— Сам управлюсь, — ответил брат.

Увидали бы иностранные болельщики, чем занимается недавний лидер знаменитой велогонки, умом бы тронулись от этакого зрелища. А в деревне и не такое видывали. За пару часов братья объехали не только ближний огород, но и на дальнем плану картошку окучили. Тренировочка вышла хоть куда, домой Гриша вернулся взмокший не хуже лошади.

Забор к тому времени был починен, мама на кухне скоблила картошку, молодую — подкопанную специально ради приезда сыновей, Богородица сидел напротив и на обломке оселка точил ножи. Судя по всему, согласие в доме царило самое полное.

— Каков хозяин, таков и нож, — говорил Богородица, пробуя лезвие пальцем. — Нож тупой, и хозяин такой. А у тебя ничего ножи, не запущенные. Это сразу видно, в каких руках нож побывал.

— А как же без острого ножа в хозяйстве? — в тон отвечала мать. — Вот слушай, я тебе сказку расскажу про острый нож, А называется она «Как чёрт бабе вредил».

Богородица кивнул, продолжая водить лезвием по бруску, и под этот тихий звук мама начала рассказ:

Увидал чёрт, как баба обед готовит, и спрашивает:

— Скажи, баба, в чём твой главный секрет?

— А чтобы нож был острым. Тупым ножом и капусту в щи не покрошишь.

Обрадовался чёрт, схватил точило и уволок.

— Я тебе стряпать помешаю! Притупился у бабы нож, а точила нет. Взяла баба старый сапог: ширк-ширк по подмётке — нож острей острого.

Схватил чёрт сапоги, что в доме были, и тож уволок.

— Ходите, дед с бабой, в лаптях, а ножа точить не смейте!

А баба, как нож: притупился, взяла глиняную миску: ширк-ширк по донышку — нож острей острого.

Чёрт осерчал, похватал миски, крынки да горшки и все как есть уволок.

— Вари, баба, в чугуне, ешь с деревянной миски, а ножа не точи!

А баба к печке подошла: ширк-ширк по шестку — номе острей острого.

Подступился было чёрт к печке, да только пуп надорвал. С тем и прочь ушёл, понял, что не совладать ему с бабой.

Богородица молчал, осторожно ширкал разделочным ножом по камню. Потом сказал:

— А так оно и есть. Если дело знаешь хорошо, никакой чёрт тебе не навредит. Человек только сам себе навредить может, а чёрт даже в этом не помощник. 

Мама кивнула, поставила картошку на плиту, залила горячей водой.

— Сейчас сварится, ужинать будем. Юра неприметно отозвал мать в сторонку, запоздало предупредил:

— Манёк, напарник мой, он малость головой повреждён, так ты не удивляйся. А так он хороший мужик, добрый.

— Ой, скажешь тоже! — мама замахала руками. Головой повреждён... Да если бы все люди, как твой напарник, были, то лучше и не нужно. Я с ним разговаривала, пока он забор чинил, — толковый дядька. Ты его слушай, он плохого не посоветует.

— И ещё... — упорно гнул своё Юрий, — этот, как его, Саня из Жиркова, он больше тут не появится. Я с ним поговорил, и он всё понял.

— Зачем ты?.. Он же убийца, он зарезать тебя мог!

— Небось не зарезал бы. Гришка рядом стоял, на двоих он бы не полез.

— Всё равно. Вот подожжёт теперь дом, что тогда?

— Я же говорю: он всё понял. Ушёл он отсюда и больше не вернётся. Он же понимает, что если с тобой что случится, я ему голову отвинчу.

— Не связывался бы ты лучше с ним!

— А я и не связывался. Поговорили и разошлись.

— Ох, не к добру это! И я, тоже хороша, язык распустила. Хорошо хоть ты драться не стал. Ты ведь не стал драться?

— Вот ещё, драться с таким — кулаки марать, хуже чем о колорадского жука. Я с ним поговорил, объяснил попонятней, и он ушёл. А если бы подрались, так его бы унесли, сама понимаешь.

— И говорить такого не моги!

— Не буду говорить, — пообещал сын, отходя от матери, которую не успокоил, а только взбудоражил сильнее.

На ужин ели картошку с чесночной толкушкой на постном масле. Больше никаких разносолов Юра не позволил; раз уж не привезли матери денег, так хоть объедать не будут. Очень уж не хотелось уподобляться пропойной деревенской молодёжи, живущей исключительно за счёт материных и бабкиных пенсий.

После еды, когда на стол был выставлен раскочегаренный по случаю приезда сыновей самовар, мама словно невзначай, а на самом деле с дальним подходом завела речь о Гришином будущем. Спортивную карьеру она серьёзной не считала, полагая её чем-то вроде школьной физкультуры; пятёрки Гришеньке ставят — и славно, а по жизни надо заниматься настоящим делом, которое будет кормить до самой старости. И конечно же, её беспокоило, что Гришенька — этакий красавец! — до сих пор ходит в бобылях.

— К тётке Тамаре внучка приехала погостить, Люся, помнишь её? Вот славная девонька! В институте учится в Новгороде.

— Люську помню! Такая вредина была! Я её рахитом ходячим дразнил. Худющая, и веснушек полный нос.

— Веснушки добрую девку только красят. А у Люси веснушек не так и много. Зато на щеках умилки: улыбнётся — сердце тает. А что худая, так это когда было! Пацанкой и вправду доска-доской была, а нынче ты её, поди, и не узнал бы, как расцвела: сиськи кофту рвут, талия обозначилась, фигурка ожопиласъ. Загляденье да и только! Я бы такую с радостью в невестки приняла.

— Ну мама, — рассмеялся Юра, — тебе бы в свахи идти! Такую красавицу расписала, что сам прямо пошёл бы да женился.

— А ты молчи! — прикрикнула мать. — Не для тебя пою, охальник! Ты уже своё отженихался. Верочка-то как поживает?

— Чего с ней станется? Она дома сиднем сидит, у неё скоро не только фигурка, но и всё остальное ожопится, — небрежно сказал Юра и вдруг понял, что по Вере он соскучился, а по Надьке и того пуще. А они, наверное, беспокоятся: не слишком ли загостился глава семьи в стольном городе Москве. Они же не знают, что Юра до Москвы ещё и не доехал.

И Юра произнёс, хотя и понимал, что слова его огорчат мать:

— Нам, вообще-то, уезжать надо. До завтра ещё побудем, а там и поедем.

— Уже? — растерянно спросила мама.

— А что делать? У Гришки гонка на месте не стоит. Ему велик надо чинить и догонять этого, как его, Кубарье. И мне пора, машина-то казённая, не могу я её навсегда забирать.

— Я думала, хоть до воскресенья побудете... А велик можно и тут починить, прежде вы сами велосипеды свои винтили.

— Не, у Гришки велик не простой, гоночная марка; с ключом «семейка» к нему лучше и не подходить. Да и разбил он его так, что только мастер разобраться может, что там к чему. Я, например, не понял. Колесо чуть не в узел завязалось.

— Мастер в Пестово есть, у рынка в ларьке «Металлоремонт». Спросите Колю Ключника, он вам любой узел распутает. Я ключ от замка потеряла, так он без образца новый ключик сделал, по замку.

— Золотой ключик? — спросил Гриша.

— Да нет, не очень. По-божески. Другие за такую работу столько берут, что и впрямь ключ золотой получается.

— Только ведь нам не ключ надо, а велосипед.

— Он и велосипед может, и зонтик, я же говорю — мастер. Теперь таких уже не встретишь, каждый свою гайку точит, а чтобы всё дело понимать — это только прежние мастера умели.

— Ладно, уговорила, — согласился Юра, — заедем к твоему мастеру, Я его вроде даже помню, он прежде в ансамбле на саксофоне играл.

Гриша слушал с сомнением, но не вмешивался. В яркой спортивной жизни ему встречалось много ключников-саксофонистов, и он привык не слишком доверять рассказам об их удивительном мастерстве. Но, в крайнем случае, велосипед он всегда успеет отнять у слишком самонадеянного ремонтника.

— Значит, уже уезжаете, — вернулась мама к тому, что огорчало её больше всего.

— Не переживай, — постарался успокоить Юра. — Я теперь часто приезжать буду. — Может, и Надьку уболтаю погостить. А Гришка... куда он денется! — откатает своё и тоже приедет, покуда баб-Дунина Люська со скуки все кофты сиськами не изодрала.

Посмеялись и пошли спать: Юра на диван, Гриша и Богородица — на сеновал.

* * *

Выехали хотя и на следующий день, но на ночь глядя. Дела, дела... всех не переделаешь, а главное, трудно вот так взять и уехать, только приехавши. Мама упрашивала переночевать ещё одну ночку и выехать с утра, как добрые люди, но с этим уже не согласился Юра. В шесть утра выехать не удастся, в лучшем случае — в десять, а это значит, что в Пестово они попадут далеко после обеда. И где тогда, скажите, искать мастера-ремонтника? Потом будут суббота и воскресенье — выходные дни, а там — понедельник — день тяжёлый, и кто знает, не простоит ли «Металлоремонт» закрытым до самого вторника.

— Как же вы, в темноте?.. — сокрушалась мама.

— Фару зажжём, — успокаивал старший сын.

— Ты же устал... не выспался!..

— Ничего. В очередь вести будем. Манёк вон уже приобык за моториста сидеть, а теперь и Гриха поучится. Он порулит, а я покемарю часок. Так и доедем посменно. Зато в городе будем к утру, и всё получится тип-топ.

Против тип-топа маме было нечего возразить.

Загрузили в каток гостинцев, поцеловали маму на прощание, в сотый раз пообещавши приезжать чаще, и тронулись в путь. Мама пошла провожать сыновей, как водится, до околицы. Вровень с катком поднялась на пригорок и там остановилась, дальше идти не положено. Даже в войну уходивших на гибель мужиков за пригорушек не провожали. Махали оттуда платками, призывая возвращение, но сами не шли.

— Ну что, — подал голос со своего ящика Богородица, — песню надо на дорожку?

— Народную... — согласился Юра.

Не забывай родные дали, Родных небес простор и высь. Не забывай, не забывай, о чём мечтали И в чём с тобой, и в чём с тобой мы поклялись!

Вислые берёзы, век назад высаженные вдоль улицы, скрыли деревню, и стало казаться, будто и нет здесь ничего и не было нихогда. Если бы не езженая тропа, никто вовек бы не сыскал укрытую в лесах потеряшку. Недаром дано ей такое чудесное имя. А дороге быть езженой, покуда ушедшие в незнакомую жизнь сыновья и внуки, найдя или не найдя себя в этой жизни, всё же возвращаются в Найдёнку, навсегда или хотя бы в гости.

Но одни несутся как очумелые и, не успев финишировать на очередном этапе, стартуют на следующем — скорее!., скорее!., не уступить жёлтой лидерской майки! — и некогда перевести дух, некогда заехать к точке самого первого старта, разве что благодетельное поражение позволит вернуться домой, чтобы зализать раны и набраться сил для нового рывка.

А другие, медлительные и упрямые, живут так, будто слово дали не сворачивать с выбранного маршрута и никогда не возвращаться пройденной дорогой. Хорошо, если жизнь одарит их простыми мудростями, что родные дороги пройденными не бывают, тысяча километров — не крюк, а к маме заехать — всегда по пути.

Сухонькая фигурка с рябиновой палкой в руке стояла на пригорушке, слепо глядя вслед отъезжающим. Что она может видеть больными глазами в такой дали? Разве что тёмное пятнышко катка... Едет кто-то, а кто — разбери-пойми. И куда едет? Уезжает или в гости надумал?..

Уже и уехавшие не различали позади ничего, кроме грозовой синевы леса, а женщина на прощальном пригорке всё стояла, глядя вслед.

Не забывай, не забывай!

ГЛАВА 10

ДАЛЬНЯЯ ДАЛЬ

Эх, дороги!

Народная песня

Через полчаса начало темнеть, воздух, не испачканный городской гарью, приобрёл прозрачную фиолетовость, небо над головой вызеленело, потом стало меркнуть, и над полосой заката открыла глаз Венера. Звёзд становилось больше, багровый отблеск умирающего дня, не желая бледнеть, истончался, словно впитываясь в землю.

— Церковь стоит, — произнёс Богородица и широко перекрестился.

— Где? — Юра тормознул и принялся оглядываться в поисках несуществующей церкви.

— Вон влево от дороги, на холме.

— Нет тут никакой церкви... — начал было Юра, но осёкся.

За неширокой мокрой ложбиной на холме стояла церковь. Виден был лишь чернеющий на фоне заката купол и крест на нём, немыслимо чётко врезавшийся в пламенеющее небо. Ошибиться было невозможно, но и поверить своим глазам — тоже.

Юра гулко сглотнул слюну.

— Нет тут никакой церкви, — повторил он вопреки очевидному, — и не было никогда.

— Вот же она, — указал Богородица не рукой, а подавшись вперёд всем телом. — Прежде, может, и не было, а теперь поставили.

— Кто?

— Люди, кто же ещё?

— В Охоне есть церковь, старинная, — подсказал Гриша. — Может, это мы её видим?

— Какое — видим?! До Охоны двадцать километров, а церковь там не на холме, её и вплотную не сразу заметишь. А в этой стороне Сидорово верстах в трёх. Но там никакой церкви вовек не бывало.

— А теперь, значит, есть.

— Сам посуди, в Сидорове — и церковь! Кому она там нужна?

— Людям.

— В Сидорове, — словно маленькому принялся объяснять Юра, — три человека живут, да и те на зиму по городам разъезжаются. Прежде ещё бабка Матрёна была, да померла недавно. И что же, трое дачников церковь строить начнуг? Да ни в жизть!

Купол с крестом молчаливо бросал вызов скептическим словам.

— Где двое соберутся во имя моё, — продемонстрировал Богородица знание Священного Писания, — там и я буду третий средь них.

— Ладно, — сказал Юра. — Я хотел к Эваново ехать, на Карелию, через Кордон. Так ближе получается, и дорога там, говорят, лучше. Но можно до города и через Сидорово, Барсаниху и Охону добраться. Лишних десять километров выйдет, но ради такого дела — не жалко. Поехали церковь смотреть.

— Смотреть можно и отсюда. Вон она как хорошо видна.