— Глядите, я весь дрожу, — по-змеиному прошипел Гоча, делая шаг в сторону Немо. Гордо отставал от брата всего на шаг. Его хозяйство все еще болталось на виду, бледное и сморщенное. По моему мнению, лучшую мишень было трудно придумать.

— Так бросай же его, куриная душонка! — ледяным тоном проговорил Гордо. Брэнлины и не подозревали, что всего на волосок отстояли от смерти.

— Эй, ребята! А ну, что там происходит? Донесшийся до нас голос исходил от человека, стоявшего на другой стороне поля, от дороги, что бежала по самому его краю.

— Эй, ребята, у вас что там, драка? Я повернул на голос голову и почувствовал, что мое лицо отяжелело, словно набитый камнями мешок. У обочины дороги прямо у поля стоял грузовичок почтальона. Сам почтальон спешил в нашу сторону, глядя на нас из-под козырька своей форменной фуражки. На нем были шорты, ботинки и темные носки; голубая почтальонская рубашка под мышками отмокла от пота. Подобно любому зверю, Брэнлинам отлично был знаком скрип петель на двери клетки, готовой вот-вот захлопнуться. Не сговариваясь, они повернулись и стремглав бросились к своим велосипедам, оставив на поле боя тела нескольких жертв, истекавших кровью и слезами. На бегу Гордо торопливо запихнул свой перец обратно в ширинку и застегнул молнию. Оба братца ловко вскочили в седла; Гоча оказался в седле на мгновение позже — он чуть замешкался, ровно настолько, чтобы успеть тычком ноги снова свалить Ракету на землю: очевидно, стремление к разрушению в нем было выше страха за собственную шкуру. Оказавшись в седлах, братья отчаянно закрутили педали, торопясь убраться с места расправы.

— Эй, обождите-ка минутку! — закричал им в спину почтальон, но Брэнлины были послушны только своим внутренним демонам. Как смерч они пронеслись через поле, вздымая за собой клубы пыли, свернули на тропинку, извивавшуюся среди сорной высокой травы, и скрылись в перелеске, что начинался неподалеку. Из леса донеслось воронье карканье: стервятники приветствовали своих собратьев. Все закончилось, осталось только зализывать раны и подсчитывать потери. Наш доблестный почтальон, мистер Геральд Гаррисон, ежемесячно доставлявший мне “Знаменитых чудовищ” в простом коричневом конверте, в ужасе остановился, увидев мое лицо.

— Господи Боже мой! — выдохнул он. — Кори, это ты? Я молча кивнул. Моя нижняя губа превратилась в подушку, мой левый глаз совершенно заплыл и ничего не видел.

— Что они с тобой сделали, парень? Ты в порядке? Что случилось с нами, было ясно без слов. Что касалось моего состояния, то я вряд ли годился для того, чтобы крутить хулахуп. Тем не менее все мои зубы плотно сидели в своих гнездах. Дэви Рэй тоже был вроде ничего, хотя его лицо и превратилось в один сплошной синяк и кто-то из Брэнлинов наступил ему на ладонь, чуть не переломав все пальцы. Больше всех досталось Джонни Вильсону. Мистер Гаррисон, плотный краснолицый мужчина, неизменно, когда только его не увидишь за рулем, дымящий сигаретами в пластиковом мундштуке, содрогнулся, помог Джонни подняться и сесть. Орлиный ирокезский нос Джонни был сломан, без всякого сомнения. Из ноздрей его текла красная и густая кровь, взгляд его глаз сквозь щелки оплывших век не мог сойтись на одной точке и постоянно блуждал.

— Паренек, ты слышишь меня? — с тревогой спросил его мистер Гаррисон. — Сколько пальцев у меня на руке? Выставив руку, он развел три мясистых пальца перед носом у Джонни.

— Шесть, — ответил Джонни.

— Похоже, у него… Затем последовало слово, от которого и тогда, и сейчас у меня бегут мурашки, потому что, только услышав его, я моментально представляю кровавую кашу у себя в голове.

— ..сотрясение мозга. Его нужно срочно отвезти к доку Пэрришу. Вы сможете сами добраться до дому? Вопрос был обращен только ко мне и Дэви Рэю. Оглянувшись по сторонам, я обнаружил, что Немо и след простыл. Его мяч, которым он недавно грозил Брэнлинам, теперь безобидно лежал возле первой базы. Мальчик с совершенной рукой исчез.

— Парни, что избили вас, ведь были братья Брэнлины, верно? — Мистер Гаррисон помог Джонни подняться на ноги и, вытащив из кармана шорт клетчатый носовой платок, подал ему, чтобы тот прижал платок к носу, унять кровь. Не прошло и минуты, как платок стал насквозь мокрым от крови, хоть выжимай. — Этим жлобам давно нужно было надрать задницу!

— Док Пэрриш вылечит тебя, Джонни, — сказал я другу, но тот вряд ли меня расслышал — на подгибавшихся ногах он направился к грузовичку мистера Гаррисона, а сам мистер Гаррисон поддерживал его под руки. Мы с Дэви Рэем стояли и смотрели, как мистер Гаррисон усаживает Джонни в свой грузовичок, закрывает дверцу, потом обходит машину, усаживается за руль и заводит мотор. Когда грузовичок почтальона тронулся с места, Джонни безвольно откинулся на сиденье и голова его завалилась на спинку. Ему действительно здорово досталось. Ему и вправду было худо. После того как грузовичок мистера Гаррисона, развернувшись к городу, умчался в больницу дока Пэрриша, мы вместе с Дэви подняли велосипед Джонни, отвезли его и спрятали под трибунами, туда, где он не так бросался в глаза. От Брэнлинов можно было ожидать всякой пакости — они вполне могли вернуться назад и, пока Джонни не забрал свое имущество, разнести его велик в пух и прах. По-хорошему нужно было завезти велик Джонни к нему домой, но в нашем плачевном состоянии это было все, на что мы были способны. Чуть позже наши затуманенные головы осенила мысль, что Брэнлины могли и не уехать далеко, а затаиться в перелеске, дожидаясь, когда грузовичок мистера Гаррисона скроется из глаз. Такие мысли заставили нас поторопиться. Дэви подобрал свои мяч и перчатку и сел на велосипед, а я оседлал Ракету. Прежде чем перебросить ногу в седло, я на долю мгновения заметил в фаре золотой глаз. Глаз взирал на меня с холодной жалостью, словно бы говорил: “Так вот ты каков, мой новый хозяин? Тебе во многом придется помогать, потому что сам ты мало еще на что годишься! ” У Ракеты вышел тяжелый первый день, но я от души надеялся, что дальше у нас все сложится хорошо и мы подружимся. Мы с Дэви покатили с поля, каждый по-своему страдая от боли в покрытых синяками головах и телах. Мы ясно видели, что ждало нас впереди: ужасы встречи с родителями, преследование Брэнлинов и выяснение отношений с их родителями, гневные телефонные звонки, возможно, визиты шерифа, пустые обещания мистера и миссис Брэнлин, что их мальчики больше никогда и ни за что не сделают ничего подобного. Но мы-то знали, на что способна эта парочка, — они были неукротимы. Сегодня мы сумели избежать окончательной расправы, но Гордо и Гоча заимели на нас зуб. В любой момент они могли появиться из-за угла на своих черных велосипедах, чтобы завершить начатое. Или, скорее сказать, то, что начал я, когда столь опрометчиво бросил в Гордо мяч. Прекрасное начало лета было отравлено зловонием Брэнлинов. Впереди были еще июль и август, но шансов на то, что до сентября нам удастся добраться со всеми зубами, было крайне мало.

Глава 4

“Я тусуюсь!”

Предчувствия нас не обманули. После возмущенных криков родителей и гневных телефонных звонков шериф Эмори лично навестил дом Брэнлинов. Гочу и Гордо он дома не застал — так он сказал потом моему отцу. Но их родителям он разъяснил все: и то, что их сыновья сломали Джонни Вильсону нос и едва не проломили череп, и все остальное. На что мистер Брэнлин ответил, что, мол, сами понимаете, шериф, мальчишки всегда мальчишки. И знакомиться с грубым и суровым миром и учиться жить в нем всегда лучше с детства. Сдержавшись, шериф Эмори выставил палец в сторону круглой физиономии мистера Брэнлина, взиравшего на него с невиннейшим видом:

— А теперь послушайте, что я вам скажу! Советую получше присматривать за своими парнями, иначе им прямая дорога в исправительную школу! Или вы сами спустите с них три шкуры и будете следить, чтобы они и думать забыли поднимать на кого-то руку, или, так и знайте, я отправлю их в колонию!

— Не принимайте это так близко к сердцу, шериф, — ответствовал мистер Брэнлин, расположившийся в кресле перед телевизором. Шерифа он принимал в гостиной. По углам там валялись грязные носки, а на кушетке стонала миссис Брэнлин, жалуясь на больную спину. — Да и что я могу с ними сделать, шериф, — они меня совсем не боятся. Они вообще никого не боятся. Исправительную школу они спалят дотла и сровняют с землей.

— Я приказываю прислать их ко мне в участок, или мне придется приехать и привезти их туда под арестом. Мистер Брэнлин, ковырявший после сытного обеда в зубах зубочисткой, только что-то промычал в ответ и покачал головой:

— Вам не поймать этих пацанов, Джей-Ти. Вы пробовали когда-нибудь поймать ветер? Они вольные птицы, и никто им не указ. Зажав в зубах зубочистку, он наконец оторвал взгляд от экрана телевизора, по которому крутили дневной сериал “В погоне за кушем”.

— Говорите, мои сорванцы надрали задницы четверым парням? Сдается мне, дело совсем в другом — скорее всего Гоча и Гордо просто вынуждены были постоять за себя. Все это очень смахивает на самооборону. Только психи лезут на рожон, когда перед ними стоят четверо. Каково ваше мнение, шериф?

— Насколько я слышал, ни о какой самозащите и речи не шло.

— Я тоже кое-что слышал… — Мистер Брэнлин замолчал, чтобы внимательно изучить коричневый кусочек, наконец-то добытый из дупла в зубе… — Например, то, что этот Мэкинсон бросил в Гордо бейсбольным мячом и чуть не раздробил ему плечо. Гордо показывал мне синяк, черный как уголь. Если родичи этих пацанов будут давить на меня, я думаю, что смогу подать в суд на мальчишку Мэкинсонов. Зубочистка с коричневым кусочком на кончике вернулась в рот мистера Брэнлина. Он снова повернулся к телевизору и уткнулся в сериал, где Эррол Флинн выступал в роли Робин Гуда.

— То-то и оно. Эти Мэкинсоны ходят в церковь и вечно строят из себя праведников, а на проверку выходит, что они втихаря подучивают своего пацана кидаться в других бейсбольными мячами, а потом, когда его решат за это проучить за такую-то подлость, скулить и визжать, словно побитая собака, и бежать прямиком в полицию. По мне, так правильно мои ребята им сопатки начистили. Мистер Брэнлин фыркнул:

— Те еще христиане! Но в другом шериф Эмори все же добился своего. Мистер Брэнлин согласился оплатить счет от дока Пэрриша за все процедуры, которым подвергся Джонни Вильсон. Поличному приказанию шерифа Гордо и Гоча должны были неделю мести и мыть полы в участке шерифа и в тюремной камере, неделю же не могли даже появляться возле общественного бассейна. Но это только раззадорило злость Брэнлинов, и мы с Дэви Рэем это прекрасно понимали. Мне зашили разбитую губу, наложив шесть швов — ощущение не приятней того, что я испытал, когда губу мне разбивали, — но этот счет мистер Брэнлин оплачивать отказался на основании того, что я бросил мяч в Гордо. Мама места не находила от ярости, но отец сказал, что пусть так и будет. Тут все по справедливости. Дэви Рэй слег с грелкой со льдом на голове. Его лицо сделалось желто-зеленым от синяков, словно его несколько миль проволокли по дороге, привязав за ноги к заднему бамперу. От отца я узнал, что у Джонни действительно оказалось сотрясение мозга. Док Пэрриш уложил его в постель на две недели, запретив вставать до тех пор, пока сам не удостоверится, что с Джонни все в порядке. В конце концов Джонни поднялся на ноги, но и после этого ему еще долго не разрешалось бегать, заниматься спортом и поднимать тяжелое, а также ездить на велосипеде, который, по нашему с Дэви Рэем указанию, его отец вызволил из-под трибун в целости и сохранности. Таким образом, Брэнлины не просто отколошматили нас — они украли у Джонни Вильсона кусок лета, потому что никогда больше ему не будет двенадцать в таком чудесном июле. Примерно тогда же я сидел с распухшей, но подживавшей физиономией на кровати. Разложив на коленях пачку своих любимых “Знаменитых чудовищ”, я начал вырезать из журналов самые красивые и страшные картинки. Когда картинок накопилось достаточно, я, вооружившись скотчем, развесил картинки на стенах, над своей кроватью, над письменным столом, на дверцах гардероба — в общем, всюду, где держал скотч. Когда я наконец закончил свои труд, моя комната превратилась в миниатюрный музей чудовищ. С одной стороны на меня смотрел Призрак Оперы Лона Чейни, с другой — Дракула Белы Лугоши, с третьей — Франкенштейн Бориса Карлоффа и симпатичная Мумия. Вокруг кровати я развесил мрачные черно-белые снимки со сценами из “Метрополиса”, “Лондона после полуночи”, “Уродов”, “Черной Кошки” и “Дома на холме призраков”. На дверце гардероба был коллаж чудовищ: сражающийся со слоном Юмир Рэя Харрихауссна; гигантский паук, преследующий Худого Человека; Горго, переправляющийся вброд через Темзу; Гигантский Человек с лицом, исполосованным шрамами; кожистое чудище из Черной Лагуны и, наконец, летящий Роден во всей красе. Над моим письменным столом были собраны особые картинки. На самом почетном месте, если хотите; там были и Его Учтивость Винсент Прайс, и блондинистый Родерик Эшер, и худой, гибкий и кровожадный Дракула Кристофера Ли. Когда мама зачем-то заглянула в мою комнату и увидела, что я сотворил со стенами, ей пришлось прислониться к притолоке, чтобы просто удержаться на ногах.

— Кори! — вскричала она. — Сейчас же сними со стен все эти ужасы!

— Но почему? — возмущенно спросил я. — Ведь это моя комната и я делаю в ней все, что захочу!

— Конечно, но от этих ужасных созданий, которые тут со всех сторон, у тебя по ночам начнутся кошмары!

— Ничего со мной не случится, — уверил я маму. — Правда ничего. Она безнадежно махнула рукой, и картинки остались висеть на стенах. Иногда у меня действительно случались кошмары, но главными действующими лицами в них бывали только Брэнлины и никогда — существа, населявшие мои стены. Они были моими сторожевыми псами. Я спал спокойно, осознавая, что все время нахожусь под охраной. Друзья стерегли меня от Брэнлинов, не позволяя им пробраться ко мне в комнату через окно ночью, а днем, в тихие часы, вели со мной долгие разговоры о том, что такое настоящая выдержка в мире, где многие боятся того, чего не понимают. Я никогда не боялся своих чудовищ. Они всецело находились в моей власти. Я спокойно спал в темноте, и они никогда не переступали раз проложенных меж нами границ. Мои чудовища не по своей воле появились на свет с болтами в шее, чешуйчатыми крыльями, жаждой крови, бурлящей в жилах, или ужасно перекошенными лицами, от которых хорошенькие девушки в страхе шарахались прочь. Мои чудовища не были олицетворением зла; все, к чему они стремились, это выжить в суровом древнем мире. Глядя на них, я думал о себе и своих друзьях: заблудшие, потерянные, никем не любимые, измученные, но непобежденные, все мы были изгоями, неустанно ищущими себе место среди апокалипсиса деревенских факельных шествий, амулетов, распятий, серебряных пуль, ядерных бомб, реактивных истребителей и огнеметов. Мы были несовершенны и героически переносили свои страдания. Я расскажу вам о другом, о том, что испугало меня на самом деле. В один прекрасный день в стопке журналов, которые мама приготовила на крыльце, чтобы вынести на помойку, я отыскал старый номер “Лайф”. Усевшись на ступеньке крыльца, я принялся листать страницы, поглаживая Рибеля, который улегся у моих ног, едва ли прислушиваясь к стрекотанию цикад в кронах ближайших деревьев, замерших под неподвижным, как на картине пейзажиста, небом. На одной из страниц была фотография того, что случилось в Далласе, штат Техас, в ноябре шестьдесят третьего. Первым шел снимок, на котором улыбающийся президент ехал вместе с женой в длинном черном открытом лимузине и махал рукой горожанам. Следующий снимок был сделан, как значилось на подписи, через три минуты после первого; изображение на нем жутко, разительно отличалось от того, что было на первой фотографии. Я видел по телевизору, как убили человека по фамилии Освальд, и помнил, каким тихим был выстрел, не громче совсем нестрашного хлоп, в общем, ничто по сравнению с грохотом шестизарядных кольтов Мэтта Дилона в “Револьверном дыму”. Я вспомнил, как вскрикнул раненый Освальд, падая на пол. Ушибив ногу о камень, я, бывало, кричал гораздо громче. Рассматривая снимки похорон президента Кеннеди — траурные лошади без всадников, маленький сын президента, отдающий честь, длинные ряды людей, выстроившихся вдоль улицы, по которой ехал траурный кортеж с гробом президента, — я с ужасом открыл для себя поразительную и пугающую вещь. На всех этих фотографиях я видел крывшиеся по сторонам, у самых границ, широкие и ползучие пятна тьмы. Черные тени висели в углах; тьма протягивала свои щупальца к мужчинам в костюмах и рыдающим женщинам, заполняла собой промежутки между машинами и стенами зданий и длинными пальцами копалась в складках и неровностях лужаек. Темнота нависала над головами людей, собиралась вокруг их ног, подобно лужам строительного вара. На всех фотографиях тьма напоминала живое существо, нечто, растущее и зреющее среди людей, будто вирус, стремящийся завоевать новые пространства и вырваться за пределы газетного снимка. На следующей странице журнала я увидел фотографию человека, охваченного пламенем. Мужчина восточного вида с бритой головой спокойно сидел, скрестив ноги, на тротуаре, как будто не обращая внимания на пламя, бушевавшее вокруг него подобно распахнутому ветром плащу. Его глаза были умиротворенно закрыты, и, хотя огонь уже завладевал его лицом, выражение его было совершенно спокойным, как у моего отца, слушавшего Роя Орбисона по радио. В статье под фотографией говорилось, что этот снимок был сделан в городе под названием Сайгон, а азиат этот был монахом и он сжег себя сам, просто облился бензином, уселся на мостовую и чиркнул спичкой. Кроме того, в журнале была и третья ужасная страница, фото на которой я не могу забыть до сих пор. Это была церковь после пожара; часть витражей в окнах была выбита, а часть закопчена, пожарные тянули из дверей свои шланги. На переднем плане стояло несколько негров, но лицам их было видно, как они потрясены происшедшим. На деревьях вокруг церкви не было листвы, хотя в подписи сверилось, что пожар случился пятнадцатого сентября 1963-го, иными словами — в конце лета. Кроме того, там было сказано, что эта баптистская церковь находилась на 16-й стрит в городе Бирмингеме и пожар там начался после взрыва бомбы с часовым механизмом. Это случилось как раз во время занятий воскресной школы, и в результате взрыва погибли четыре девочки. Бомба была подложена неизвестными террористами. Я поднял голову и посмотрел вдоль нашей родной удины. Я посмотрел на зеленые холмы и голубое небо и на далекие крыши Братона. Рибель у моих ног коротко заскулил в своем собачьем сне. Я не знал, что такое настоящая ненависть, до тех пор, пока не прочитал, что на свете есть люди, которые запросто могут принести в церковь бомбу и взорвать ее как раз во время занятия воскресной школы, да так ловко, чтобы для нескольких маленьких девочек это воскресенье стало последним. Я очень плохо себя чувствовал. Разболелась голова, которая после кулаков Гочи иногда кружилась. Поднявшись в свою комнату, я упал на кровать и уснул, окруженный чудовищами. В Зефире стояло начало лета. Мы просыпались утром в туманной духоте, и хотя к полудню солнце разгоняло туман, воздух все равно оставался влажным, и даже от прогулки к почтовому ящику и обратно рубашка противно липла к телу Ровно в полдень мир, казалось, останавливал свое вращение, и тогда замирало все; даже птицы неохотно перелетали с ветки на ветку в душной парной синеве. Ближе к вечеру с северо-востока приплывали мелкие облака с пурпурной изнанкой, но иногда обходилось и без этого. Вид медленно катившихся по небосклону облачков вводил в полное оцепенение: можно было часами сидеть на крыльце или террасе в кресле-качалке со стаканом лимонада с одного бока и радиоприемником, настроенным на бейсбол, — с другого и спокойно глядеть в небо. Под вечер иногда слышались раскаты отдаленной грозы, а в небе загорались зарницы и даже блестели зигзаги молний, от которых трещало в эфире. Мог даже накрапывать дож дик или ударить минут на десять ливень, но по боль шей части облака просто пролетали над нашими головами, забавляя слух утробным ворчанием грома без всяких последствий в виде хотя бы капли дождя. В сумерках, когда жара наконец немного спадала, в кустах начинали свой концерт мириады цикад и в воздух поднимались жуки-светляки. Светляки, мерцая, летали между деревьями или висели на ветвях, словно рождественские елочные гирлянды, не слишком уместные в середине июля. Мало-помалу на небо высыпали звезды и наступала очередь луны, серпом или полной. Если карта ложилась удачно, я иногда мог уговорить родителей разрешить мне посидеть подольше, этак до одиннадцати. Тогда я оставался во дворе и смотрел, как один за другим гаснут огоньки Зефира. Как только исчезал последний огонек в последнем окошке, звезды начинали сиять особенно ярко, словно понимая возложенную на них ответственность. Я смотрел в самое сердце Вселенной и видел, как кружится звездный водоворот. Дул легкий ветерок, несший с собой сладкие запахи земли и леса, где-то во тьме тихо шелестели невидимые деревья. В такое время было трудно не верить в то, что мир устроен вовсе не так идеально и точно, как ранчо Каретника в “Бонанзе”, и что не в каждом доме живет семья из “Моих троих сыновей”. Лично я от души желал, чтобы мир был именно таким, но не так давно я собственными глазами видел фотографии с растущими пятнами тьмы, человека, объятого пламенем, и церковь, внутри которой взорвалась бомба; и потому я твердо знал, какова на самом деле истина. Когда родители позволили мне вновь сесть в седло, я решил получше познакомиться с Ракетой. Мама сказала твердо: “Мы с отцом запрещаем тебе пока уезжать далеко и надолго, потому что у тебя может закружиться голова, ты можешь упасть. Шов на губе разойдется, ты снова угодишь к доктору Пэрришу, и на этот раз дело закончится двенадцатью швами или даже пятнадцатью! ” Я был достаточно умудрен опытом, чтобы не играть с судьбой. Как только разрешение было получено, я катался только вокруг квартала, стараясь держаться поближе к дому, медленно и осторожно, как ездят на толстобрюхих пони в ярмарочных шапито. Иногда я замечал в фаре Ракеты золотой глаз, но никогда не мог утверждать это наверняка, потому что этого не случилось ни разу, когда я смотрел прямо в фару и специально ждал появления глаза. Ракета принял мои осторожные прикосновения и слушался меня; я чувствовал это по тому, как мягко вращаются педали и плывет цепь, как щелкают ступицы колес, когда я замедляю на поворотах ход, в то время как Ракете, как всякому породистому скакуну, хотелось нестись во весь опор. Я выпустил однажды пар, и теперь хорошо понимал, что мне еще многое предстоит узнать о своем двухколесном друге. Моя губа зажила. Получше стало и голове. Но моя гордость осталась уязвленной, а уверенность в себе — надтреснутой. С этими ранами, которые ничем не проявлялись снаружи, я был вынужден жить дальше. Однажды в субботу мы всей семьей отправились к общественному плавательному бассейну, известному месту сборищ школьников средних и старших классов. Должен заранее предупредить, что вход в бассейн был разрешен только белым. Только мы добрались до бассейна, мама живо бросилась в воду, а папа уселся у бортика в шезлонге и отказался плавать, как мы его ни упрашивали. Чуть позже я вспомнил, как и где в последний раз отцу пришлось купаться — вместе с тонувшим автомобилем с человеком внутри в озере Саксон. Как только я догадался об этом, я выбрался к отцу, присел с ним рядом и, пока мама плескалась в бассейне, воспользовался представившейся возможностью, чтобы в третий или четвертый раз рассказать о необыкновенных бейсбольных талантах Немо Кюрлиса. Мне повезло, потому что на этот раз все внимание отца целиком принадлежало мне, ведь рядом не было ни телевизора, ни радио; к тому же он сам хотел сосредоточиться на чем-то, что никак не относилось к воде, на которую, как казалось, у него не было сил смотреть. Когда я выговорился, он ответил, что на эту тему, о талантах Немо, мне следует поговорить с тренером Мэрдоком, чтобы сам тренер Мэрдок обратился к родителям Кюрлиса и убедил их позволить Немо играть за младшую лигу. Этот совет отца я решил отложить на потом, до лучших времен. Ближе к полудню возле бассейна появились Дэви Рэй Колан со своим шестилетним братом Энди и родителями. С лица Дэви уже сошла большая часть синяков. Родители Дэви Рэя уселись рядом с моими, и разговор у них, конечно, немедленно зашел о братьях Брэнлинах, о том, что с ними делать, потому что я и мои друзья оказались не единственными, кто был жестоко избит этим отродьем. Ни мне, ни Дэви не доставляло удовольствия еще раз выслушивать подробности своего поражения, и потому мы, попросив у родителей денег на молочный коктейль, отправились к “чертову колесу”, зажав по долларовой бумажке в руке. Наши головы прикрывали кепки, на нас были надеты только шорты. Энди тоже хотелось увязаться за нами, но его не отпустила миссис Копан, и он проводил нас хныканьем. “Чертово колесо” находилось на другой стороне улицы, напротив бассейна. Это был щитовой дом с фанерными сосульками, свисавшими по углам крыши. Перед Домом Холода высилась двухметровая статуя полярного медведя с надписями на боках и спине: “Мы лучше всех — выпускники 4-го, “Луи, Луи! ” и “Дэбби любит Гувера”, а также множеством других деклараций независимости. Мы с Дэви сходились во мнении, что миссис Станпер Вумак, хозяйка “чертова колеса”, наверняка принимала Гувера за имя какого-то разбитного парня. Да и вряд ли другие считали иначе. “Чертово колесо” считалось главным местом тусовки тинэйджеров. Тут всегда были гамбургеры и хот-доги и — это едва ли не самое главное — тридцать сортов молочных коктейлей — от солодового до персикового, оттого на местной стоянке всегда было полно старшеклассников — парней и девиц, развалившихся на передних сиденьях родительских автомобилей или грузовиков. Эта суббота не была исключением. Авто и пикапы стояли очень плотно, борт о борт, их окошки были открыты из-за жары, и из радиоприемников лилась музыка, такая же пахучая и пряная, как дымок от жаровен с барбекю. Глядя на машины возле “чертова колеса”, я вспомнил, что именно здесь в последний раз видел Малыша Стиви Коули или в его Полуночной Моне, а вместе с ним — молоденькую девушку-блондинку. Голова девушки покоилась на плече Стиви. И Стиви, волосы которого были черными как смоль, а глаза голубыми, словно вода бассейна неподалеку, тогда взглянул на меня. В тот день я не разглядел лица девушки Малыша Стиви и теперь подумал о том, знает ли она, что Стиви за рулем Полуночной Моны гоняет призраком по дороге между Зефиром и Юнион-Тауном. Дэви, всегда отличавшийся решительностью, мгновенно выбрал себе “Джумбо с перечной мятой” и получил свой коктейль и пятьдесят центов сдачи. Для начала он отговорил меня от “Простого с ванилью”.

— Ваниль — это так обычно, такой коктейль можно получить где угодно! — сказал он мне. — А ты попробуй… — Дэви провел пальцем вдоль доски с написанными мелом названиями коктейлей. — Попробуй с ореховым маслом! Я так и сделал. И не пожалел, потому что это был лучший коктейль в жизни, какой я пробовал. Напиток был похож на замороженный и наполовину оттаявший стаканчик Ризии. Через минуту случилось это. Мы шли через парковку от “чертова колеса”, сжигаемые лучами палящего солнца, с большими белыми картонными стаканчиками, наполненными ледяными коктейлями в руках. На стаканах с коктейлем было нарисовано большое красное “чертово колесо”. В тот момент зазвучала песня. Вначале она донеслась всего из нескольких машин, но потом и в других машинах ловкие молодые пальцы подкрутили ручки настройки и нашли нужную станцию. Приемники были включены на полную громкость, и музыка поплыла из маленьких динамиков во все стороны, растекаясь в горячем летнем воздухе. Через минуту одна и та же песня играла во всех радио во всех машинах на парковке. Несколько машин завелись и отъехали с парковки. Молодой смех звенел в воздухе подобно летящим искрам. Я остановился и замер. Просто не мог сойти с места. Музыка, доносившаяся из всех машин сразу, не была похожа ни на что слышанное раньше: голоса молодых сплетались, перебивали друг друга, потом распадались в неслыханном, неземном порядке. Основой этого порядка был мерный, напоминающий стук сердца ритм ударника и то скрежещущий, то квакающий перезвон гитар, от которого по моей обожженной спине крался холодок.

— Что это такое, Дэви? — спросил я. — Что это за песня?

— .. Тусуюсь.., я тусуюсь.., и тусуюсь.., ва-а.., ва-а.., ву-у-у-у.

— Что это за песня? — снова спросил я его. Я был близок к отчаянию.

— Разве ты еще не слышал? Все старшеклассники от нее тащатся, только ее и слушают.

— .. Снова дорогой привычной я выезжаю в путь… Туда, где клевых парней я могу повстречать…

— Как она называется ? Эта песня? — продолжал расспрашивать я, погруженный в тихий экстаз посреди парковки.

— Ее крутят по радио раз по десять на дню. Она называется… Старшеклассники вокруг нас стали подпевать своим радиоприемникам; некоторые, не удовлетворившись этим, принялись раскачивать машины из стороны в сторону. И посреди этого гама стоял я с ореховым коктейлем в руке; горячее солнце било мне в лицо, я чувствовал чистый легкий запах хлорки, несущийся ко мне от бассейна на другой стороне улицы.

— …”Бич Бойз”, — закончил тем временем Дэви Рэй.

— Что?

— Это “Бич Бойз”, это они поют. Эту песню, которая сейчас играет.

— Господи! — воскликнул я. — Она похожа.., похожа… Какими словами я мог описать свои ощущения? Какими словами я мог передать то чувство свободы, надежды и желания, сладчайшей жажды приключений и бурлящей в жилах крови? Какими словами можно описать дружбу старых приятелей и ту уверенность, которая не отпускает тебя, пока звучит песня, уверенность в том, что ты и твое бесшабашное поколение — самые крутые ребята на свете и мир принадлежит только вам?

— Круто, — подал голос Дэви Рэй. Лучше не скажешь.

— ..Быки слышали о нас и обходят теперь стороной — я тусуюсь. Я тусуюсь… Я был поражен. Я был просто потрясен. Я пребывал в другом измерении. Вольные голоса подняли меня на своих крыльях, оторвали мои ноги от раскаленного асфальта улицы — и вместе с ними я унесся в неведомую страну Я никогда не видел моря и не ступал на песок пляжа. Я никогда не видел моря, только по телевизору и в кино. Ну и, конечно же, на снимках в журналах. “Бич Бойз”. Будоражащая кровь музыка проникла в мое сердце. На мгновение я почувствовал на своих плечах кожаную куртку, увидел себя за рулем отличного красного спортивного автомобиля; блондинки на улицах лезли вон из кожи, чтобы хотя бы на минутку привлечь к себе мое внимание. Я отлично тусовался. На славу. Песня закончилась. Динамики притихли, и голоса спрятались в радио. Я снова стал прежним Кори Мэкинсоном, пареньком из Зефира, но на моем лице уже лежало тепло солнца других краев.

— Я хочу поговорить с родителями, чтобы они позволили мне брать уроки гитары, — небрежно сообщил мне Дэви Рэй, когда мы переходили на другую сторону улицы. “Гит-тары”, вот как он сказал. Я думал, что, когда вернусь домой, уйду в свою комнату и начну писать рассказ про Текондсргогу — то место, куда уходит музыка, стоит ей очутиться в воздухе. Кое-что из музыки осталось в голове Дэви Рэя, потому что стоило только песне затихнуть, он принялся насвистывать ее мотивчик снова и снова и свистел до тех пор, пока мы не добрались до бассейна и не уселись рядом с нашими родителями. Четвертое июля пришло и ушло. В парке устроили большое барбекю. Команда взрослой лиги “Перепела” проиграла “Шаровым Молниям” из Юнион-Тауна семь — три. Неподалеку от себя на трибуне я заметил Немо Кюрлиса. Он был зажат между своей матерью-брюнеткой в платье с красными цветами и тощим мужчиной в очках в толстой роговой оправе, новенькая белая рубашка которого была обильно пропитана потом. Отец Немо не слишком-то любил проводить время со своими женой и сыном — после второго круга он поднялся и ушел с трибун. Позже я заметил, как он бродил среди толпы на барбекю — под мышкой у него был альбом с образцами рубашек, а на лице застыло выражение крайнего отчаяния. Ни тогда, ни после я не забывал о человеке в шляпе с зеленым пером. Сидя вместе с родителями за деревянным столом и обгладывая жареные ребрышки, пока пожилые мужчины состязались в набрасывании подков на колышки, а малыши гоняли в футбол, я непрестанно следил за толпой, отыскивая в ней подозрительное перо. Примерно после минут десяти наблюдения я внезапно понял, что время осенне-весенних шляп давно минуло и если и наступило время каких-либо шляп, то летних, сплетенных из соломки. Например, на мэре Своупе красовалась соломенная Федора — я видел, как он шел мимо жаровен с барбекю, дымя неизменной трубкой, и весело жал протянутые со всех сторон руки, измазанные в кетчупе. Шеф пожарных Марчетте и мистер Доллар тоже отдавали предпочтение соломенным шляпам. Лысину доктора Лизандера тоже прикрывало соломенное канотье с красной лентой и кокетливым бантиком. Он специально подошел ко мне, чтобы через стол рассмотреть бледный шрам, с недавних времен появившийся на моей нижней губе. У доктора были холодные пальцы; он всмотрелся в мои глаза с цепким стальным вниманием.

— Если эти парни еще раз будут к тебе приставать, — проговорил он со своим датским акцентом, — просто дай мне знать. При случае я покажу им щипцы для кастрирования. Договорились? Он толкнул меня локтем в бок и улыбнулся, блеснув серебряным зубом. Могучая жена доктора Лизандера, Вероника, тоже голландка, чье вытянутое лицо с развитыми челюстями всегда напоминало мне лошадиную морду, подошла к нашему столу с картонной тарелкой, полной ребрышек, и оттеснила мужа в сторону. Миссис Лизандер была женщиной сурового нрава. Она не особенно дружила с другими женщинами. Как рассказывала мама, дело было в том, что старшего брата миссис Лизандер и всю его семью, боровшихся в Голландии в рядах Сопротивления, убили нацисты Размышляя об этом, я начал приходить к мнению, что тяжелые испытания вполне могут подорвать в человеке веру в других людей. Перед окончательной оккупацией страны Лизандеры бежали из Голландии в Америку, причем перед побегом доктор сам стрелял из пистолета в немецкого солдата, который ворвался в его дом. Знать такое и видеть перед собой живого героя было здорово. Часто, особенно когда я, Джонни, Дэви Рэй и Бен играли в лесу в войну, мне хотелось расспросить доктора Лизандера о том, какая она — настоящая война, но стоило мне только заикнуться об этом в разговоре с отцом, как тот запретил это делать, сказав, что такие воспоминания лучше не бередить лишний раз. Верной Такстер тоже почтил пикник своим посещением. Лица нескольких женщин покрылись густым румянцем, а мужчины некоторое время сосредоточенно разглядывали свои тарелки, словно выискивая там нечто необычное Большинство же вообще не обращало внимания на сына старого Такстера, словно он был невидимкой. Взяв тарелку с барбекю, Верной уселся поддеревом на самом краю бейсбольного поля; по правде говоря, сегодня он не был абсолютно наг — по случаю жары он нахлобучил потрепанную широкополую соломенную шляпу, в которой он был похож на слегка тронувшегося с; годами умом Гекльберри Финна. Насколько я заметил, Верной Такстер был единственным мужчиной, к которому мистер Кюрлис так и не подошел со своей книжкой с образцами мужских рубашек. В течение дня я несколько раз слышал по кусочку песню “Бич Бойз”, доносившуюся из разных транзисторов, каждый раз песня нравилась мне все больше и больше Услышав “Бич Бойз”, отец поморщился, как от кислого, а мама сказала, что от такого визга у нее болят уши; я все равно был от песни без ума. Все ребята были от “Бич Бой-)” без ума. Когда я слушал песню в пятнадцатый раз, неподалеку, там, где старшеклассники лениво перебрасывали мяч, донесся какой-то шум и громкие выкрики. Кто-то ревел как бешеный бык. Мы с отцом протолкнулись через толпу зевак, чтобы посмотреть, в чем дело. Конечно, это был он. Все его шестьдесят шесть футов, всклокоченные потные рыжие кудри, длинное и узкое, словно нож, лицо, губы, стиснутые как в нестерпимой ярости, пылали праведным гневом. На нем был бледно-голубой летний костюм с американским флажком с маленьким болтающимся серебряным крестиком в лацкане, его лакированные ботинки четырнадцатого размера с квадратными носами втаптывали в пыль маленький ярко-красный транзистор, изгоняя из него дьявола.

— Чтобы! Я! Этого! Больше! Не слышал! — орал он, сопровождая каждое слово новым ударом ноги. Старшеклассники, только что безмятежно развлекавшиеся после сытной еды, стояли с разинутыми ртами и поражение взирали на преподобного Ангуса Блессета во все глаза, а шестнадцатилетняя девушка, чье радио так бесцеремонно растоптали, была готова разрыдаться. Лакированные ботинки наконец заткнули рот “Бич Бойз”, и те послушно затихли.

— Этот сатанинский визг необходимо прекратить! — заорал преподобный Свободной баптистской церкви Ангус Блессет, обращаясь к собравшейся толпе. — День и ночь я страдал от этого несносного гама, но Господь наконец-то повелел положить ему конец! С этими словами преподобный ударил повергнутое радио в последний раз. Из обломков во все стороны градом полетели батарейки. После этого преподобный обратил свой пылавший взор и покрытое потом лицо к шестнадцатилетней девушке, шмыгавшей носом, и, раскрыв объятия, направился в ее сторону:

— Возлюбленная дочь моя! Господь благословит тебя! Моментально развернувшись, девушка обратилась в бегство. И я ее не виню. Если бы кто-то так же раздолбал мой симпатичный новенький приемник прямо у меня на глазах, я бы тоже вряд ли захотел с ним обниматься. Преподобный Блессет, прославленный борец с Ритуалом Страстной пятницы Леди, обратил свой лик к присутствовавшим.

— Вы видели это? Бедное дитя было настолько смущено, что оказалось не в состоянии отличить благо от греха! И я объясню вам почему. Все потому, что она наслушалась этого визга, этих греховодных отбросов! С этими словами он указал пальцем на остатки мертвого радио у своих ног.

— Кто-нибудь из вас удосужился узнать, что отравляет уши наших детей этим летом? Кто-нибудь из вас?

— Похоже, словно мухи жужжат вокруг кобылы! — сказал кто-то, и все рассмеялись. Оглянувшись, я увидел, как хохочет мокрый от пота мистер Моултри; его рубашка на груди была вся заляпана соусом для барбекю.

— Смейтесь, если вам это кажется смешным, но в Судный день вам станет не до смеха: Бог не увидит в этом ничего, что могло бы послужить поводом для застольной шутки! — в ярости выкрикнул преподобный Блессет. Сейчас я вспоминаю, что ни разу не слышал, чтобы хоть раз он говорил нормальным голосом. — Но стоит вам хоть раз внимательно послушать эту песню, как волосы у вас на голове встанут дыбом, как встали когда-то у меня!

— Да будет вам, преподобный! — подал голос мой отец. — Это же просто песня!

— Просто песня? — Блестящее от пота страшное лицо преподобного Блессета мгновенно повернулось к моему отцу; серые глаза Блессета так быстро налились кровью, что стали похожи на нарисованные. — Просто песня, говоришь. Том Мэкинсон? Что ты ответишь, если я скажу, что эта “просто песня” подрывает мораль наших детей? Что юные души начинают трепетать и изнывать от сексуального желания, которое воплощается в безумных гонках по улицам на автомашинах, в поклонении злу большого города? Что ты скажешь на это. Том Мэкинсон? Отец пожал плечами.

— Если вы сумели разобрать все это, прослушав песню один раз, то я должен сказать, что у вас уши, как у легавой. Лично я не понял из этой песни ни слова.

— Ага! Вот то-то и оно! В том-то и заключены проделки Сатаны! — Говоря это, преподобный Блессет тыкал отцу в грудь указательным пальцем с каемкой соуса барбекю под ногтем. — Грех пробирается в головы наших детей, а они даже не понимают, что с ними происходит. Они не слышат греха, а он уже гнездится в них!

— В самом деле? — спросил отец. К тому времени мама подошла к нам и встала позади, взяв отца за руку. Отец никогда особенно не уважал преподобного и считал его пустым крикуном, и мама волновалась, что папа может сорваться и наговорить глупостей. Преподобный оставил в покое моего отца и снова обвел глазами толпу. Если на свете и есть что-то, что может привлечь внимание людей, то это крикун, провозглашающий очередной приход Сатаны: от его проповедей в воздухе разносится запах, напоминающий дух горелого мяса.

— Добрые христиане, призываю вас прийти в среду вечером в семь часов в Свободную баптистскую церковь — там вы сможете собственными ушами услышать все то, о чем я говорю! Взгляд преподобного метался с одного лица к другому.

— Если вы любите Господа, наш город и ваших детей, то разбейте любое радио, когда услышите, что из него льются эти помои! К моему разочарованию, несколько человек загомонили в такт преподобному, поддержав его истерические выкрики.

— Восславим Господа, братья и сестры, восславим Господа! Преподобный Блессет двинулся сквозь толпу, хлопая по плечам и спинам и пожимая на ходу руки.

— Он мне всю рубашку соусом испачкал, — раздраженно проговорил отец.

— Пойдемте, ребята. — Мама потянула отца за руку. — Давайте посидим в тени. Двинувшись следом за родителями, я несколько раз раздраженно оглянулся на преподобного Блессета, потому что был очень на него зол. Блессета окружало с десяток людей, он что-то втолковывал им, оживленно жестикулируя. Лица окружавших его людей были возбужденными, озлобленными и какими-то опухшими; у самого же Блессста на спине расплывалось пятно пота размером с большую дыню. Каким образом такая отличная песня, которую я сегодня впервые услышал на парковке около “чертова колеса” и сразу же полюбил, могла оказаться греховной? Я мало что знал о зле большого города, но не чувствовал в себе совершенно никакой тяги к нарушениям морали. Песня просто была клевой, от нее становилось на душе.., клево и становилось. Я раз двадцать слышал сегодня эту песню, но так и не сумел разобрать, что там поется хором после Я тусуюсь, я тусуюсь, и ни Бен, ни Дэви Рэй, ни Джонни, который все еще ходил с перевязанной головой и заклеенным орлиным клювом и редко когда выходил из дому, не смогли мне помочь. Меня снедало любопытство: что такое преподобный Блессет сумел услышать в песне, чего не смог уловить я? Я решил, что обязательно должен это узнать. Поздно вечером в парке устроили фейерверк. Красные, зеленые и желтые огни долго взлетали и взрывались над Зефиром. А после полуночи перед домом Леди запылал облитый бензином крест.

Глава 5

Добро пожаловать. Люцифер

Я проснулся от того, что почуял запах гари. Пели птицы, и высоко в небе поднялось солнце, но я понимал, что произошло что-то ужасное. Три года назад в двух кварталах к югу от нас случился пожар. Тогда лето выдалось особенно жарким и сухим, и тон августовской ночью дом сгорел буквально за полчаса, вспыхнув, словно стог сена. Там жила семья Бэллвудов: мистер и миссис Бэллвуд, их десятилетняя дочь Эмми и восьмилетний сын Карл. В пожаре, начавшемся из-за короткого замыкания, спящий Карл сильно обгорел, сгорел прежде, чем родители успели вытащить его из огня. Карл умер через три дня после пожара; его похоронили на Поултср-хилл и поставили на могиле обелиск с выбитой надписью: “Нашему любимому сыну”. Вскоре после смерти Карла Бэллвуды уехали из Зефира, оставив своего сына лежать в здешней земле. Я хорошо знал Карла Бэллвуда, потому что тот часто приходил ко мне во двор поиграть с Рибелем: у мамы Карла была аллергия на собачью шерсть, и она не позволяла заводить собаку. Карл был худеньким мальчиком со светлыми волосами; я помнил, как он любил банановые тянучки, которые продавал со своего грузовичка Шутник. Однажды Карл признался мне, что больше всего на свете ему хотелось бы иметь собаку. После того как Карл умер от ожогов, на следующий день после похорон мы с отцом долго сидели на крыльце и говорили, что у Бога на все всегда есть свой план, вот только в этих планах Господа часто очень сложно разобраться. Утром пятого июля отец отправился на работу рано утром, как обычно, а мама объяснила мне, откуда взялся запах гари. Большую часть утра она разговаривала по телефону. Информационная сеть Зефира, включавшая в свои звенья жительниц Зефира, падких до новостей, как коршуны до духа свежей дичи, всегда располагала самыми точными сведениями обо всех областях городской жизни. Я расправлялся с яичницей и перешел к фруктам. Мама подсела ко мне и спросила:

— Ты знаешь, что такое ку-клукс-клан, Кори? Я кивнул. Я много раз видел членов Клана по телевизору, облаченных в белые балахоны с острыми капюшонами, которые ходили вокруг горящих крестов с ружьями и веревками в руках. В своих выступлениях представители Клана, чьи лица все как одно были похожи на морды диких зверей или черепа скелетов, обычно говорили, что нужно либо хранить традиционный дух южных штатов “Дикси”, либо выметаться из наших мест, что никому в Вашингтоне не позволено диктовать нам условия и что никто не заставит нас целовать цветным ботинки. От злости клановцы таращили глаза и надували щеки, и вес ходили в своих белых балахонах кругами возле горящих крестов, не прекращая мрачного парада.

— Вчера вечером куклуксклановцы зажгли крест во дворе Леди, — сказала мне мама. — Так они ее предупреждают. Они хотят заставить се уехать из города.

— Они хотят прогнать Леди? Но чем она им помешала?

— Ты слышал, что говорил твой отец, — некоторые люди очень боятся Леди. А еще он сказал, что, по мнению многих, она слишком много говорит о том, что происходит в Братоне, и теперь ей хотят заткнуть рот.

— Но она живет в Братоне, — заметил я.

— Да, но некоторые люди считают, что если дать Леди волю, то она начнет говорить и о том, что происходит и в Зефире. Прошлым летом она обратилась к мэру Своупу с просьбой разрешить цветным жителям Братона купаться в общественном бассейне Зефира. В этом году она повторила свое требование.

— И отец тоже ее боится? Да?

— Да, — ответила мама, — но по другой причине. Он боится ее не потому, что у Леди темная кожа, а потому… — Мама замолчала и пожала плечами. — Он боится Леди потому, что не понимает се. Повозив вилкой в тарелке, я обдумал услышанное.

— А почему мэр Своуп не позволяет неграм купаться в бассейне?

— Потому что они цветные, — ответила мне мама. — Белые не любят плавать с цветными в одном бассейне, вот в чем дело.

— Но во время наводнения мы были в воде все вместе — и белые, и негры, — проговорил я.

— То в реке, — ответила мама. — А в бассейне неграм никогда купаться не разрешали. В петиции Леди требовала либо построить в Братоне бассейн, либо позволить неграм купаться в общественном бассейне Зефира. И это одна из причин, по которым Клан хочет выгнать Леди из города. — Но она всегда жила здесь. Куда она поедет?

— Не знаю, что и сказать тебе, Кори. Но думаю, что тех, кто зажег перед домом Леди крест, это меньше всего волнует. Мама нахмурилась, в углах се глаз собрались крохотные морщинки.

— По правде сказать, я никогда не думала, что у нас в Зефире тоже есть Клан. Отец говорит, что крест подожгли несколько напуганных человек, которые изо всех сил цепляются за прошлое. И еще он сказал, что перед тем как все идет хорошо, все обычно идет наперекосяк.

— А что будет, если Леди не захочет уехать? — спросил я. — Неужели эти люди поднимут на нее руку?

— Боюсь, что они способны и на такое. По крайней мере они могут попытаться предпринять что-то очень скверное.

— Она не уедет, — твердо сказал я, вспомнив холодную красоту зеленых глаз, которые я увидел на мгновенно и удивительно изменившемся морщинистом лице Леди. — Эти люди не имеют права гнать ее из родного города.

— Я с тобой совершенно согласна. Кори, — поднялась со стула мама. — И мне бы не хотелось, чтобы с Леди случилось что-нибудь плохое. Но бояться за нее нечего, она сумеет за себя постоять, в этом я уверена. Хочешь еще апельсинового сока? Больше сока я не хотел и так и ответил. Тогда мама налила сока себе, а я занялся яичницей. И через некоторое время задал вопрос, совсем безобидный, но от него глаза у мамы округлились от удивления, и она посмотрела на меня так, словно я просил ни больше ни меньше как денег на полет до Луны.

— Можно я схожу на проповедь преподобного Блессета сегодня вечером? — спросил я. — Мне хочется услышать, о чем он там будет говорить. Мама сидела молча и неподвижно, поражение на меня уставившись.

— Он что-то собирается рассказать о той песне, — продолжил я. — Ну, о той песне, ты помнишь? Я хочу знать, почему он так сильно ненавидит эту песню.

— Ангус Блессет ненавидит все и вся, — ответила мама, когда к ней снова вернулся дар речи. — Он способен разглядеть верные знаки конца света в паре грошовых теннисных туфель.

— Песня мне очень понравилась. И мне хочется узнать, что преподобный сумел услышать там такое, что не услышал я.

— Ну, с этим все ясно. Просто у него тренированный слух, — чуть улыбнулась мама. — А кроме того, его уши — это уши взрослого человека. Например, то же самое можно сказать про меня. По мне, так в этой песне тоже нет ничего хорошего, но назвать ее, как преподобный, мусором или взваливать на нее все грехи тяжкие я бы не стала. Никакого зла в ней нет, это уж точно.

— Но все равно я хочу его послушать, — настойчиво повторил я. Честно говоря, просьба о посещении церковной проповеди, исходившая из моих уст, действительно была необычной и достойной удивления. Никогда раньше я не проявлял особого рвения в церковных делах, да и никто в нашей семье особенно не страдал от переизбытка религиозности. После того как отец вернулся домой, он в свою очередь тоже попытался отговорить меня от похода на проповедь преподобного Блессета. Отец сказал, что в преподобном слишком много дурного воздуха, из-за чего Блессет то и дело взрывается от малейшей искры, и что сам он, мой отец, никогда не думал о том, чтобы ступить под своды Свободной баптистской церкви. Однако после краткой борьбы и проявленной мною выдержки — а также тихого совещания, проведенного за закрытыми дверями родительской спальни, из которого я тем не менее уловил слова “любопытство” и “пускай разберется во всем сам” — отец скрепя сердце согласился вести нас всей семьей в среду вечером на службу к преподобному Блессету. Таким образом наша семья вместе еще с сотней других людей оказалась под душными сводами Свободной баптистской церкви, находившейся на Шоусон-стрит, прямо у самого моста с горгульями. Сегодняшняя служба не была торжественной, как субботняя: например, ни я, ни отец не надели пиджаки и галстуки; то же самое можно было сказать о большинстве присутствовавших, которые явились прямо с работы, с полей, в грязных комбинезонах. Я заметил много знакомых лиц. Прежде чем служба началась, в церковь набилось столько народу, что в зале едва-едва хватало места для того, чтобы стоять. Пришла даже стайка подростков, которых, судя по выражению их лиц, притащили за ухо мрачновато настроенные родители. Было ясно, что истерические выкрики преподобного, а также многочисленные листовки, расклеенные по всему городу, в которых сообщалось, что “в среду вечером в Свободной баптистской церкви преподобный Блессет раскроет пред нашими глазами планы Сатаны и спасет наших детей, судьбы которых взывают к спасению”, — сделали свое дело и согнали страждущих в заведение преподобного. Перед стоявшей на возвышении кафедрой красовался новенький проигрыватель и колонки. Не прошло и получаса, как преподобный Блессет появился на сцене собственной персоной — облаченный в белый летний костюм и розовую рубашку, но уже совершенно мокрый от пота. Выбежав из-за кулисы, он торопливо направился к кафедре с черной виниловой грампластинкой-сорокапяткой в одной руке. В другой руке преподобный нес за кожаную ручку небольшой деревянный ящик с отверстиями по бокам, который поставил на пол в стороне от кафедры. После этого, повернувшись к собравшимся, он выкрикнул им: “Привет! ” и “Братья и сестры, вы готовы сегодня сразиться с Сатаной? ”

— Аминь! — закричали со всех сторон в ответ. — Аминь! Аминь! — И еще раз:

— Аминь! Аудитория была готова к проповеди. Температура была что надо. Свою проповедь Блессет начал со стандартного набора: как коварно зло большого города, медленно, но верно крадущееся по улицам Зефира; как кровожаден Сатана, жаждущий заполучить души наших молодых людей, дабы утащить их к себе в ад; и что жители Зефира денно и нощно должны сражаться с дьявольскими искусами, дабы отведать в конце концов даров вечного блаженства, а не гореть веки вечные в геенне огненной. Вещая, преподобный Блессет носился по сцене взад-вперед, махал руками и отчаянно потел, в общем, вел себя как настоящий одержимый. Нужно отметить, что шоу он устроил отличное: не прошло и десяти минут, как даже я почувствовал себя неуверенно, задумавшись, не прячется ли у меня под кроватью кто-нибудь рогатый, со смехом дожидающийся момента, когда я тайком раскрою “Нэшнл джиогрэфик”, чтобы посмотреть на фотографии веселых гологрудых африканок. Потом, внезапно прекратив бег, преподобный повернул к собравшимся свое блестящее от пота лицо. Двери зала были распахнуты, но духота все равно стояла неимоверная; моя рубашка давным-давно липла к спине, а высившийся в золотом свете рампы преподобный просто обливался потом. Он поднял над головой черный диск пластинки.

— Так услышьте же глас дьявольского искуса! — заорал Блессет. Он включил проигрыватель, насадил пластинку на толстый вал, запустил диск и, приготовив иглу, задержал ее над первой дорожкой.

— Теперь слушайте внимательно, братья и сестры, — наказал он нам, — вот он, глас Сатаны. С этими словами преподобный опустил иглу на диск, и динамики наполнились треском статики и царапин. Чьи это были голоса — демонов или ангельские? Ох уж эти голоса! Я тусуюсь, я тусуюсь и тусуюсь. Из города прочь. Я тусуюсь.

— Вот оно! — внезапно, как заполошный, заорал преподобный. — Вы слышали это? Только что прозвучало! Он хочет, чтобы наши дети считали, что по другую сторону изгороди трава зеленее, чем на нашей стороне! Разве жизнь в родном городе хуже, чем в другом месте? Сатана разжигает в неокрепших душах дьявольскую тягу к перемене мест, вот о чем тут поется! Игла снова упала на пластинку. Когда песня дошла до места, где говорилось, как здорово иметь машину, на которой нет ни одной царапины и которая не грустит о девчонках, что в ней катались, преподобный Блессет разве что не затрясся от праведной ярости.

— Вот, вы слышали это? Разве дьяволы не Призывают к тому, чтобы целыми днями носиться по улицам на автомобилях? Разве тут не слышно откровенного намека на похоть и сомнительные свободные плотские утехи? Последние слова преподобный почти что выплюнул вместе со слюной.

— Задумайтесь об этом, люди! Ваши сыновья и дочери горят в пламени этого мусора, в то время как Сатана насмехается над нашей слепотой! Только представьте себе улицы нашего города, красные от крови наших детей, гибнущих в разбитых машинах, наших беременных дочерей и распаленных похотью сыновей! Вы думали, что такое возможно только в больших городах? Вы думали, что наш Зефир защищен от когтей Князя Тьмы? Сейчас я дам вам еще послушать эту так называемую музыку, и вы поймете, как вы ошибались! Игла упала на пластинку в третий раз. Звук был отвратительным, полным скрипа и треска; я подумал, что, судя по “запиленности”, преподобный Блессет прокрутил эту пластинку раз десять. Лично меня мало трогало то, о чем он твердил: эта музыка была о свободе и счастье, в ней ни слова не говорилось о том, чтобы разбивать машины на улицах. Слова песни и то, что говорил о них преподобный, совершенно не соответствовали друг другу. Мне слышался в песне отзвук жаркого вольного лета, где-то между небом и землей; Блессет же чувствовал только запах серы да видел ухмылку дьявола Просто поразительно бывает, как человеку от Бога, вроде преподобного, везде, со всяком слове слышится зов Сатаны. Разве Бог не правит миром во всех его проявлениях, как это сказано в Библии? Если так, то почему преподобный Блессет так боится за наши души?

— Отвратительная похоть! — заорал он, комментируя ту часть песни “Бич Бойз”, где говорилось, что не дело оставлять дома подружек, собираясь в субботу на вечеринку. — Этому призыву к насилию не сможет противиться ни одна юная душа! Господи, спаси наших дочерей!

— Этот парень, — шепнул отец маме на ухо, — полоумный, как рехнувшаяся от жары бездомная дворняга! Пластинка играла и играла, а преподобный твердил о неуважении к закону, о развале семьи, грехе Евы и змее-искусителе в Райском саду. Он брызгал на первые ряды слюной и исходил потом, лицо его страшно покраснело, и я опасался, как бы он не взорвался от скопившегося в нем дурного воздуха прямо на сцене.

— “Бич Бой”! — выкрикнул он со смешком. — Знаете ли вы, кто это такие? Это бездельники, которые не желают работать и зарабатывать себе на хлеб насущный честным трудом, сколько бы денег им ни платили! Их руки не знали ни дня праведного труда. Целыми днями они валяются на калифорнийском пляже или носятся по песку с мячом словно дикие звери! День и ночь эти бездельники манят наших детей на свою сторону! Но мы встанем стеной на защиту наших детей! Господи, спаси этот мир!

— Аминь! — выкрикнул кто-то. Толпа начала заводиться.

— Аминь, братья! — раздались другие бесноватые голоса.

— Но вы ничего еще по-настоящему не слышали, вот что я вам скажу! — внезапно заорал преподобный Блессет. Схватившись рукой за диск, он затормозил его, да так жестоко, что внутренний механизм протестующе взвыл, а иголка заскрипела, и принялся отыскивать на дорожках нужное место.