— И чего им провода понадобились? — удивился непонятливый Гриша. — Другого железа мало? Вон у любой деревни словно танковое сражение прошло: обломки битых тракторов валяются ещё с советских времён. Бери да сдавай, никто слова не скажет.

— Так то железо, а провода алюминиевые, — поучил несмышлёныша старший брат. — Знаешь, сколько этот алюминий стоит? Народ в городе банки из-под пива собирает и сдаёт. А тут километр проводов срезал, считай, тонна алюминия в кармане. Ну, может, и не тонна, но всё равно — много. Сейчас по всей стране этот промысел процветает. К каждому столбу сторожа с ружьём не приставишь, а если и приставишь, так он сам эти провода и срежет.

— Издержки капитализма, — признал брат Гриша.

— Зимой телефон обрезали, — сообщает Татьяна Ивановна. — Зачем, не пойму. Провод у него железный, ни в борщ, ни в Красную армию не годится. Полагается хотя бы один аппарат на деревню, а у меня теперь нет.

— Так ведь если по закону, то и деревни нет. А урочищу телефона не полагается.

— Всё равно у меня аппарат свой. Из города привезла. И номер за Мошниковым зарезервирован. Так что из одной вредности обрезали.

— А с магазином вы как же? — спрашивает заботливый Богородица.

— Автолавка в Гусево приходит. Иной раз я к лавке не попадаю, но мне знакомые хлеба берут. А нет, так у меня муки мешок куплен, лепёшки пеку. Так что жить можно.

Жаловаться на всевозможные обиды и притеснения скучно, и разговор переходит на жизнь вообще, уже без жалоб.

Поля вокруг заросли огромной дудкой. Прежде этой дудки и в заводе не было, а потом привезли. Говорили, сенаж из неё получается хороший л на силос тоже годится. Вот и завезли. Всё кругом этой дудкой засеяли. А того не подумали, как её убирать. Ствол у неё с руку толщиной ни косилка, ни комбайн не берут. И жгучая она, дудка эта, ожоги после неё остаются, кожа слезает. В результате отказались от такой, с позволения сказать, культуры. Только дудку эту уже не выведешь, она теперь самосевкой растёт. Хорошо хоть в лесу этой пакости нет, только на полях и вдоль дорог. Прошлогодние зонтики стоят серыми скелетами, молодой лист кучится ядовитой зеленью.

— Я, как время выпадает, топор беру и всё вокруг дома вырубаю. А то зарасту по самую крышу — люди добрые искать станут и не найдут. А ведь когда-то специально её разводили. Агроном наш детишек подрядил семена собирать. Сыновья мои, помню, семь кило сдали. В перчатках работали, куртках, а всё одно перешпарились листьями. Ожоги от этой дудки больные, то есть сначала вовсе не больно, а потом долго не проходит. И где только наши начальнички эту дудку выискали?

— С Кавказа она, — подсказал Богородица. — Борщевик гераклеум. Нам лектор рассказывал лет двадцать пять назад, когда его вводить пытались.

— Чеченский след, — усмехнулся Гриша.

— Какой он борщевик, не знаю, борща из него варить не пробовала, а житья он не даёт. А тем летом в Казённой ухоже его встретила, на полянке. Значит, он и в лес проникает. Агронома бы нашего воскресить и детишек вернуть, чтобы они не семена на развод собирали, а выводили проклятую, пока не поздно. А то что я одна со своим топором могу? Но я не сдаюсь, нет. Этого они не дождутся.

Оно и без слов ясно, что сдаваться население Мошниково не собирается. Пускай от всей деревни остался только один дом да полуразрушенный колхозный сарай, но дом серьёзный, поставленный с любовью на долгие годы, при доме банька, напротив колодец, и огород в порядке, и всё как надо. В таком доме только бы жить да жить большой дружной семьёй, рядом с добрыми соседями, дальними и ближними, с которыми вечером можно посидеть на лавочке.

Гриша разомлел в тепле и начал было клевать носом, но Юра, на правах старшего, не дал брату расслабиться.

— Вообще-то, нам пора, — сказал он, дохлёбывая чай. — До Найдёнки дорога, как, приличная?

— Не знаю, что и сказать. До Барыниной Горки — приличная, а там бобры речку перегородили, вброд придётся. Но тоже ещё ничего, вот только дороги уже нет. Объявился у нас пару лет тому какой-то арендатор. Дорогу перепахал, луг поковеркал да и бросил, ничего толком не сделав. Так что дороги больше нет. Но до Починка доедете, а там уж не знаю, давно не была. Говорят, заросло всё. В Починке уже лет сорок никто не живёт, с хрущёвских времён, вот и некому стало дорогу расчищать. Так что смотрите, может, в объезд, через Сидорове? Оно вернее.

— Вот уж ближний свет, через Сидорово! Там вёрст пятнадцать будет, а прямо — не больше пяти. Доедем как-нибудь, если волки не съедят.

— Ну, как знаете. Когда на Починок выедете, место там приметное и фундаменты от домов до сих пор видать, то дорогу примечайте. Направо тропка к Зеленихе, вы там уже бывали, второй раз — не надо. Прямо — на Алексеиху тропа, хоженая, заметная. А вам налево. Прежде хорошая дорога была, на телегах ездили, электричество вдоль дороги шло, а сейчас и не знаю. Но ежели заплутаете, то на любой вырубке выездную дорогу ищите, она всяко дело к людям выведет. А вырубок там много, Казённую ухожу так рубят — слёзно смотреть. Когда-то ельники были дремучие, рыжиков страсть сколько, а сейчас сплошные вырубки да завалы. Закона нет, хозяина настоящего нет, вот и гребут с леса, кто что может. Прежде на вырубках малина заводилась, земляника, а если место мокрое, то брусничник. Теперь ничего этого не встретишь, одна гниль: подрост поваленный кучами лежит. Когда Могилиху вырубали, я ходила ругаться. Самые мои грибные места были, а теперь — ни пройти, ни проехать. И зачем ходила — только ноги била зря. Начальства никакого, кто рубит — неизвестно. А с мужиками говорить и вовсе бесполезно. Я ему говорю, что же вы, изверги, делаете? Нарочно, что ли, лес вредите? А он отвечает: «Да, мол, нарочно. Если мы здесь не нагадим, никто нам больше лицензии на вырубку не даст».

— Это как это? — в голос спросили братья Неумалихины и Богородица.

— Вот и я удивилась. И знаете, что он мне ответил? У нас говорит, бригада: вальщик с помощником, сучкоруб, чикировщик, трелёвщик и два шофёра. За кубометр деловой древесины мы получаем пятьдесят рублей; дрова — не в счёт, разве что налево толкнуть. И вот с этих пятидесяти рублей нас ещё и штрафуют. Если за пределы делянки врубимся или дорогу неверно проложим, если пни выше положенного, за лапник, за подрост, за всё. В крайнем случае штраф может дорасти до сорока пяти рублей с кубометра. А мы, получается, за пятёрку работаем. Так вот, если сорока пяти рублей лесничество с нас не сдерёт, то в следующий раз мы хрен получим, а не лицензию. И жаловаться на них некому. За эти деньги лесничество должно загаженную делянку прибрать, пни выкорчевать и посадить молодняк. Должно-то должно, да не обязано. Дума наша думает, а закон о лесе придумать до сих пор не может. А раз нет закона, то можно и не делать ничего. Так лесное начальство штрафные денежки берёт да в карман себе кладёт. А лес тем временем пропадает.

Братья переглянулись, пожали плечами. Есть закон о лесе, нет закона о лесе, кто его разберёт? В городе, может, и есть, а в лесу лесного закона покуда нет. Закон тайга, а хозяина не видать, хоть глаза прогляди.

Попрощались с Татьяной Ивановной, поблагодарили за хлеб, за соль, за чай да за сладкую смокву и поехали по указанной дорожке искать затерянную деревушку Найдёнку.

* * *

Говорят, если долго не ходить на кладбище, не навещать умерших родственников, то покойник обидится. И будешь потом кружить по знакомому, как пять пальцев, месту, но нужную могилку не увидишь, хоть сто раз мимо пройди. И по всему видать, что относится сказанное не только к покойникам и кладбищам, но и к живым местам и людям. Кажется, всё кругом Найдёнки избегано, всякий куст знаком, самые ноги обязаны помнить дорожку от снесённого хутора Починок к родной деревне, а вот поди ж ты, опять свернули не туда и заехали в такие дебри, где без катка и топора шагу не ступишь.

На бывшем хуторе уже и фундаменты заплыли, и означался он только небывалым для новгородских мест тополёвым лесом. Когда-то тополя перед домами росли, саженые, и, когда не стало человека, попёр молодой тополяник, заглушив родные древесные породы. Такой уж на Починке оказался микроклимат, не по-нашему южный. Тополя, несмотря на июльскую пору, были облеплены паутиной и казались запаршивевшими, как всегда бывает с чужаками, пришедшимися не ко двору. Злая жгучая крапива вздымалась на полтора метра, заглядывая в кабину и стараясь уязвить даже стальные обода катка. Ни дороги, ни тропки, лишь какое-то брошенное железо догнивает средь зарослей. Больное место, неуютное, как и все места, где жил в былые времена человек, но повывелся.

Биологи утверждают, что виды, некогда домашние, но одичавшие, повторному одомашниванию не поддаются. Хранится в генах память о прошлом предательстве, и зверь — собака динго, ласка, мустанг — ненавидит человека всей своей одичалой душой. То же и земля: раз обратившись в пустошь, она уже не принимает человека, которого прежде кормила, и сто потов нужно пролить, чтобы заслужить её прощение.

Каток ворочался в зарослях, словно мастодонт в асфальтовой яме. Вот только стальной зверь изначально был асфальту сродни и сгинуть не мог. Но Юра понимал, ещё немного — и машина начнёт ломать деревья, прокладывая среди джунглеватой чащобы просеку наподобие выездных дорог, по каким варварские рубщики утягивали награбленное. Гриша попытался было пройти пешком, чтобы сыскать знакомое место, а потом уже выкричать туда товарищей с машиной, но завяз в подвернувшейся ляге, где дягиль и чистотел вымахали метр над кепкой, так что будущего чемпиона самого пришлось выкрикивать на сухое.

— Не было тут такого! — в сотый раз повторял Юрий. — Дорога была, столбы телеграфные. Я на них забирался, а Гришка не мог. А я наверху сижу у самой перекладины и дразнюсь: «Расти, расти, спортсменом станешь!»

— Не помню, — хмуро отвечал спортсмен Гриша. — Дорогу помню, маслят вдоль неё собирали... столбы помню, а тебя на столбе — не помню.

— Столбы и сейчас есть, — прекратил давний спор Богородица. — Вон, один стоит.

В самой чащобе, где, казалось, вовек не ступала нога человека, стоял покосившийся телеграфный столб. Он бы давно упал, но бетонное основание не поддавалось гнили, а деревья, давно уже не тополя, а привычные берёзы, ольшины и черёмухи, обступили его так плотно и держали провисшие провода так цепко, что падать было некуда. Даже если бы столб перегнил пополам, он остался бы висеть на ржавом проводе и висел так, покуда милосердная ржавчина не переела бы стальную струну.

— Откуда он здесь? — возмутился Юрий. — Столбы вдоль дороги стояли, а тут... — он пнул толстенный ствол засохшей ольхи. — Не могла же эта дура вырасти, засохнуть и сгнить за то время, что тут людей не было!

— Значит, могла, — возразил Богородица. — Или это какая-то другая линия.

— Не было другой! Одна тут линия — от Зеленихи к Починку, а там и к Найдёнке!

Он замолк, вспомнив эти же столбы вдоль Зеленихи, их скорбный ряд, уходящий в лесное непролазье. Могло, ох как могло всё зарасти, так что и зацепки не останется для любознательного следопыта. А в душе эхом отзвучал другой ряд: названия мёртвых деревень и в конце родная Найдёнка. Где, скажите на милость, её теперь искать?

Деревня Найдёнка была признана бесперспективной и снесена ещё в пятидесятые годы. То, что автор волей своей воскресил её — самая большая фантастика этой правдивой повести.

— Пойдём вдоль провода? — предложил Гриша.

— Не пойдём, а поедем! — решительно объявил Юрий, поднял капот катка, с помощью проволочной петли закрепил направляющую автоматического хода на ржавом проводе и решительно врубил форсаж.

Проехали ровно три метра. Дальше провод оказался завязан двойным узлом, и хотя каток попытался встать на крышу, но повторить фигуру высшего пилотажа не смог. К тому же выяснилось, что дальше провод оборван, и другого конца найти не удалось. Не нашли и второго столба, словно и впрямь явился злобный шутник, вкопал посреди леса бетонную балку, пасынком прикрутил к ней просмолённый столб, подвесил на крюках двадцать метров проржавевшей проволоки и ушёл, посмеиваясь над простаками, которые станут ломать головы, откуда это хозяйство в лесу объявилось.

— Едем по солнцу! — принял решение Юрий. — Найдёнка отсюда на запад. И вообще, должны же мы выехать хоть куда-то! Здесь не Сибирь, в конце концов!

— Едем по солнцу, — согласился младший брат, пытаясь рассмотреть хоть что-то сквозь переплетение веток. Небо удавалось увидеть малыми фрагментами, и солнца на них не наблюдалось. Напротив, собирались тучи, готовые оплакать печальную судьбу экспедиции.

Юрий вернулся за руль, стёр со злого лица налипшую паутину и спросил Богородицу, который единственный сохранял спокойствие:

— И куда нам теперь ехать?

— Домой, — безмятежно ответил тот. — К маме, в Найдёнку.

Юрий повернул руль, мотор взревел, и каток, оставляя после себя широкую просеку, рванул в заросли неподатливого ивняка.

— Просвет, — подсказал Гриша, показывая направо. — Может, дорога?

Юра кивнул и свернул направо, уже без истерики и ломки дикорастущей природы.

Направо оказалась вырубка, одна из тех, о которых рассказывала Татьяна Ивановна. Кучи гнилых стволов, некондиционные хлысты, горы веток, валяющихся там, где отсёк их топор сучкоруба. С того момента, как рукотворную поляну покинул везделомный трелёвочный трактор, одни только прыгучие ящерицы осмеливались выходить на бывшую делянку. Остальные понимали: здесь сломит ногу не только чёрт, но и всякий, имеющий ноги. Говорят, в тайге после верхового пожара образуются такие же непроходимые завалы. Так то — пожар, природное бедствие, а то — человек, тот самый, что проходит как хозяин необъятной родины своей. Одно беда — прохаживаться как хозяева мы научились, а быть хозяевами покуда нет. Хозяйчиков много, а хозяев что-то не видать.

Каток сразу грузно осел и попёр, вдавливая полуистлевшую труху в тёмную, сочащуюся водой землю. И не дело так поступать, а всё почище на делянке будет. Прокатав чуть не всю вырубку, Юра нашёл выездную дорогу. Две налитые водой колеи уводили туда, где, по словам всезнающей Татьяны Ивановны, должны быть какие-никакие, но люди. В особо топких местах колею загачивали стволы, спиленные здесь же, далеко за пределами делянки. По всему было видно, что неведомые лесорубы на совесть отрабатывали сорокапятирублёвый штраф.

Проехали совсем немного, когда поперёк пути явилось чудо минувшего, двадцатого века. Путешественники повысовывались из кабины, задрав головы и придерживая руками шапки. В первую секунду даже захотелось запеть индустриально-ностальгически: «А в тайге горизонты синие, ЛЭП-500 не простая линия», но в следующий момент песня колом стала в горле. Конечно, это была не ЛЭП-500, но всё же стройные бетонные опоры возносились на двадцатиметровую высоту, красиво и свободно шагая через невысокий болотистый лес. Вот только звенящие нити проводов... «Срезаны и в металлолом сданы», — вспомнили все разом. Без проводов раздетые опоры казались сиротами, заблудившимися в лесу. Этакие огромные Мальчики-с-пальчик, отданные людоеду по имени Разруха. Горделивое чудо двадцатого века обернулось ещё и воровским чудом века двадцать первого.

— Вот куда мы попали!.. — сказал Гриша. — Это линия Гусево — Гуськи. Её в середине восьмидесятых ставили вместо той, заросшей. Едем вдоль опор; если приличная тропа поперёк встретится, то свернём, а если нет, то выдеремся либо назад к Мошникову, либо к Быкову. У Быкова дорога езженая, на Эваново автобус ходит дважды в неделю. Там доберёмся, конец недальний.

— Так в какую сторону сворачивать? — Юру этот вопрос волновал всего сильнее, поскольку ни в одну из сторон тропы не наблюдалось, да и просека вдоль линии заросла преизрядно.

— А хрен его знает, — ответил культурный брат.

— Хрена здесь, нет, спросить не у кого, — постно заметил Богородица. — Хрен в деревнях растёт, за огородами. Я прежде его копал для заготконторы.

— Эх, где наша не пропадала! — выдохнул Юра, круто сворачивая направо. Вроде бы туда уводила почти уже не видимая выездная колея.

Расчёт оказался верен, колея обозначилась вновь, по сторонам объявились новые вырубки, посвежее, но тоже загаженные на все сорок пять рублей. Молодняк, покорёженный гусеницами трелёвщика, дровяные хлысты, брошенные внахлёст: не с руки вывозить весь этот хлам, прогон лесовоза дороже станет. А там и штабель деловой древесины объявился. Не успели вывезти за рабочий день, а потом ради двух десятков еловых стволов новый договор решили не заключать. Так и лежат кондиционные стволы под редким дождиком, и уже рябинка, извернувшись, проросла сквозь штабель.

Жили были ёлки, сто лет росли — земле и людям на радость. Потом люди превратили ёлки в деловую древесину, но дела ей не нашлось, и стал вместо мрачно-красивого елового бора пожароопасный материал. Есть и такой термин в богатом русском языке. И если смотреть отсюда, с самого низу, от гниющих штабелей и раздетых опор, то рождается в повреждённой душе лозунг: «Лесоповал минус электрификация всей страны — беспросветное будущее русского народа?..» И хорошо, что уныние согнуло в дугу восклицательный знак в конце фразы, обратив его в знак вопросительный. Хотя бы в унынии будем черпать надежду.

Потом недорубленный лес по сторонам просеки стал повыше, так что светлые опоры уже не воспаряли над кронами, а терялись среди них. Просека зарастала всё гуще, колея куда-то пропала, и вот уже вновь каток беспомощно бултыхается среди березняков, перемежающихся ивой и черёмухой.

А красиво в здешних местах в мае месяце, пока сорная трава не успела вымахать в рост человека, корявые чёрные черёмухи огрузнели душистым цветом и окрестности гремят соловьями, вхолостую расточающими любовный жар! Вот только некому, замирая, слушать соловьиную трель — одни лоси, кабаны да медведица с медвежатами бродят на месте бывших деревень. Медвежата дуреют от воли и солнца, принимаются лазать по деревьям, ломают молодые осинки и берёзы, уподобляясь в этом человеку.

— Ничего не понимаю! — в сотый раз чуть не плача повторил Юра. — Куда тут ехать, скажите на милость?

Заросли справа, заросли слева, заросли впереди и такие же нетронутые заросли позади катка.

— Вон вроде просвет виднеется, — указал брат Гриша.

— Этих просветов уже было без просвету! — проворчал старший брат, но послушно направил машину, куда указано.

Старая канава, копанная неведомо кем и незнамо ради чего. Цеплючий ракитник завоевал скаты, не давая места деревьям покрупнее. И посреди самой густотени стоит вросший в зелень комбайн. Даже название «Нива» ещё можно прочесть на ржавом боку. Никакому Тарковскому не приснится этакий кадр. Видать, когда растаскивали колхоз, ушлый механизатор загнал комбайн в лес, припрятав до лучших времён, но поскольку лучших времён не дождались, то так и остался комбайн в чужой стихии, врос в чащобу и поражает воображение заблудшего путника. А может, и не ждал хапуга никаких лучших времён, а просто поснимал, что есть на агрегате цветных металлов, сдал в приёмку и выпил за упокой страны лишнюю пол-литру палёной ацетоновки.

Каток печально загудел, приветствуя погибшего собрата.

— Эк его... — пробормотал Юра, разглядывая затащенную в лес «Ниву». Очень уж нелепо смотрелась полевая машина в непролазном лесу.

— Я вот думаю, — проговорил Гриша, — не могли его далеко от дороги угнать, проходимость не та. Пошукать бы, может, дорога рядом...

— В наше время что угодно могут угнать куда угодно, — возразил Юра.

Каток двинулся было вперёд, но, не пройдя десяти метров, остановился.

— Ты глянь, — сказал Неумалихин-старший. — И впрямь дорога.

— Где? — Неумалихин-младший ничего не видел.

— Да вон, погляди, осеки виднеются, а там и дорога. Грунтовая, катаная, хоть на такси езжай.

Раздвинув сплетение особо густого лозняка, каток выбрался на открытое место. Перед ними был луг, огороженный жердяными осеками, направо плотная грунтовка, а прямо на горушке стояла деревня. Большинство домов прятались за пригорком, так что видны были лишь коньки крыш, но один стоял на самом виду, глядя на лес во все свои три окна. Жилой дом, незаколоченный, обшитый вагонкой, с крытым двором и дровяным сараем. Когда-то поверх вагонки он был выкрашен масляной краской в яркие весёлые тона, но со временем краска облупилась, потемнела и приобрела дикий оттенок.

— Куда же это нас занесло? — недоумённо спросил Гриша. — Слушай, ведь это никак Эваново. Наверное, это дяди Мити Храброва крашеный дом...

— Дуро ты, Гриха, дурищо! — хрипло произнёс Юра, тоже почему-то заговоривший с простонародными интонациями, какие ещё в ушкуйной речи слыхать было. — Какое же это Эваново? Ты, Гриха, родины своей не узнал. Это же наша Найдёнка, это мамин крашеный дом!

Богородица, спрыгнув на землю, принялся было вытаскивать из осеков жердины, открывать проезд тяжеловесному катку, но братья уже поднырнули под жердь, путаясь в перестоялой, некошеной траве, побежали к дому. Каток стоял, урчал дизелем на малых оборотах, устало вздрагивал вальцами. Довёз-таки обормотов, теперь можно отдыхать.

Богородица вернулся в кабину, откинул сиденье, улёгся, глядя в железный потолок. Полежал чуток, потом поднялся, не находя себе места. Стрёмно было на душе.

Тучи, недавно обложившие небо, разошлись, солнце опускалось к пригорку. Давно, казалось бы, выезжали из Мошниково, а уже вечереет. Целый день по лесу плутали и всё-таки выехали до места.

— Ну, у них там дела, — произнёс Богородица вслух. — Видать, песню народную сегодня мне одному петь.

Месяц над нашею крышею светит, Вечер стоит у двора, Маленьким птичкам и маленьким детям Спать наступила пора...

— Эй, Манёк! — послышался от деревни Юрин голос. — Что ты там мнёшься? Давай в дом! Каток я потом подгоню.

— Иду! — отвечал Богородица. — Вот только песню допою.

Утром проснёшься, и ясное солнце Снова взойдёт над тобой. Спи, мой воробышек, спи, мой сыночек, Спи, мой звоночек родной!

ГЛАВА 9

ПОД КРЫШЕЙ ДОМА

Если дорог тебе твой дом.

Константин Симонов

Бывает, проснётся человек в своей постели, в собственной квартире и некоторое время не может понять, где он, что с ним, как его сюда занесло. Кругом густая тьма, ни звука, потеряно представление о месте, времени, самом себе. Даже чувство ориентации своего тела потеряно, не понимаешь, где находится голова относительно собственных ног. Жуткое чувство, сродни смертной судороге. Должно быть, так ненадолго просыпается от летаргии заживо погребённый. Чтобы избавиться от подобной напасти, люди придумывают всевозможные ночники, лампадки, светящиеся циферблаты часов. Не важно, что они не рассеивают ночной тьмы, они разгоняют мрак душевный.

Ощущение это известно многим, является оно исключительно дома, а не в дороге, где человек всегда настороже и, просыпаясь, отлично помнит, как ложился спать. И удивительным образом никогда ночной мрак не леденит душу в доме материнском. Здесь человека верней всякой лампадки охранит мамина забота. Пусть ночь и мама спит, а забота — бодрствует.

Юра проснулся задолго до рассвета, лежал, глядя в тёплую темноту, безошибочно определяя ещё не просветлевшие контуры горницы. Не видя глазами, умом осязал, где что стоит. Попробовал бы вот так в городе повспоминать — чёрта с два получилось бы. А приехал — и словно не уезжал никуда, в памяти немедленно ожили все самые незначительные мелочи.

За последние годы дом ничуть не изменился, разве что постарел, как и сама мама. Но всё осталось цело, словно опущенное «про запас» в озеро безвременья. Чугунный умывальник «уточка», из которого ещё прапрадед умывался, висит на железной цепочке, только вместо сгнившего ушата подставлено старое эмалированное ведро. Вдоль печки — карзина, такая широкая, что всякому ясно, детей тут можно учить до самой старости, разве что дылда Гришка поперёк карзины не уляжется, а кто росточком пониже, так вполне. И, конечно, сама печь, сидящая посреди избы словно королева. Наверх ведёт лесенка, не приставная, а со ступеньками из толстой половой доски, чтобы старикам было удобно забираться. На этой печке зимами спали валетом Юра с Гришей. Бывало, раздерутся, принявшись пинаться ногами, так мать строжит: «Опять печку размежевать не можете? Сейчас вниз пойдёте, один на диван, второй на кровать!» После таких слов мигом баловство прекращалось. Спать на печке тепло и укромно, даже если вся изба выстыла, за печной трубой теплынь сохраняется. Утром Юра вскочит босиком по малой нужде, так холод ноги обжигает. Добежишь к поганому ведру и скорей назад, на печку. Только у мамы долго не залежишься, стянет одеяло да ещё споёт: «Дети, в школу собирайтесь, петушок пропел давно!»

И сейчас, в полной темноте, которая уже приходит в июльские ночи, вдрут ясно вспомнилось, что там, за трубой, где из экономии не клеили обоев, стена покрыта старой газетой. «Новгородская правда» за девятнадцатое марта 1947 года. Юра читать был не любитель и школьную программу старался как-нибудь стороной обойти, а тут с фонариком десятки раз перечитывал статью: «Быстро и высококачественно завершить ремонт тракторов», сообщение ТАСС: «Приём И.В.Сталиным г-на Бидо», разглядывал обрывок нечёткой фотографии, где был виден дядечка в ушанке, а что он делает, оставалось только догадываться. Кусочек подписи сообщал, что перед читателем «лесоруб-лучкист Ра...», а строкой ниже говорилось, что он «выполняет норму...». Мать часто жаловалась на неподъёмные нормы колхозной работы, так что Юра с уважением глядел на фото лесоруба-лучкиста. А по поводу Бидо порой недоумевал, зачем Сталину понадобилось принимать французского министра, если даже в газете его называют так неприлично. И самым оскорбительным ругательством у малолетнего Юрки было: «Говна бидон».

Юра не только сталинских, но и хрущёвских времён не застал, родившись в самую пору брежневского застоя, а вот пиетет перед вождём в его душе жил. В деревне вообще представления меняются медленнее, и хотя даже мама сталинские годы зацепила самым краешком, но имя это произносилось с боязнью и тридцать лет спустя после смерти вождя. Страх был, но и авторитет такой, что Сталину верили больше, чем собственным глазам. «Я читал у Ленина, я читал у Сталина», — только повзрослев, Юра начал петь эти строчки с ухмылкой, а прежде так очень даже всерьёз пел, хотя Сталина и не читал. Так, верил на слово.

Постепенно в избе просветлело, сначала обозначились прямоугольники окон, затем серый свет пополз по углам. На улице небо уже вовсю алело утренним румянцем, обещая погожий день. Юра поднялся, вышел из дома, помылся дождевой водой из старого банного котла, стряхивая с пальцев холодные капли, вернулся в избу. В сенях увидал маму, которая заподнималась вместе с Юрой и теперь шла обряжаться по хозяйству. Из щепного шкафа доставала хранящийся там подойник и банки для молока. В деревне только у мамы корова осталась, остальные жительницы устарели коров держать и теперь ходят с литровыми баночками к маме за молоком. А случись что с единственной коровой — как жить будут?

— Помочь? — спросил Юра.

— Сама управлюсь, — мама закрыла шкафчик на щеколду, пошла в хлев.

Удивительная вещь — щепной шкаф! Служит он в деревне заместо холодильника. Вроде бы ничего в нём особого нет: этакая плетённая из тонкой лучины корзина в рост человека. Каркас, конечно, из планок, а стенки лучинные. Сбоку дверца, тоже плетёная. Вот и вся хитрость, но почему-то молоко в таком шкафчике не киснет даже во время грозы.