Сейчас таких шкафов уже не делают: некому делать, да никто и не покупает, а старые шкафчики, прогрызенные мышами, но ещё прочные, покуда служат.

На верхней планке маминого шкафа темнела полустёртая от времени карандашная надпись: «1901 годъ 23 февраля купленъ съ деревни Иваново Лизаветой Алексъевой. Ценой заданъ 1 рубль серебромъ».

Вроде бы счёт на серебро и ассигнации к началу двадцатого века давно был отменён, а в деревне, значит, память о нём сохранилась.

Перечитывая надпись, Юра, бывало, гадал, ошибку сделала Лизавета Алексеева в названии соседней деревни или оно в прежние годы так и произносилось? Нынче деревня зовётся Эваново, пришлые кличут её просто Ивановым, а свои первую букву произносят мягко и округло, так что «э» оборотное сразу слышно. Редкостное название, недаром картографы не поверили в такую деревню и на атласе Новгородской области на этом месте значится населённый пункт Званово. Такие загадки встречаются в названиях русских деревенек.

Гриша и Богородица спали в сарае на сене, но в скором времени поднялись и они: летом в деревне по утрам могут спать только совсем уж извратившиеся горожане, для которых придумана полупрезрительная кличка: «дачники». Нормальный человек всегда встаёт с солнцем.

Юра вернулся в избу, присел на край лавки, слушая доносящиеся с улицы глухие удары, словно кто пыль из ковра выбивал или лупил палкой ненавистного и тупого врага: это добросовестный Гриша делал зарядку, непременную для всякого спортсмена. Звуки ударов напомнили ему вчерашний разговор с мамой, уже ночной, без свидетелей, так что и двухметровый малыш Гришка не знал. А вот Юре мама рассказала всё как есть. Юра, вообще-то, давно привык быть в доме за старшего; отец бросил семью, когда Гришке трёх месяцев не исполнилось. Тогда колхозу выделили путёвку в желудочный санаторий, и досталась она папаше Неумалихину, который и впрямь страдал изжогами, особенно после плотной выпивки. А в санатории сыскалась смазливая желудочница, которая стремительно увела удачно подвернувшегося мужика. Отец в деревню даже за вещами не заехал, наверное, стыдно было глаза показать.

Другого мужа мама искать не стала, так и поднимала сыновей одна, хотя в помощники многие напрашивались. Но мама понимала, что шебутные братья не всем придутся по душе, а уж сами они чужого мужика в семью не примут, так что ничего доброго от такой жизни не произойдёт.

Потом сыновья выросли, но у мамы, хотя ещё вовсе и не старая была, — ей и сейчас шестидесяти нет — вдруг разом покачнулось здоровье. Видно, надорвалась, пока вытягивала в люди двоих парней. Глаза стали болеть, да так, что знакомые уже десять лет со дня на день ждали, что она ослепнет.

— Выплакала по сыночкам, — говорили старухи, обсуждая неумалихинскую жизнь, — оно ведь трудненько, когда парни без отца растут. Тут наплачешься.

Гриша за спиной старшего брата безотцовщины, считай, и не чувствовал, а вот Юре порой бывало тошнёхонько, и исчезнувшего папаню рано повзрослевший малец ненавидел горячо и искренне. А теперь, после ночного разговора, у ненависти этой появилась вполне конкретная точка приложения.

Скрипнула дверь, появился Гришка, разгорячённый движением и холодной водой. Снял с гвоздя полотенце, принялся растирать лицо.

— Подь-ка сюда, Гриха! — негромко позвал Юра. — Поговорить надо.

— А? — Гриша резко распрямился и впечатался темечком в нависающую матицу: «Бац!»

А не принимай в избе гордых поз, ходи тихонечко. Деревенская жизнь учит смирению.

— Поговорить надо, — настойчиво повторил Юра.

Гриша, потирая голову, подошёл, присел рядом.

— В общем, так, — сказал Юра, глядя себе в колени, — объявился тут неподалёку один условно освобождённый... К матери навязывается в сожители.

— А сама она что говорит?

— Отшила она его, только ведь он не отвяжется. Вообще, он себе Жирково на кормление взял, да, видно, мало показалось.

— Не понял... — Гриша потряс ушибленной головой. — Что значит — на кормление?

— А то и значит. Приехал в деревню, бомжина поганый, поселился у бабки Дуни, у неё дом самый хороший. Жрать и спать ходит ко всем старухам по очереди, пенсию, как только выдают, у всех отнимает себе на пропой. А жаловаться на него боятся, говорят, он за убийство сидел. Опять же, в Жиркове ни одного мужика, окоротить его некому, вот он и распоясался.

— Погоди... — Гриша ничего не понимал, — это что же, он с бабкой Дуней как с женщиной спит? Ей же девяносто лет!

— А ему это по периметру, он же отморозок.

— А самому сколько лет?

— А вот сколько тебе. Бабке Дуне в правнуки годится.

— Та-ак!.. — протянул Гриша, медленно сжимая кулак, какому всякий боксёр позавидовал бы. — А теперь, говоришь, на мать глаз положил? Юра молча кивнул. Его руки уже давно были сжаты в кулаки. Кулаками братья сходствовали, как только среди братьев бывает, только у Юры кожа погрубее, пообветренней.

— Говоришь, в Жиркове гад засел? Юра снова кивнул.

— Когда пойдём?

— А вот позавтракаем и сходим. Только разбираться с ним я буду. А ты последи, чтобы всё по совести было. А то ещё увлекусь...

— Почему это тебе разбираться? — возмутился младший брат.

— Ну хорошо, бросаем монету: орёл — я, решка — ты.

Рублёвик из Юриного кармана взлетел и упал на пол орлом вверх.

— Вот так, — сказал Юра. — Бог не фраер, правду видит.

— Опять спорите? — спросила мать, входя. — О чём на этот раз?

— Да вот, — ответил старший сын, поднимая рублёвик, — решали, что сначала делать: за дровами скатать или картошку окучивать. Получается, что сначала за дровами. У Жиркова на вырубках никак много дров должно валяться.

— Так и на Пахомовом болоте не меньше. Сейчас куда ни сунься, всюду дровы набросаны. Было бы на чём возить.

— На болото не поеду, а то, чего доброго, увязну... — покривив душой, отказался сын. — К Жиркову вернее.

— Ну, как знаете, — согласилась мама и принялась разливать по кружкам парное молоко. — Позавтракайте и езжайте.

Богородицу братья оставили батрачить на хозяйстве, а сами, захвативши на всякий случай топор и двуручную пилу, поехали к Жиркову. На первой же вырубке бросили каток и дальше отправились пешком.

— Топор не бери, — предупредил Гриша. — Я что, дурной, с топором на разборки идти? — Юра даже обиделся. — Я этого шибздика голыми руками порву, пусть только попадётся.

Шибздик попался им на полпути через лес. Молодой парень, постарше, конечно, Гришки, но Юры явно помоложе, с руками, густо покрытыми знаковой татуировкой, и пропитым лицом. Шибздиком он не выглядел, хотя против братьев казался жидковат. Юра, человек вовсе не уголовный, работая в дорожном строительстве, где собирается особенно много человеческого хлама, тюремные татуировки читал с полувзгляда. Да и возраст тоже подсказывал, что за убийство парень не сидел, но во всём остальном тип он пренеприятный. Себя идущий издали обозначил песней, которую коверкал самым блатным образом:

Из-за вас, моя черешня, Ссорюсь я с приятелем, До чего же климакс здешний На любовь влиятелен! Я гуляю по соседкам И на расстоянии...

Гриша бесшумно канул в кусты. Разборка честная, один на один, третьему маячить на виду незачем.

— Эй! — крикнул Юра. — Ты, что ли, Санька Баклан?

— Ну? — певец приостановился.

— Баранки гну, папаня! — ответил Юра и, посчитав, что дальше говорить не о чем, ударил.

Предупреждённый недоброжелательным приветствием, Санька успел отшатнуться, и кулак лишь скользнул по скуле, оставив на бледной коже красную метину.

Ни переспрашивать, ни пытаться уладить дело словами Санька не стал. Он сразу выдернул из кармана нож и, пригнувшись, пошёл на Юру.

Двухметровый Гришуня вырос сзади, перехватил отнесённую руку и со словами: «Брось нож, дурашка!» — обезоружил бандита. Затем он отпустил вывернутую руку и легонько подтолкнул Саню навстречу оскаленному Юрию: мол, иди и дерись как положено.

— Мужики, вы чо?.. — запоздало вступил в переговоры Саня.

— А вот чо! — на этот раз удар достиг цели, Саня отлетел прямиком в Гришины объятия, и честный спортсмен, ничего не добавив от себя, вновь направил уголовника на импровизированный ринг.

Третий удар навеки избавил Санину челюсть от самой возможности пульпита и других неприятных хворей. Нокаут был полный, и Гриша позволил досрочно освобождённому упасть. Юра подошёл, ворохнул лежащего носком ботинка.

— Глянь, документы у него при себе? Гриша вытащил из нагрудного кармана потёртую справку.

— Голубев Александр, семьдесят седьмого года... Так вот, говорили — баклан, а он — голубок. Но в общем — понятно, если что — найдём.

— А может, не надо и искать? — спросил Юра, заметив, что битый очнулся и прислушивается к разговору. — Делов-то: добьём и в ельничке прикопаем.

— Ну его, — в тон брату ответил Гриша. — Лисы разроют — вони будет!.. А так своими ногами уйдёт, и всё шито-крыто.

— Как знаешь... — Юра тоже просмотрел справку, сложил и сунул в карман лежащему. — Ну-ка ты, недоделанный, поднимайся.

Саня лежал, профессионально согнувшись, чтобы прикрыть печень от возможного удара ногой.

— Я сказал: «поднимайся!» — повторил Юра. — Так что, голубок, не вводи в искушение, а то у меня кулак только-только раззуделся.

Саня, поняв, что ему лучше слушаться, медленно поднялся, утёр кровавые сопли.

— Слушай сюда, — медленно проговорил Юрий. — У тебя есть полчаса, чтобы унести ноги. Узнаю, что ты остался в районе — поотрываю всё, что у тебя лишнее болтается, и съесть заставлю. Я это без шуток говорю. Вопросы есть?

Саня молча затряс головой, показывая, что вопросов нет.

— Тогда пшёл отседова!

Саня покорно двинулся в сторону Жиркова.

— Куда?! — взревел Юра.

— Вешши вжять, — прошамкал Саня.

— Какие у тебя вещи? Справка при себе, и мотай, пока я добрый. Зубы, вон, можешь подобрать.

Подбирать зубы Саня не стал. Пошёл, куда указал Юрий, а отойдя шагов на десять, сорвался и побежал.

— Жми! — гаркнул вслед Гриша, а Юра оглушительно засвистел.

Назад ехали, волоча на прицепке пяток зачаленных берёзовых стволов. Дома вовсю кипела работа: Богородица поправлял повалившийся забор, мать, освобождая неожиданному помощнику фронт работ, выкашивала наросший за два месяца бурьян. Тын — или трын-трава — именно так называют наросший вокруг огородного тына бурьян. На удобренной землице вымахивает он вдвое против сорной травы, растущей на пустыре. И когда не доходят руки выкосить недоброго соседа, когда не только огород, но и дом зарастает репейниками и крапивой, о таком хозяине говорят, что ему уже всё трын-трава, даже на себя самого рукой махнул.

Однолемешный плуг тоже был вытащен из сарая, и упряжь, чуть погрызенная мышами, но ещё справная, разложена рядом. Прежде в деревне была лошадь, теперь — нет, надо в Горку идти, одалживать коня у соседей.

— Так обойдёмся, — сказал Юра. — Я на катке тихохонько проеду вдоль борозд, а Гришка за плугом пойдёт. Управишься?

— Вот ещё, катком план трамбовать!.. — не согласился брат. — У нас специальное упражнение есть: сбрую надеваешь, только не кожаную, а резиновую, и бежишь. А тренер за гужи держит и тебя притормаживает. Так что управимся без лошади и без катка. Заодно и разомнусь, а то засиделся в пассажирах.

— Давай! — с готовностью согласился Юра. — Давненько я на тебе землю не пахал! На борозду!

Взвалили на плечи упряжь и плуг и двинулись для начала к ближнему огороду, где у матери была высажена скороспелка. Подошли и остановились в недоумении. Картошка, вроде бы прополотая в срок и объезженная один раз, представляла зрелище катастрофическое. Вместо пышных кустов с гроздьями белых, розовых и сиреневых цветов, которые так нравились в шестнадцатом веке знатным дамам и ради которых и привезли в Европу картофель, торчали жалкие обглодыши, не обещающие ни красоты, ни урожая. Каждый стебель, любой ещё не догрызенный лист был на-красно покрыт оранжевыми личинками колорадского жука. Шёл чудовищный, спешный жор.

— Который уже год так, — вздохнула мама, — и обираю их, проклятущих, и табачной пылью сыпала, а всё не в прок, только больше становится. Картошку хоть вовсе не сажай.

— А дустом не пробовала? — спросил Гриша.

— Где его взять, да потом сама же и нанюхаюсь, ещё раньше жука помру. Говорили, надо жуков в литровую банку набрать, на водке настоять, разбавить в ведре воды и этой водой план опрыскать. Уйдут, мол, жуки. Как же, уйдут, вон их сколько набежало, видно, моя картошка для них самая вкусная.

— Так собирать — сила не возьмёт, — сказал Гриша, брезгливо разглядывая скопище насекомых. — Тут их Мамаево нашествие.

— Да уж... У нас даже байку рассказывают: Ползёт по дороге колорадский жук, а навстречу ему Бонапарт.

— Куда, жук, ползёшь?

— На войну. Решил Москву повоевать.

— Не ходи. Я ходил на Москву — так побили, что и опомниться не могу.

— Меня небось не побьют, я жук храбрый, броня на мне крепкая, пойду на Москву. Пополз дальше, а навстречу Гитлер.

— Куда, жук, ползёшь?

— Да вот, решил Москву повоевать.

— Не советую. Я ходил на Москву, так и костей не собрал, не то чтобы Москву взять.

— А я возьму. С тем и дальше пополз.

Лето прошло, вот Гитлер с Бонапартом сидят при дороге и видят, что жук обратно ползёт.

— Эй, жук, как дела? Москву взял?

— Не, не взял. Зато пол-России раком поставил.

Гриша вежливо посмеялся деревенскому анекдоту, Богородица, не жалея рук, уже перемазанных ядовито-оранжевой слизью, давил вредителей, а Юра мрачно сказал:

— Мы ещё поглядим, кто кого раком поставит. Манёк, не мучайся зря, я сейчас с этой американской помощью разберусь.

Отсутствовал Юра недолго и вернулся, как и следовало ожидать, на катке. Мощная машина, бронированная не хуже колорадского жука, раскатисто ревела и сотрясалась мелкой дрожью. Это, создавая волны вибрации, работал кулачковый механизм. Особый режим уплотнения, при котором валец то вовсе не касается поверхности, то наваливается на все шестнадцать тонн с притопом. Теперь оставалось проехать по огороду так, чтобы многотонная тяжесть досталась жуку и совершенно не затронула картошку.

Никакой другой моторист с подобной задачей не справился бы, лишь такой мастер, как Юрий Неумалихин, на своём катке, который и не каток даже, а Каток — машина одухотворённая и почти живая. И то не везде удаются подобные вещи, а только в родных местах, на маминой делянке.

Окурив собравшихся цветочным дымом, каток пополз вдоль борозды. Кулачковый механизм молотил жуков, не щадя ни старых, ни малых; картофельные кусты позади катка распрямлялись и расцветали на глазах. Среди жучиной популяции началась паника.

— Геноцид! Геноцид! — неслись возмущённые крики. — Сельхозорудие массового поражения! Это хуже ядрёной бомбы! Страшнее химической атаки!..

Несколько взрослых жуков успели развернуть крылья и унеслись куда-то, должно быть, жаловаться. По счастью, Гаагский трибунал иски от колорадских жуков покуда не принимает, а на мнение американских правозащитников, которые непременно вступятся за своих соотечественников, Юрию Неумалихину было традиционно наплевать. Желаете шуметь, господа американьеры, шумите на здоровье, а если хотите, чтобы вас услышали, извольте вместо маловразумительных терминов «политкорректность» и «толерантность» подобрать понятные русские слова.

В пять минут ближний и дальний планы были очищены от эмигрантов из штата Колорадо. Юра отогнал каток в сторонку, выключил мотор. Гриша разбирал упряжь, примеривая её на свою фигуру.

—Земля всё-таки чуток притрамбовалась, — сказал Юра, подходя. — Придётся тебе попотеть. Или давай каток запрягу.