал, что я не иудей… Моя жажда истины и правды была так сильна, что я решился скрыть от тебя мое происхождение. Умоляю тебя, не гони меня от себя!

Но мудрый старец поднялся со своего места и гневно воздел руки к небу:

– Ты не можешь оставаться тут больше ни одного часа, – грозно сказал он. – Твое присутствие оскорбляет Дом Господень, твоя дерзость безгранична и вызывает справедливый гнев Божий. И слова мои такая же правда, как то, что нет человека на земле, который смог бы извлечь из этой древней трубы, что зовется Гласом Властителя мира, хотя бы один звук! Беги же отсюда, несчастный, пока мои ученики не набросились на тебя и не разорвали на части, как дерзкого осквернителя храма Господня!

Но юноша не двигался с места.

– Мне некуда идти от тебя, – тихо промолвил он, – я все оставил, что имел. Душа моя ищет лишь той истины, которую ты проповедуешь. Если ты гонишь меня, пусть я лучше умру тут же, у твоих ног!

Едва произнес он эти слова, как все ученики мудреца восстали и бросились на него. Они повалили юношу на землю и в гневе и ярости стали бить и рвать на нем одежду, и было очевидно, что несчастному нет спасения от их дикой злобы.

Мальчик сидел так близко, что все видел и слышал от слова до слова.

«Какое жестокосердие и несправедливость, – подумал он. – О, если бы мне удалось извлечь звук из этой трубы! Я мог бы спасти этого несчастного!»

Он поспешно встал и положил руку на трубу. В это мгновение он совершенно забыл о той власти, которая будет дана тому, кто сможет извлечь звук из Трубы с Гласом Властителя мира: мальчик думал лишь о том, что необходимо помочь несчастному юноше.

Мальчик обнял громадную трубу своими маленькими руками, как бы желая поднести ее к губам.

И в то же мгновение он почувствовал, что гигантская труба стала легкой, как перышко, и мальчик без малейшего усилия поднял ее и приложил губы к отверстию. Нисколько не напрягая дыхания, мальчик дунул в трубу, и тотчас раздался мощный, величественный, протяжный звук, от которого задрожали своды и колонны храма, и звук этот пронесся по всему обширному, величественному храму царя Соломона.

Все, кто находился в храме, как один человек, обернулись на этот властный звук и увидели маленького мальчика, державшего, как игрушку, древнюю громадную трубу и игравшего на ней, как на пастушеской свирели.

Тотчас все руки, поднятые, чтобы бить чужеземного юношу, опустились сами собой.

Старый мудрец в волнении сам поднял несчастного юношу и сказал ему:

– Приди и сядь у ног моих, как сидел раньше! Господь совершил чудо, чтобы показать мне, что Он желает тебя видеть среди последователей Своего учения!

* * *

Когда день был совсем близок к вечеру, мужчина и женщина торопливо направились по дороге в Иерусалим.

Лица их были взволнованы и отражали большое беспокойство и печаль. Женщина спрашивала каждого встречного:

– Не видели ли вы одинокого мальчика? Я потеряла сына! Мы думали, что он ушел вперед с нашими родственниками, но, догнав передовую партию нашего каравана, мы убедились, что его нет с ними. Не видели ли вы где-нибудь нашего мальчика?

Но люди, возвращавшиеся из Иерусалима, ничего не могли сказать им о пропавшем ребенке:

– Мы не видели вашего сына, но в храме Иерусалимском видели сегодня замечательного ребенка, какой только когда-либо был на свете. Он прекрасен, как Божий ангел, и прошел через Врата правосудия.

Ни женщине, ни мужчине не приходило в голову, что это мог быть их мальчик. Они даже не дослушивали того, что люди с охотой готовы были пересказывать без конца, и спешили дальше с единственной мыслью, с одним желанием – найти своего мальчика.

Немного ближе к Иерусалиму встречные говорили им о чудесном ребенке, которого послало само небо, – он прошел по Райскому мосту. Но путники снова не дослушивали их и торопились до темноты добраться до города, потому что ночью все поиски были бы тщетны.

Усталые, измученные бродили они по улицам Иерусалима, вверх и вниз по холмам, на которых расположен город, и нигде не находили своего мальчика.

Наконец они пришли к храму, и женщина сказала:

– Раз мы тут, зайдем посмотреть на того чудесного ребенка, о котором только и говорят сегодня все и повсюду, как о посланнике небес!

Они вошли в храм и спросили, где тот ребенок.

– Идите туда, где сидят мудрецы и пророки, окруженные своими учениками, – отвечали им. – Там это чудесное дитя! Мудрые старцы приняли его в свою среду, окружили его и расспрашивают его, а он их, и все дивятся его светлой мудрости и знанию. Но вам будет трудно добраться до него: весь народ ждет и жаждет увидеть того, кто извлек звуки из древней Трубы с Гласом Властителя мира!

Женщина и мужчина с большим трудом протискивались сквозь густую толпу, наполнявшую весь храм, и наконец увидели, что чудесный ребенок, о котором они слышали весь день, – их мальчик.

Когда женщина увидала своего сына, она стала горько плакать.

Мальчик сидел, окруженный пророками и мудрецами, и беседовал с ними; он услышал, что кто-то плачет, и узнал голос матери. Он тотчас встал, подошел к ней, и они втроем направились к выходным воротам.

Но мать все не переставала плакать, и слезы струились по ее лицу. Тогда мальчик спросил ее:

– Почему ты так плачешь? Ведь я тотчас пришел к тебе, как только услышал твой голос.

– Как мне не плакать, – ответила она, – я искала тебя весь день. Я думала, что навсегда потеряла тебя.

Они шли всю ночь, и всю ночь, не переставая, плакала женщина.

Когда настало утро, мальчик снова спросил ее:

– Почему ты все еще плачешь? Ведь я поступал не ради своей славы, но исполнял волю Господа, дозволившего мне совершить чудеса, чтобы помочь трем несчастным обиженным. Но едва я услышал твой голос, я вернулся к тебе.

– Сын мой, – сказала мать. – Я плачу потому, что ты все равно навсегда потерян для меня. Ты уж не будешь больше принадлежать мне: я знаю, что отныне мысли твои будут направлены к восстановлению справедливости на земле, стремления твои будут сосредоточены на рае, а любовью своей ты объединишь всех несчастных, живущих на земле.

Платок святой Вероники

I

В один из последних годов правления императора Тиверия случилось, что бедный виноградарь с женой поселились в одинокой хижине на высотах Сабинских гор. Они были чужестранцами и жили в полном уединении, и никто не посещал их. Но однажды утром, когда виноградарь открыл дверь своей бедной хижины, он увидел, к своему большому удивлению, сидящую на пороге старую, сгорбленную женщину. Она была закутана в ветхий серый плащ и казалась на вид совсем нищей. И однако, когда она поднялась ему навстречу, в осанке ее было столько горделивого достоинства, что виноградарю невольно вспомнились рассказы о том, как богини иногда принимают образ старой женщины, чтобы неузнанными посетить жилища человека.

– Друг мой, – сказала она. – Не удивляйся тому, что я проспала сегодняшнюю ночь на пороге твоей хижины. В этой именно хижине когда-то жили мои родители, здесь родилась я почти девяносто лет тому назад. Я думала, что она пуста и необитаема, я не рассчитывала найти в ней людей.

– Меня нисколько не удивляет, что ты думала найти эту хижину заброшенной и давно покинутой, она стоит так высоко среди этих обнаженных скал, – ответил хозяин хижины. – Но мы с женой прибыли из далекой страны, мы – чужестранцы, и не могли найти более удобного жилья. Но как могла ты, несмотря на свой преклонный возраст, совершить такой утомительный путь? Ты, конечно, голодна, томишься жаждой и устала, для тебя лучше, что в этой хижине оказались люди, а не дикие волки Сабинских гор. Ты найдешь у нас ложе, где можешь отдохнуть, кружку козьего молока и ломоть хлеба, которые ты, надеюсь, не откажешь принять.

Едва заметная усмешка пробежала по лицу старухи, но была так мимолетна, что не успела даже рассеять выражения глубокой скорби, которое отражалось на ее все еще красивом лице.

– Я провела всю свою молодость на этих пустынных горах, – сказала она. – Я еще не забыла искусства, как выгнать дикого волка из его логовища.

И она казалась еще такой сильной и крепкой, что виноградарь нисколько не усомнился в том, что она, несмотря на свои годы, обладает достаточной силой, чтобы справиться с хищным лесным зверем.

Виноградарь повторил свое приглашение, и старуха вошла в хижину. Она присела к столу, за которым ели эти бедные люди, и без колебания разделила с ними скромную трапезу. Но, несмотря на то, что она казалась вполне довольной и удовлетворенной куском простого хлеба, размоченным в молоке, и мужу и жене все время казалось, что она привыкла к совершенно иной пище.

«Откуда могла появиться такая странная путешественница? – спрашивали они себя, глядя на гостью. – Она, вероятно, гораздо чаще едала фазанов на серебряных блюдах, чем пила молоко из глиняных чашек».

Иногда старуха поднимала голову и осматривалась кругом, как будто стараясь припомнить, какой была хижина раньше. За долгие годы убогая хижина мало изменилась: все те же глиняные стены, земляной пол; старуха даже показала своим хозяевам сохранившиеся еще со времени ее детства на одной из стен незатейливые изображения собак и оленей: это отец ее забавлял рисунками своих малых детей. А на высокой полке, под самым потолком, старуха нашла черепки глиняного кувшина, в котором она девочкой носила молоко.

Но муж и жена, несмотря на слова старухи, продолжали думать про нее, как и раньше.

«Может быть, она действительно родилась и провела детство в этой хижине, – думали они, – но потом в ее жизни случилось что-то совсем другое, и она занималась всю жизнь не тем, что доила коз и приготовляла сыр».

Они замечали также, что старуха часто уносилась мыслями куда-то далеко и так углублялась в них, что не замечала своего долгого молчания, а когда приходила в себя, тяжко вздыхала и становилась еще печальнее.

Наконец она встала из-за стола, ласково поблагодарила за гостеприимство и направилась к двери.

Но когда старуха подошла к порогу, она показалась виноградарю такой одинокой, жалкой и беспомощной, что он снова окликнул ее.

– Мне кажется, – сказал он, – что ты шла сюда не с тем, чтобы так скоро снова уйти. Если ты действительно так бедна и одинока, как кажешься, ты, наверное, хотела прожить в этой хижине весь остаток твоих дней. Ты уходишь потому, что мы с женой живем здесь?..

Старуха не стала отрицать, что он верно угадал.

– Эта хижина так долго была необитаема, что ты имел полное право завладеть ею, однако, – ответила старуха, – она принадлежит тебе столько же, сколько и мне. Я не имею никаких оснований считать ее своей и гнать тебя.

– Но эта хижина принадлежала твоим родителям, – возразил виноградарь. – Ты имеешь на нее гораздо больше прав, чем я. К тому же ты стара, а мы молоды. По справедливости, ты должна оставаться тут, а мы уйдем и поищем себе другое жилье.

Когда старуха услышала эти слова, она была глубоко поражена. Она отступила от порога, подошла к виноградарю и стала внимательно вглядываться в его лицо, как будто не могла понять смысла его слов.

Но тут вступила в разговор молодая жена.

– Если бы я могла высказать свое мнение, я сказала бы, – начала она, – что надо спросить эту старую женщину: не хочет ли она смотреть на нас, как на своих детей, позволить нам остаться у нее и заботиться о ней. Какая польза была бы ей от того, что мы возвратили бы ей эту хижину, а сами ушли? Ей одинокой было бы страшно в этой горной пустыне. И как добывала бы себе пропитание? Мы поступили бы с ней в этом случае так, как будто обрекали на голодную смерть!

Старуха в изумлении смотрела на мужа и жену и слушала их слова:

– Почему вы так говорите? Кто научил вас таким мыслям? Ведь я вам совершенно чужая! Почему оказываете вы мне такое милосердие?

Тогда ответила ей жена:

– Потому, что мы сами встретили в жизни Великое Милосердие!

II

Так случилось, что старая незнакомая женщина поселилась в хижине виноградаря; она вскоре искренне привязалась и полюбила молодых супругов. Но все-таки она не говорила им, откуда пришла и кто она была, и муж и жена поняли, что она не хотела, чтобы они расспрашивали о ее прошлой жизни.

Однажды вечером, после дневных работ, они все трое сидели на широкой скалистой площадке перед хижиной за вечерней едой и любовались розовым отблеском зари, игравшим на вершинах острых скал; в это время они заметили старого человека, который медленно поднимался по горной тропинке.

Это был хорошо сложенный, высокий, крепкий старик, видом своим напоминавший борца. Лицо его было сурово и мрачно; широкий лоб низко навис над глубокими впадинами глаз, а губы сложились в горькую, презрительную усмешку. Он шел легко и быстро. Одет он был просто и даже бедно, и виноградарь подумал, глядя на него: «Этот человек, наверное, бывший легионер; он, как видно, только что окончил свою службу и теперь возвращается на родину».

Когда незнакомец поравнялся с сидевшими за трапезой, он остановился как будто в нерешительности и недоумении. Виноградарь знал, что немного выше его хижины тропинка кончается, и крикнул незнакомцу:

– Не заблудился ли ты, путник? Каким образом очутился ты у нашей хижины? Обычно никто не дает себе труда карабкаться по этим отвесным скалам – дорога идет иначе; сюда заходит лишь тот, кто имеет дело к кому-нибудь из нас, живущих в этой хижине.

Незнакомец подошел ближе и ответил:

– Ты прав, я действительно потерял дорогу и теперь не знаю, в какую сторону идти. Если ты разрешишь мне немного передохнуть и потом укажешь дорогу в какое-нибудь соседнее селенье, я буду тебе очень благодарен.

С этими словами он опустился на один из камней у дверей хижины. Молодая женщина предложила ему разделить с ними трапезу, но незнакомец с усмешкой отказался. Зато он охотно стал беседовать с ними, в то время как они ели, расспрашивал виноградаря об их житье и работах, и тот приветливо и откровенно рассказывал ему о своей жизни.

Наконец виноградарь в свою очередь обратился к пришельцу с вопросом.

– Ты видишь, как уединенно мы живем здесь в глуши, – сказал он. – Вот уже более года, как мы не видались ни с кем, кроме виноградарей и пастухов. Не можешь ли ты рассказать нам, что нового в Риме, по-прежнему ли правит император Тиверий?

Едва произнес виноградарь эти слова, как жена его заметила, что старуха бросила на него испуганный взгляд и рукой стала делать знаки, чтобы он был осторожен в своих словах и не говорил лишнего.

Но пришелец дружелюбно ответил хозяину:

– Я вижу, что ты принимаешь меня за легионера, и ты отчасти прав – я был им, но давно оставил службу. При Тиверии нам, людям войны, мало было работы. И, однако, ведь Тиверий был когда-то великим полководцем. Это было самым счастливым временем его жизни. Теперь же у него нет других мыслей, других забот, кроме желания оградить себя от заговоров, которых он страшно боится. Сейчас в Риме только и разговоров о том, что на прошлой неделе император велел схватить по самому ничтожному поводу сенатора Тита и казнил его.

– Несчастный император! Он сам не понимает, что он делает! – воскликнула молодая женщина. Она заломила в отчаянии руки, и на лице ее отразилась глубокая скорбь.

– Ты права, – заметил незнакомец, и лицо его приняло еще более жесткое выражение. – Тиверий отлично знает, что все кругом ненавидят его, и эта мысль и страх измены доводят его почти до безумия.

– Ты не так понял меня, – возразила женщина. – Я говорила совсем не о ненависти. За что ненавидеть его? Мы сожалеем лишь о том, что теперь Тиверий не такой славный правитель, каким был в первые годы своего царствования.

– Ты заблуждаешься, – снова заговорил незнакомец, – все именно ненавидят Тиверия. – Что может он возбудить кроме ненависти? Он жестокий, не знающий никаких границ тиран. И в Риме думают, что его правление будет становиться с каждым днем все тяжелее и безотраднее.

– Разве за это время случилось что-нибудь особенное, что дает основание так думать? – спросил виноградарь.

В это мгновение молодая женщина снова заметила, что старуха опять делает предостерегающие знаки виноградарю, но украдкой, так что тот не заметил этого.

Незнакомец по-прежнему дружелюбно ответил ему, но странная усмешка не сходила с его губ.

– Ты, вероятно, слышал, – сказал он, – что у Тиверия до последнего времени был друг, на которого он мог положиться и вполне довериться и который всегда говорил ему правду. Все, кто окружает императора и живет при его дворе, – искатели славы, почета и роскоши, низкие льстецы, готовые ради своих выгод потакать ему в самых злых делах. Но среди всех этих низкопоклонников и лжецов был человек, который никогда не боялся правильно оценивать поступки императора и говорил ему в глаза, если они были недостойны, жестоки или низки. Этим человеком, более мужественным и честным, чем сенаторы и полководцы, была старая кормилица Тиверия – Фаустина.

– Правда, я слышал о ней, – ответил виноградарь. – Мне говорили, что император высоко ценил ее и любил.