— Послушайте-ка вот здесь! Переведя скорость на семьдесят восемь оборотов, он опустил иглу на пластинку, а диск при этом запустил в противоположную сторону. То, что в результате прозвучало из динамиков, было похоже на что-то вроде: Даадииистаааарбааа.

— Вы слышали это? Слышали? Глаза преподобного торжествующе блестели; только что он разгадал великую тайну музыки.

— “Дьявол спрятался в моем саду! ” Вот что они поют: “Дьявол спрятался в моем саду! ” Это звучит так отчетливо, что нет никаких сомнений! Они поют песнь во славу Сатаны, им все равно, чьи души после этого будут гореть в геенне огненной и кто из их юных слушателей попадет в Ад! Эта песня звучит из всех приемников по всей стране уже несколько месяцев! Может быть, и сию минуту кто-нибудь ее слушает! Наши дети слушают эту песню дни напролет, не сознавая, что творится с ними, и не узнают ничего до тех пор, пока не станет слишком поздно! Поздно поворачивать назад! К тому времени дьявол целиком поглотит их души!

— Кажется, примерно то же самое в свое время говорили про чарльстон, — заметил отец маме; я едва расслышал его за громоподобным хором восторженных аминь! Так уж устроен мир — люди всегда хотят верить в лучшее, но в любой момент готовы поверить самому плохому. По-моему, если твой слух устроен так, что слышит только то, что желает услышать, можно взять любую песню, самую невинную, и найти между ее строк послание дьявола. Песни, в которых говорится о нашем мире и о людях, живущих в нем, — о людях, даже самые лучшие из которых отягощены страхами и сомнениями, — в особенности подвержены критике и слабы перед ней, потому что правда о себе — это то, что всегда тяжело слышать. Я спокойно сидел на стуле и слушал, как преподобный кричит и заходится в ярости. Я видел, каким багровым стало его налитое кровью лицо, как горели его глаза и как брызгала слюна изо рта. Он боялся, это было ясно видно, и своими испуганными воплями разжигал в своих слушателях едва тлевшие уголья страха. Он еще несколько раз ставил иглу на пластинку и проиграл три или четыре отрывка песни задом наперед, извлекая на свет то, что мне казалось полной неразберихой, а ему — посланием Сатаны. Я подумал, будь на то его воля, преподобный проводил бы у проигрывателя дни и недели. Он бы запилил пластинку вдоль и поперек, отыскивая сомнительные кусочки и расшифровывая их смысл, которого там нет и никогда не было. И еще я подумал, что преподобному больше всего на свете хотелось не защищать, а вести людей за собой. В последней области он более всего преуспел; вскоре почти весь зал по его указке выкрикивал “Аминь! ”. Это очень напоминало крики болельщиков высшей лиги “Адам-Вэлли”, которые подбадривают своего игрока, рвущегося к месту броска. Отец покачивал головой, сидя со скрещенными на груди руками, а мама, как мне казалось, вообще не понимала причины этого переполоха. Вдруг преподобный, у которого пот капал с подбородка, а глаза были совершенно дикими, заорал:

— А теперь, братья и сестры, настала пора дьяволу появиться перед нами! Пускай потанцует под собственную дудку, верно? Откинув дверцу деревянного ящика, он вытащил из него кого-то живого, дергавшегося и вырывавшегося. “Бич Бойз” продолжали петь — и преподобный, схватив конец поводка, заставил существо на другом его конце отчаянно прыгать и дергаться под музыку как сумасшедшее. Это была маленькая обезьянка, макака, с неуклюже болтавшимися длинными лапами, изогнутым хвостом и сморщенным злым лицом. Она гримасничала и скалила острые зубы каждый раз, когда преподобный мучитель дергал поводок то в одну, то в другую сторону.

— Танцуй же для нас, Люцифер! — кричал преподобный, заставляя обезьянку выделывать всякие штуки, глас его перекрывал музыку ансамбля, зовущего в Калифорнию. — Пляши под свою музыку! Люцифер, который перед тем, как его выпустили на сцену, просидел в своей коробке бог знает сколько, был не слишком настроен на забавы и всякие игры. Обезьянка шипела и подпрыгивала в воздух, ее хвост метался, будто злобная серая плетка, но преподобный все не унимался и орал:

— Пляши, Люцифер! Пляши, потому что я повелеваю тебе плясать! — И таскал обезьянку из одного угла импровизированной сцены в другой. Некоторым очень понравилось зрелище: они поднялись на ноги, хлопали в ладоши и свистели, стоя между рядами. Какая-то толстуха с животом величиной с диванную подушку, стоя на своих здоровенных ногах-тумбах, раскачивалась из стороны в сторону, рыдала и выла, взывая к Господу словно потерявшийся щенок.

— Пляши, Люцифер! — кричал преподобный. Он вошел в раж, и я боялся за обезьянку, потому что, казалось, Блессет вот-вот начнет крутить ее на поводке у себя над головой, словно брелок — кроличью лапку на цепочке. Мужчина, стоявший в ряду прямо перед нами, раскинул руки и принялся выкрикивать что-то вроде “Господи, помилуй нас” и “Пошли гром на головы грешников”, и вес такое прочес. Я смотрел на его коричневую от загара шею и искал на ней крестообразную отметину инопланетян, потому что знал, что без нее тут явно не обошлось. Свободная баптистская церковь превратилась в сумасшедший дом. Взяв маму за руку, отец сказал ей:

— Нам лучше уйти отсюда, пока не поздно! Люди вокруг хлопали в ладоши и прыгали на месте, заходясь в экстазе, немало поражая меня, потому что я был уверен, что баптистам не разрешается плясать. Преподобный Блессет еще раз сильно встряхнул обезьянку.

— Пляши, Люцифер! — приказал он под грохот моей любимой песни. — Покажи нам свое истинное лицо! И тогда, неожиданно для всех, Люцифер решил наконец пополнить то, что его так долго просили. Испустив пронзительный крик, макака, которая уже не могла больше переносить тычки и рывки, одним высоким прыжком оказалась у преподобного на голове. Длинные гибкие лапы макаки цепко ухватились за лицо и волосы преподобного, и Блессет вскрикнул от ужаса и изумления, когда маленькие, но острые обезьяньи клыки впились в его ухо. Одновременно с этим Люцифер изверг содержимое своего кишечника, коричневое и едкое, как соус “Броско”, прямо на белый костюм преподобного. Это зрелище мгновенно охладило праведный гнев во всех разгоряченных головах; на несколько секунд наступила полная тишина. Шатаясь, Блессет начал метаться по сцене: он пытался оторвать от своей головы макаку, которая безостановочно поливала одежду преподобного отвратительными коричневыми потоками. Женщина с огромным трясущимся брюхом пронзительно завизжала. Несколько мужчин из передних рядов бросились на помощь преподобному, ухо которого было почти полностью изжевано. Как только добровольцы приблизились к преподобному, обезьяна повернулась и злобно глянула на людей, готовившихся ее схватить; при этом из ее окровавленной пасти свисал кусок уха Блессета. Вереща по-обезьяньи и бормоча проклятия на неразборчивом языке, Люцифер наконец отпустил Блессета и по головам прихожан бросился наутек, уворачиваясь от рук и поливая остатками своего “Броско”. Не желая опозорить данное ему прозвище, макака скакала с головы на голову, тут вырывая клок волос, тут хватая человека за ухо, там пачкая одежду мерзкой коричневой жижей. Не знаю, чем преподобный накормил Люцифера, но пища эта явно не пошла макаке впрок. Люцифер бросился в нашу сторону; мама закричала от страха, а отец едва успел уклониться и присесть. По счастью, коричневые струи нас миновали. Уцепившись за люстру, Люцифер перелетел через последний ряд и приземлился на голубую шляпу какой-то женщины, удобрив ее цветы неподобающим образом. Потом он бросился дальше; замелькали лапы и хвост-плеть, защелкали зубы, и вновь послышались пронзительные крики. Запах гнилых бананов был настолько силен, что от него впору было потерять сознание. Один из храбрых солдат Христовых попытался схватить поводок, но отшатнулся, получив заряд коричневой жижи прямо в лицо. После этого Люцифер запустил зубы в длинный нос какой-то женщины, вырвал клок волос у стоявшего рядом с ней рыжего мальчика и принялся скакать со стула на стул, словно маленькая уродливая версия Фреда Астора.

— Ловите его! — кричал со сцены преподобный Блессет, держась за остатки откушенного уха. — Ловите это исчадие Сатаны! Кому-то удалось схватить Люцифера, но рука поймавшего мгновенно разжалась и отдернулась с кровоточащими отметинами на запястье. Макака была шустра, как само порождение Ада. Присутствовавшие и не думали ловить Люцифера, потому что были заняты тем, что уклонялись и прятались от его испражнений и острых зубов и когтей. Я сидел на корточках между стульями, мама и отец стояли, прижавшись к стене. Преподобный Блессет наконец-то заметил открытую дверь.

— Дверь! Закройте кто-нибудь дверь! Не выпускайте его! Идея была хороша, вот только для ее реализации было уже слишком поздно. Люцифер несся прямо к двери, его глаза-бусины блестели от удовольствия. Проносясь мимо стен, он оставлял на них свои автографы.

— Остановите его! — орал преподобный, но Люцифер был ловчее ловкого: он танцевал по головам мужчин и бросался ласточкой с женских шляп. Наконец, он с победным воплем вылетел сквозь дверь на вольный воздух, в опускавшиеся сумерки. Несколько человек бросились в погоню. Остальные вздохнули с облегчением, хоть воздух был не слишком пригоден для дыхания. Отец помог маме подняться на ноги, а потом, с помощью двух других мужчин, поднял и усадил на стул тучную леди, которая потеряла сознание в самый напряженный момент и рухнула на пол, как подрубленное дерево.

— Все сохраняйте спокойствие! — нетвердым голосом возвестил преподобный. — Опасность миновала, все сохраняйте спокойствие! Опасность миновала! Я был поражен самообладанием Блессета, потому что говорить такое, когда у тебя наполовину отъедено ухо и весь костюм перепачкан обезьяньим дерьмом, не так-то просто. Греховодная песня, ради которой мы собрались, была забыта. После случившегося “Бич Бойз” казались совершенно незначительным предметом. Постепенно народ начал приходить в себя. На смену потрясению пришел гнев. Кто-то закричал преподобному, что это он виноват в том, что обезьянка сорвалась с поводка, а кто-то другой добавил, что первым же делом с утра он пришлет в Свободную баптистскую церковь счет за чистку костюма. Женщина с укушенным носом кричала, что она подаст на Блессета в суд. Негодующие голоса слились в один мощный хор; я увидел, как опустились плечи преподобного, как он будто уменьшился ростом и съежился, словно вместе с дурным воздухом из него ушла вся сила. Он стал смущенным и жалким, точно таким же, как и все остальные. Мужчины, погнавшиеся за Люцифером на улицу, вернулись, обливаясь потом и тяжело дыша. По их словам, обезьянка забралась на дерево и исчезла. Может быть, ее удастся изловить завтра, с восходом солнца, когда станет светлее. Может быть, тогда удастся загнать макаку в сеть. Теперь не Люцифер пытался изловить людей в свои сети, а люди ловили сетью Люцифера. Подобный обмен ролями показался мне одновременно и интригующим, и смешным, но тут в мои мысли ворвался голос отца:

— Они хотят его поймать — напрасно надеются. Преподобный Блессет опустился на пол и уселся прямо на сцене. Пока его паства покидала церковь, он так и сидел в своем перепачканном и отвратительно пахшем костюме и смотрел на свои руки. На проигрывателе продолжал крутиться диск, и из динамика доносились размеренные щелчки: “Щелк, щелк, щелк…” Вечер выдался очень жарким и влажным. Мы катили домой по пустынным полутемным улицам. Тишину нарушала только мерная симфония насекомых, трещавших в деревьях и кустах. Меня все время не покидало ощущение, что из ветвей за нами следит Люцифер. Теперь, когда он наконец получил свободу, никакая на свете сила не могла загнать его обратно в деревянный ящик. Один раз мне показалось, будто я снова слышу запах пылающего креста, дым от которого вился над крышами домов. Но я, наверное, ошибался — должно быть, кто-то просто жарил сосиски на жаровне в своем саду.

Глава 6

Мама Немо и неделя с дедушкой Джейбердом

Лето, как и все прошлые и будущие, катилось под уклон. Преподобный Блессет попытался продолжить священный поход против “Бич Бойз”, но не преуспел в этом. Он организовал лишь около полудюжины писем в “Журнал” от читателей с требованием запретить трансляцию песни по радио. Пар из машины преподобного оказался выпущенным. Возможно, причиной были длинные и ленивые июльские дни; может быть, внимание было привлечено к тайне горящего креста перед домом Леди; или, может быть, люди наконец специально сами послушали знаменитую песню и составили о ней собственное мнение. Так или иначе, жители Зефира поняли, что склочная кампания, затеянная преподобным, не имела под собой ничего серьезнее истерических и надуманных обвинений Все закончилось и вовсе неловко: мэр Своуп неожиданно нанес визит в Свободную церковь и потребовал от Блессста прекратить пугать людей демонами, которых не существует нигде, кроме как в голове преподобного. Что касается Люцифера, то его видели после этого очень многие — он скакал по ветвям деревьев то тут, то там. Банановый торт, остывавший на окошке Сони и Катарины Гласс, непонятным образом оказался разоренным. Раньше я бы сказал, что без Брэнлинов тут не обошлось, но последние недели Брэнлины залегли на дно и вели себя очень тихо. В то же время, с другой стороны, область обитания Люцифера находилась от земли на больших высотах. Ему ни к чему было вести себя тихо. Несколько человек из пожарной команды и добровольцев под командованием шефа Марчетте предприняли попытку изловить Люцифера в сеть, но все, чем увенчались их старания, — это фонтан обезьяньего кала, обильно украсивший их одежду. Люцифер имел верный глаз спереди и отличный напор сзади. Посмеиваясь над незадачливыми ловцами, отец сказал, что это самый лучший из известных ему способов самозащиты, но мама заметила, что от одной мысли о бегающей по городу обезьяне ей становится дурно. В течение дня Люцифер особенно не высовывался, держался тихо, но с наступлением ночи приходила его пора. Его дикие крики из крон деревьев были способны поднять спящих даже на Поултер-хилл. Не раз и не два за ночь можно было услышать там треск ружейного выстрела: это означало, что кому-то наконец надоел шум и гам, поднятый Люцифером. В Люцифера стреляли раз двадцать, но не сумели даже задеть. Ему везло, он так и не поймал пулю. Результатом ночной пальбы был собачий лай, поднимавшийся на весь городок по меньшей мере на полчаса, после чего заснуть оказывалось вовсе невозможно. Не прошло и недели, как совет Зефира принял постановление, запрещавшее ружейную стрельбу в пределах города после восьми вечера. Вскоре Люцифер научился колотить палками в мусорные баки, причем особенно полюбил заниматься этим рано поутру, примерно между тремя и четырьмя часами. Он не притронулся к грозди отравленных бананов, которая была специально положена под куст мэром Своупом, и с презрением обходил любые ловушки. Он полюбил оставлять свои коричневые росписи на свежевымытых автомобилях; а в одно прекрасное утро, свалившись с дерева прямо на голову мистеру Геральду Гаррисону, он испугал его так, что выбил из уха нашего доблестного почтальона серную пробку. Потом мистер Гаррисон рассказал моему отцу, как все было: по его словам, он сидел на своем крыльце, покуривал сигарету в пластиковом мундштуке и баюкал свое подвязанное левое ухо, которое сутки как ужасно стреляло.

— Жалко, что при мне не было ружья, а то я бы его обязательно подстрелил, этого маленького ублюдка, — продолжил мистер Гаррисон. — Но он быстрый, чертенок, нужно отдать ему должное. Жахнул меня по макушке и был таков, только задница и мелькнула. Готов поклясться, что это самый шустрый зверек, которого я в жизни видел. Мистер Гаррисон улыбнулся и покачал головой.

— Что за времена настали: нельзя днем спокойно пройтись по улице, того и гляди тебе сверху на голову чертова макака свалится.

— Думаю, что недолго ему осталось гулять на свободе, уж очень он всем надоел, — подал голос отец.

— Не знаю, — задумчиво ответил мистер Гаррисон, пыхнув дымком и глядя, как голубое облачко тает в воздухе. — Знаешь, что я думаю, Том?

— Что?

— Эта чертова обезьяна не просто зверь, в ней сеть что-то еще. Что-то сидит в ней необычное, дьявольское, “от что я думаю.

— С чего ты взял?

— А вот с чего. Смотри: отчего эта обезьяна так и осталась жить в Зефире? Почему она не ушла устраивать переполох в Братон?

— Не знаю, — ответил отец. — Я об этом даже не думал.

— Я скажу тебе почему, — объяснил мистер Гаррисон. — Наверняка тут не обошлось без этой бабы.

— О ком ты говоришь, Геральд?

— Перестань, Том, ты же знаешь. — Мистер Гаррисон мотнул головой в сторону Братона. — Это она наслала на нас эту дрянь. Она, их королева.

— Ты имеешь в виду Леди?

— Точно. Ее самую. Сдается мне, что она наслала на нас какое-то проклятие, из-за того.., ну, в общем.., ты понимаешь.., из-за того, что недавно случилось.

— Из-за сожженного креста? — закончил отец.

— Угу. Мистер Гаррисон отодвинулся в тень, потому что солнце добралось до его коленей.

— Она устроила какой-нибудь ритуал, свое вуду-шмуду, вот что я думаю. И теперь никто не сможет изловить эту проклятую обезьяну, а это не правильно, тут точно дело нечисто, говорю тебе, Том. Прошлой ночью эта тварь орала у меня под окнами словно баньши. Линду Лу едва удар не хватил.

— В том, что обезьяна гуляет по городу, виноват один преподобный Блессет и никто другой, — напомнил отец мистеру Гаррисону. — Леди к этому отношения не имеет.

— Но ведь и в этом нельзя быть до конца уверенным, верно? — Мистер Гаррисон стряхнул пепел в траву и снова вернул мундштук в рот. — Мы ведь не знаем, какая сила ей подчиняется. Клянусь, Клан правильно взял ее на заметку. Нам здесь эта негритоска не нужна. Ни она, ни ее петиции.

— Я не желаю иметь ничего общего с Кланом, Геральд, — сказал отец. — И поджигать кресты я всегда считал ниже своего достоинства. По-моему, это удел трусов. Услышав это, мистер Гаррисон тихонько усмехнулся, из его полуоткрытого рта выскользнул клубочек дыма.

— Не знаю, есть ли вообще в Зефире Клан, — отозвался он. — Но кое о чем я недавно слышал.

— Например?

— Да.., просто всякие разговоры. У меня такая работа, что волей-неволей услышишь много всякой болтовни. Люди говорят, что ребята из Клана услыхали о том, что творится в нашем городке, и решили, что пора Леди предупредить. Потому что, Том, многим кажется, что пора ее выставить отсюда, пока она не устроила в Зефире свой порядок и не отправила тут все в тартарары.

— Леди живет здесь с незапамятных времен, и до сих пор ничего с Зефиром не случилось.

— До сих пор она помалкивала. А теперь в нее словно бес вселился — она обнаглела и качает права. Цветные и белые должны купаться в одном бассейне, только представь себе! Знаешь что. Том? По-моему, этот размазня мэр Своуп склонен пойти ей на уступки, того и гляди, позволит ей все, что она только потребует.

— Ну, — отозвался отец, — времена всегда меняются. Раньше или позже перемены неизбежны.

— Господи, Том! — пораженно воскликнул мистер Гаррисон. — Уж не заодно ли ты с ней? На чьей ты стороне?

— Я ни на чьей стороне, Гарольд. Единственное, что я хотел сказать: нам тут в Зефире не нужны ни овчарки, ни брандспойты, ни бомбы террористов. Дни Булла Коннора давно миновали. По мне, так я ничего не имею против того, что мир идет вперед, таков уж уклад вещей, и ничего тут не попишешь. Отец пожал плечами.

— Перед будущим мы бессильны, Геральд, оно придет и нас не спросит. Это исторический факт.

— Уверен, что ребята из Клана могут тут с тобой поспорить. У них совсем другая точка зрения.

— Может быть. Но их дни тоже сочтены. А ненависть всегда порождала только еще большую ненависть. Мистер Гаррисон несколько минут сидел молча. Его взгляд был устремлен на крыши Зефира, но что он пытался там увидеть, трудно было понять. Наконец он поднялся и, подхватив свой мешок с письмами, закинул его на плечо.

— Раньше ты мне казался разумным парнем. Том, — сказал он на прощание и двинулся к своему грузовику.

— Эй, Геральд! Погоди-ка минутку. Вернись, прошу тебя — крикнул вслед мистеру Гаррисону отец, но тот даже не обернулся. Отец и мистер Гаррисон учились в школе Адамс-Вэлли в одном классе, и хотя никогда не были близкими друзьями, вся их молодость прошла в одной компании. Отец рассказывал, что мистер Гаррисон играл полузащитником в футбольной команде “Адамс-Вэлли” и его имя, выбитое на серебряной табличке, висит теперь на стене почета школы.

— Эй, Большой Медведь! — снова позвал отец, вспомнив школьное прозвище мистера Гаррисона. Но мистер Гаррисон даже не оглянулся, только бросил окурок в решетку водостока, завел свой грузовичок и укатил. Время шло, и пришла пора моего дня рождения. Я устроил праздник и пригласил Джонни, Дэви Рэя и Бена на мороженое и мамин торт. Торт был с двенадцатью свечами. Пока мы угощались тортом в гостиной, отец положил наверху на мои стол подарки. Перед тем как настало время открывать подарки, Джонни пришлось уйти домой. Его все еще иногда мучили головные боли, и он принимал таблетки. Джонни подарил мне два отличных белых наконечника от стрел из своей коллекции. Дэви Рэй принес мне куклу Мумии Ревелля, а Бен подарил пакетик маленьких пластмассовых динозавров. В комнате меня ждало чудо: на моем письменном столе стояла пишущая машинка “Ройял”, серая как линкор, а в ее каретку был вставлен белоснежный лист бумаги. Эта машинка, очевидно, уже отпечатала немало миль. Часть клавиш была вытерта, на боку, прямо на краске, было выцарапано П.Б.З. Позже я узнал, что это значит “Публичная библиотека Зефира”: машинку приобрели на распродаже старого имущества. Буква “е” застревала, пробел часто не срабатывал. Но в тот вечер я сел за свой письменный стол, отодвинул в сторону жестянку с карандашами “Тэкондерога” и с колотящимся сердцем медленно напечатал собственное имя на листе бумаги. Так я вступил в эру высоких технологий. Довольно скоро я понял, что печатание на машинке — дело нелегкое. Мои пальцы оказались очень неловкими. Мне придется долго упражняться, чтобы добиться хотя бы небольших успехов. Тем я и занялся, просидев над машинкой до глубокой ночи, так долго, что маме три раза пришлось напоминать, что пора ложиться спать. КОРИ ДЖЭТ МЭКИНСОН. ДЭВИ РЕЙ КОЛАН. ДЖИММИ УИЛСОН. РЕБЕЛЬ. СТАРЫЙ МОСИС. ЛЕДИ. ГОРЯЩИЙ КРЕСТ. БРЕМКИНСЫ. ШЛЯПА С ЗЕЛЕНЫМ ПЕРОМ. ЗИФИР. ЗЭФИР. ЗЕФИР. Мне предстояло пройти очень и очень долгий путь к совершенству, но я уже чувствовал энергию героев вестернов, храбрых индейцев, солдат в бою, энергию легиона детективов и отряда монстров, которые шагали со мной плечом к плечу, изо всех сил стремясь появиться на свет и излиться на бумагу. Однажды днем, катаясь на Ракете среди мглы, поднимавшейся с асфальта после дождя, я внезапно обнаружил, что нахожусь у дома Немо Кюрлиса. Немо собственной персоной стоял на крыльце — подбрасывал бейсбольный мяч в воздух и ловко ловил его, когда тот падал вниз и находился едва ли не на уровне его груди. Остановившись, я поставил Ракету на подножку и предложил Немо немного покидать. На самом деле мне просто хотелось еще раз увидеть Немо в деле. Мальчик с совершенной рукой, какой бы хрупкой и слабой ни выглядела его рука, воистину был осенен десницей Господней. Довольно скоро я пристал к нему, чтобы он попал мячиком в дупло дуба, находившегося через улицу. Просьба была немедленно исполнена: Немо запулил мяч точно в требуемую цель, и когда тот три раза стукнул там о стенки, я едва не упал на колени, чтобы стать верным поклонником Немо, которого я был готов боготворить. Потом зазвенели колокольчики, открылась входная дверь — и на крыльце дома появилась мама Немо. Я заметил, как под стеклами очков глаза Немо мигнули, будто его внезапно ударили по макушке.

— Немо! — позвала его мама голосом, напомнившим мне зуд пилы или готовой ужалить осы. — Я, кажется, запретила тебе бросать мяч, разве не так? Я все видела через окно, молодой человек! Мама Немо сбежала по ступенькам крыльца и бросилась к нам как ураган. У нее были длинные темно-каштановые волосы, может быть, когда-то ее можно было назвать миловидной, но теперь в ее внешности и лице появилось что-то жесткое. У нее были пронзительные карие глаза с глубокими морщинками в углах, ее косметика “Пан Кейк” была вся в коричневых тонах. На ней были тугие черные велосипедные брюки и белая блузка с воротником в красных горошках, на руках — желтые резиновые перчатки. Помада на ее губах была такая красная, что я поразился, увидев рот такого цвета. Она совсем не напоминала домохозяйку.

— Подожди, вот отец узнает! — добавила она. “Узнает о чем? ” — удивился я. Ведь Немо ничего плохого не сделал, просто играл на улице около дома.

— Я не упаду, — слабым голосом отозвался Немо.

— Но ты можешь упасть! — резко бросила его мама. — Ты же знаешь, какие хрупкие у тебя кости! Если ты упадешь и сломаешь себе что-нибудь, что мы будем делать? Честное слово. Немо, иногда мне кажется, что у тебя не все в порядке с головой! Глаза мамы Немо обратились ко мне, их свет напомнил мне сияние тюремных прожекторов.

— А это кто такой?

— Это Кори. Мой друг — Друг Ага. Миссис Кюрлис осмотрела меня с головы до ног. По тому, как поджался ее рот и сморщился нос, мне показалось, что она приняла меня за прокаженного.

— Какой такой Кори?

— Мэкинсон, — ответил я ей.

— Твой отец покупает у нас рубашки?

— Нет, мэм.

— Друг. — Суровый взгляд миссис Кюрлис снова обратился к Немо. — Я просила тебя последить за собой и не перегреваться на солнце, разве нет. Немо? И я просила тебя не играть в мяч.

— Я не перегрелся, мама. Я прошто…

— Ты просто не слушаешься меня, вот и все, — оборвала Немо мама. — Господи Боже мой, настанет ли в этой семье когда-нибудь порядок! Должен же быть хоть какой-то порядок, какие-нибудь правила! Твоего отца целый день нет дома, когда он возвращается, то тратит денег больше, чем может себе позволить, а ты только и думаешь, как сломать руку или ногу, и сводишь меня с ума! Тонкая кожа на лице миссис Кюрлис туго обтянула кости, в глазах появился нестерпимый бешеный блеск.

— Разве я не напоминаю тебе постоянно, что ты болезненный мальчик? Достаточно сильного порыва ветра, чтобы сломать тебе руку!

— Шо мной вше в порядке, мама, — отозвался Немо. Его голос звучал очень тихо, и сам он выглядел жалко. На его затылке выступил пот. — Чештно.

— Ты будешь твердить это, наверное, пока тебя не принесут домой с сердечным приступом? Или пока не упадешь и не выбьешь себе зуб. Кто, скажи на милость, будет оплачивать счет дантиста — наверняка не отец твоего дружка? Миссис Кюрлис вновь смерила меня презрительным взглядом.

— Поразительно, неужели в этом городке никто не носит хорошо сшитые рубашки? Хорошо сшитые белые рубашки, неужели они тут никому не нужны?

— Нет, мэм, — чистосердечно признался я. — Думаю, что никому.

— Понятно, мой маленький денди, — проговорила она. В се голосе не было ни намека на веселье. Ее ухмылка была раскаленной и яркой, как полуденное солнце, и на нее было так же больно смотреть. — Вас что, еще не коснулась цивилизация: Она схватила плечо Немо одной затянутой в желтую перчатку рукой.

— Давай-ка в дом! — приказала она ему. — Ну-ка, быстро, марш! Сию минуту! Мама Немо принялась толкать его к крыльцу, и он послушно поплелся домой, лишь раз печально оглянувшись на меня через плечо. В глазах Немо застыло нестерпимое желание вернуться и продолжить игру. Я должен был спросить ее о том, о чем давно хотел. Просто обязан.

— Миссис Кюрлис? Может быть, вы разрешите Немо играть за младшую лигу? Поначалу я думал, что она собирается уйти, не ответив, не обратив на меня внимания. Но она неожиданно остановилась у ступеней крыльца и резко повернулась ко мне. Ее глаза от ярости превратились в щелки.

— Что ты сказал?

— Я.., спросил вас.., почему бы вам не позволить Немо играть за младшую лигу. Я хотел сказать.., у него совершенная ру…

— Мой сын — хрупкое создание, неужели ты еще не понял это, мальчик? Ты вообще понимаешь человеческую речь? Понимаешь, что означает слово хрупкий? Не дав мне раскрыть рта, она начала кричать:

— Это означает, что у него слабые и хрупкие кости! Это означает, что он не может играть с другими детьми и не может выполнять почти никакую работу по дому. Это означает, что он не такой дикий, как другие мальчишки!

— Да, мэм, но…

— Немо не такой, как вы, другие! Он не из вашей банды, как вы этого не поймете? Он воспитанный и цивилизованный мальчик, он не станет носиться по полю и валяться в грязи, как вы, словно дикий зверь.

— Но мне казалось, что ему нравится.., или, точнее сказать, может понравиться…

— Послушай, мальчик! — снова прервала меня миссис Кюрлис; похоже, она готова была сорваться на визг. — До каких пор ты будешь стоять на моей лужайке и объяснять мне, что хорошо и что плохо для моего сына? Не ты сходил по ночам с ума, когда Немо было три года и он чуть не умер от пневмонии. А где был его отец, ты знаешь? Его отец, как обычно, был в дороге, пытался продать свой товар, чтобы мы могли удержаться на плаву! Но мы все равно лишились нашего дома, прекрасного дома с окнами-фонарями! И никто не помог нам! Никто из благоверных прихожан не помог нам! Ни один человек, можешь себе представить? Мы потеряли наш замечательный дом, где на заднем дворе была похоронена моя собака! Лицо миссис Кюрлис задрожало, на мгновение под тугой маской гнева я заметил отблеск настоящего разрывающего сердце отчаяния, страха и горькой обиды. Она все это говорила, ни на секунду не отпуская плечо Немо. Потом маска снова восстановила свою целостность, и миссис Кюрлис презрительно рассмеялась.

— Я знаю, что ты за мальчик! Я многих таких перевидала, как ты, во всех городках, где нам приходилось жить! Вам только и нужно, что поиздеваться над моим сыном, вы только и мечтаете, чтобы обидеть его, потому что он не такой, как вы! Вы ищете его дружбы, а сами смеетесь за его спиной! Вы бегаете вместе с ним, но при удобном случае подставляете ему ногу, чтобы он упал и разбил себе коленку, вы заговариваете с ним, потому что хотите услышать, как он шепелявит, — это кажется вам смешным. Так знайте: вам придется поискать другой объект издевательства, потому что мой сын не станет с вами водиться!

— Я и не думал над ним издеваться!

— Убирайся в дом! — неожиданно заорала миссис Кюрлис на Немо и сильно пихнула его в спину по направлению к крыльцу.

— Мне нушно идти, — сказал Немо, стараясь сохранить видимость достоинства. — Ишвини, Кори. Сетчатая дверь затворилась за его спиной. Потом с окончательным, финальным стуком захлопнулась и внутренняя дверь. Птицы продолжали щебетать, глупые и веселые в своем пернатом счастье. Я стоял на зеленой лужайке Кюрлисов, моя черная тень лежала на сочной траве как выжженный след. Я увидел, как на окнах, выходящих на улицу, опустились жалюзи. Не о чем было больше говорить и делать больше было нечего. Я повернулся, оседлал Ракету и покатил к дому. Когда я ехал домой и летний душистый воздух бил мне в лицо, а позади меня заходились пылевые вихри, мне пришло в голову, что не все тюрьмы на свете похожи на мрачные серые здания со сторожевыми вышками по бокам и забором из колючей проволоки. Некоторые тюрьмы имеют вид обычных домов с закрытыми жалюзи, не пропускающими внутрь ни единого луча солнечного света. Некоторые тюрьмы — это клетки из “хрупких” костей, украшенные кружевными воротниками в красных горошках. Невозможно сказать, что за тюрьму вы видите перед собой, до тех пор, пока вы не узнаете, что за узник томится внутри. Такие мысли ровной чередой проходили в моем сознании. Вдруг Ракета резко вильнул в сторону, чтобы избежать столкновения с нагим Верноном Такстером, уверенной походкой направлявшимся куда-то. Уверен, что золотой глаз Ракеты мигнул от удивления при виде мужчины, разгуливающего по мирному городу голышом. Прошел июль, похожий на сон в летний полдень. Все эти дни я занимался, как у нас говорили, “ничегонеделанием”. Джонни Вильсон поправился и не принимал больше таблеток от головокружения. Ему разрешили присоединиться ко мне, Дэви Рэю и Бену и участвовать в вылазках в окрестностях. Но Джонни было наказано вести себя осторожно и не ввязываться в опасные приключения, потому что, по словам дока Пэрриша, травмы головы проходят очень долго и требуют пристального внимания и осторожности в течение многих месяцев. Джонни и прежде был самым тихим и спокойным из нас, а теперь, я заметил, его движения еще больше замедлились, каждый его шаг стал продуманным и очень экономным. Обычное место Джонни стало в хвосте нашей велосипедной гонки, даже позади неуклюжего толстяка Бона. С тех пор как Брэнлины избили его почти до бессознательного состояния, Джонни словно прибавилось несколько лет; он как будто отдалился от нас и держался особняком, но что в точности происходило внутри него, было трудно объяснить. Я думаю, перемены в Джонни были связаны с тем, что ему довелось вкусить горьких плодов боли и обиды больше всех нас и часть того волшебного беззаботного взгляда на мир, что отличает детей от взрослых, исчезла, и теперь, как бы он ни налегал на педали своего велика, ему было ни за что не догнать это волшебство. В свои юные годы Джонни на мгновение заглянул в черную дыру смерти, в которой отчетливо увидел то, что нам, его беспечным друзьям, могло только туманно пригрезиться в самые грустные минуты. Он увидел, как летнее солнце льет свои лучи на Землю, на которую уже не ступит его нога. Мы сидели в тени Ледяного Дома, обдуваемые несшейся из его снежных легких — морозильных камер — прохладой, и говорили о смерти. Первым тему поднял Дэви Рэй, поведавший нам, что не далее как вчера его отец сбил на дороге кошку; когда они приехали домой, часть внутренностей кошки все еще была прилеплена к передней шине. “У собак и котов собственные небеса”, — согласились мы. “Интересно, есть ли у них свой ад? ” — спросили мы друг друга. “Нет, — таково было мнение Бена, — потому что звери не грешат”. “А как быть, когда собака бесится и кусает всех направо и налево, после чего ее приходится усыпить? — поинтересовался Дэви Рэй. — Разве это не смертный грех? ” Но этот вопрос только породил у нас другие вопросы.

— Иногда, — сказал Джонни, который сидел под деревом, опираясь спиной на его ствол, — я смотрю на свои наконечники и мне очень хочется узнать, кто их сделал. Я пытаюсь представить, как выглядят призраки давно умерших воинов; может, они до сих пор ходят где-то здесь, вокруг нас. Может, они ищут свои потерянные стрелы. Их стрел больше нет, потому что они все у меня.

— Ну ты даешь! — вскричал Бен. — Никаких призраков нет и не было, все это сказки! Верно, Кори? Я пожал плечами. Я никому еще не рассказывал о Полуночной Моне, с которой я встретился на дороге в лесу. Если мои приятели не захотели верить в то, как я одолел Старого Мозеса, воткнув ему в глотку метлу, то в водителя-призрака на призрачной машине они не поверят ни за что. Нечего и пробовать.

— Отец говорит, что Первоснег — призрак. Он существует на самом деле, — подал голос Дэви. — Первоснег — призрак, поэтому никто не может его подстрелить. Потому что он и без того давно мертвый.

— Никаких призраков нет, все это треп, — упрямо продолжал гнуть свое Бен. — Никаких призраков нет, и Первоснега твоего тоже нет.

— Нет есть! — Дэви был готов защищать легенду до последнего. — Отец говорил, что наш дед однажды видел Первоснега своими глазами, давно, когда был таким же, как мы. А еще отец говорит, что он знает человека с бумагорезки, который тоже видел Первоснега! Тот человек сказал, что сам видел Первоснега на опушке леса — такой огромный белый оленище, рога — почти до макушек деревьев! Представить страшно. Этот человек как раз шел на охоту, и у него с собой было ружье. Не успел он вскинуть ружье, прицелиться и выстрелить, как Первоснег уже ускакал прочь, да так быстро, что пуля не смогла его догнать!

— Все. Это. Враки, — упрямо твердил Бен. — Призраков не бывает!

— Бывает!

— Не бывает!

— Бывает!

— Не бывает!

— Бывает!

— Не бывает! В таком стиле наша дискуссия длилась весь день. Я запустил шишкой Бену в живот, и тот взвыл от негодования, вызвав всеобщий смех. Первоснег был легендой, тайной и главным трофеем всего охотничьего сообщества Зефира. Как утверждало предание, где-то в чаще леса, раскинувшегося между Зефиром и Юнион-Тауном, обитал огромный белоснежный олень с рогами до того большими и раскидистыми, что при желании к ним можно было привязать качели и свободно качаться, как на ветвях дуба. Каждый год в начале охотничьего сезона один-два человека обычно видели Первоснега, и каждый раз ему приписывались необыкновенная подвижность и таинственное умение уклоняться от пуль благодаря могучим прыжкам, моментально уносящим его от самых быстрых пуль в глубины лиственной и хвойной обители. Первоснега обкладывали целыми охотничьими бригадами, на него устраивали специальные облавы — но облавы всякий раз возвращались ни с чем, только с рассказами о следах гигантских копыт на первом снегу и свежесодранной коре на уровне выше человеческого роста, там, где рога Первоснега задевали деревья. Белого оленя было невозможно добыть. Думаю, на самом деле никто из охотников и не пытался попасть в Первоснега, потому что белый олень-гигант был для них символом всего удивительного, прекрасного и недостижимого, чем был богат наш лес, но что составляло также основу жизни. Первоснег был тем, что во все времена находилось между летом и началом осеннего охотничьего сезона. Первоснег был вечной молодостью, связующей нитью между дедами, отцами и сыновьями, великим ожиданием будущей охоты, дикой природой, которая никогда не покорится человеку. Мой отец никогда не увлекался охотой; легенда о Первоснеге редко звучала в нашей семье, в отличие от семьи Дэви Рэя, у отца которого, стоило только ударить первому утреннему морозцу, всегда стоял наготове “Ремингтон”

— В этом году отец обещал взять меня с собой на охоту, — сообщил нам Дэви Рэй. — Он твердо обещал мне. Посмотрим, кто будет смеяться последним, когда мы в ноябре принесем с охоты Первоснега. Я глубоко сомневался в том, что, увидев Первоснега, Дэви Рэй или его отец решатся нажать на курок. У Дэви было собственное небольшое ружье для подростков, из которого он иногда стрелял по воробьям. Ни разу он ни одного воробья не подстрелил. Жуя травинку, Бен наслаждался прохладным ветерком из приоткрытых дверей Ледяного-Дома.

— Сейчас меня больше всего интересует другое, — мечтательно проговорил он. — Мне здорово хочется узнать, кто такой этот утопленник в автомобиле, что лежит сейчас на дне озера Саксон. Я подтянул ноги к груди, обхватил колени руками и принялся рассматривать ворон, круживших в небе у нас над головами.

— Таинственная история, — продолжал Бен, явно рассчитывая, что я подхвачу такую соблазнительную тему. — Твой отец видел, как тот парень тонул, а теперь он лежит на дне весь в тине и его мясо едят черепахи. Что скажешь, Кори?

— Не знаю, наверное, ты прав, — отозвался я.