Я справлюсь, я справлюсь.

— Поздравляю, — сказал МакФриз, подойдя сзади, так что Гэррети вздрогнул от неожиданности.

— А?

— Полночь. Вот он, Гэррети, вот еще один день, и мы продолжаем бороться.

— И много еще дней, — добавил Абрахам. — У меня, по крайней мере. Не то чтобы мне было жалко, вы ж понимаете.

— Сто пять миль до Олдтауна, если кому интересно, — устало вставил Олсон.

— Да срать на этот Олдтаун, — сказал МакФриз. — Ты бывал там, Гэррети?

— Нет.

— А в Огасте? Боже, я думал это в Джорджии.

— Да, я бывал в Огасте. Это столица штата...

— Региона, — сказал Абрахам.

— Муниципальный губернаторский дворец, несколько крупных транспортных развязок, пара кинотеатров...

— Неужто в Мэне и кинотеатры есть?

— Ну да, штат у нас небольшой, — сказал Гэррети, усмехаясь.

— Погоди, мы еще в Бостон ворвемся, — сказал МакФриз.

Идущие застонали.

Дальше по дороге стали слышны приветственные крики, возгласы и свист. Гэррети услышал свое имя и его захлестнуло смятение. Прямо впереди, примерно в полумиле стоял ветхий дом, заброшенный и полуразвалившийся. Но кто-то включил мощный прожектор, направив его на выложенную сосновыми ветками огромную надпись на фасаде:

ГЭРРЕТИ — НАШ ЧЕЛОВЕК!!!

Ассоциация родителей округа Арустук.

— Слышь, Гэррети, а где родители? — крикнул кто-то.

— Дома, детей делают, — сконфуженно ответил Гэррети.

Мэн несомненно был его родиной, но сейчас он стал находить все эти знаки, выкрики и подшучивание товарищей несколько унизительными. Он обнаружил за последние пятнадцать часов, что помимо всего прочего свет рампы его не слишком привлекает. Все эти миллионы людей, которые за него болели и ставили на него деньги (12 к 1, как сказал тот дорожный работник... это много или мало?) пугали его.

— Можно подумать, они оставили тут валяться несколько пухленьких, сочных родителей, — сказал Дэвидсон.

— Шлюхи из школьного комитета? — спросил Абрахам.

На этот раз подкалывали его без энтузиазма, и вскоре перестали. Дорога быстро убивает желание дразнить. Они преодолели еще один мост, на этот раз бетонный, да и река, которую он пересекал, была довольно широкой. Вода текла под ними, похожая на черный шелк. Редкие сверчки осторожно стрекотали, и примерно в пятнадцать минут первого пролился быстрый, холодный дождь.

Впереди кто-то вдруг заиграл на губной гармошке. Недолго музыка играла (совет номер 6 — сберегай дыхание), но услышать ее было приятно. Немного похоже на Black Old Joe, подумал Гэррети. Над окрестными полями причитания слышны. Чернокожие рыдают, Юинг спит в сырой земле.

Нет, это не Black Old Joe, это какая-то другая из классических расистских мелодий Стивена Фостера. Старый добрый Стивен Фостер. Упился до смерти. Так же как и По, это все знают. По был некрофилом, а еще он женился на своей 14-летней кузине, что также делает его педофилом. Безнадежно испорченные парни, — он и Стивен Фостер. Если бы только они смогли дожить до Долгой Прогулки, подумал Гэррети. Они могли бы вместе написать первый в мире Мерзейший Мюзикл. Хозяин вдаль идет, или Марш Болтунов, а то и...

Впереди закричали, и у Гэррети кровь застыла в жилах. Голос принадлежал очень молодому человеку. И в его крике не было слов. Это был просто вопль. Темная фигура отделилась от группы, метнулась через обочину и, пробежав прямо перед вездеходом (Гэррети сейчас даже не мог вспомнить, когда это вездеход успел к ним вернуться после того моста), бросилась в лес. Прозвучали выстрелы. Мертвое тело с громким треском упало на землю, ломая подлесок и кусты можжевельника. Один из солдат спрыгнул с вездехода и вытащил безвольное тело на дорогу. Гэррети апатично наблюдал за ним и думал, что даже страх со временем блекнет. Даже смерти бывает слишком много.

Губная гармошка насмешливо заиграла отбой, и кто-то — судя по голосу, Колли Паркер — сердито заорал на нее, чтоб заткнулась. Стеббинс рассмеялся. Гэррети вдруг разозлился на Стеббинса, ему захотелось повернуться к нему и спросить, понравится ли ему, Стеббинсу, если кто-нибудь посмеется над его смертью. Такого можно ожидать от Барковича. Баркович сказал, что станцует на многих могилах, и есть уже шестнадцать таких, на которых он может танцевать хоть сейчас.

Но останутся ли у него ноги, которыми нужно танцевать? подумал Гэррети. Укол боли вдруг пронзил его правую ступню. Мышцы напряглись тревожно, но потом вернулись к норме. Гэррети с ужасом ждал повторения приступа. В следующий раз будет хуже. В следующий раз его нога превратится в бесполезный кусок дерева. Но ничего не случилось.

— Я не могу дальше идти, — хрипло выдавил Олсон. В темноте его лицо виднелось светлым пятном. Никто не ответил.

Тьма. Будь она проклята. Гэррети казалось, что они заживо погребены в ней. Вмурованы в нее. Солнце взойдет лет через сто. Многие из Идущих так и не увидят солнца. Даже рассвета не увидят. Их всех закопали на полтора метра во тьму. Не хватает только монотонного бормотания священника, чей голос приглушен свеженькой тьмой, но слова разобрать можно, — и скорбящих рядом. Скорбящие же не были даже уверены, что они здесь, что они живы, и они кричали, царапали, скребли ногтями крышечно-гробовую темноту, воздух расслаивался и ускользал, воздух превращался в ядовитый газ, надежда таяла, пока сама не становилось тьмой, и надо всем этим сонный церковно-колокольный голос священника и нетерпеливое шарканье скорбящих, которым не терпится вернуться обратно в теплый майский полдень. И затем — всепобеждающий, дышащий, шевелящийся хор жуков и мошек, которые ползут по земле извиваясь, торопясь на пиршество.

Я могу сойти с ума, подумал Гэррети. Я так совсем с катушек съеду.

Легкий ветер пролетел, задевая верхушки сосен.

Гэррети повернулся спиной вперед и помочился. Стеббинс чуть отодвинулся, а Харкнесс издал кашляюще-храпящий звук. Он шел в полусне.

Гэррети вдруг стал слышать все маленькие звуки вокруг: кто-то отхаркнул и сплюнул, кто-то другой чихнул, кто-то впереди и справа шумно жевал. Кто-то тихо спросил кого-то, как он себя чувствует. Последовал невнятный ответ. Янник пел шепотом, тихо и ужасно фальшиво.

Осведомленность. Все зависело от того, насколько ты осведомлен. Но так не всегда будет.

— Зачем я ввязался в это? — вдруг безнадежно спросил Олсон, невольно дублируя недавние мысли Гэррети. — Почему я позволил себя в это втянуть?

Никто не ответил ему. Ему уже давно никто не отвечал. Как будто он уже умер.

Выпал еще один короткий легкий дождь. Они прошли очередное старое кладбище с церковью рядом, потом мимо магазинчика, и теперь шли сквозь небольшую общину, каких много в Новой Англии, с маленькими аккуратными домиками. Дорога прошла через миниатюрный деловой квартал, где собралось наверное с дюжину людей, чтобы посмотреть на Идущих. Зеваки приветствовали их, но как-то приглушенно, словно боялись разбудить соседей. Гэррети заметил, что молодых среди них не было. Самым молодым был человек с напряженным взглядом, ему было лет 35. На нем были очки без оправы и поношенная спортивная куртка, которую он запахнул полностью, спасаясь от ночного холода. Его волосы топорщились на затылке, и Гэррети с удивлением заметил, что ширинка у него застегнута не до конца.

— Вперед! Да! Вперед! Вперед! Да-да! - тихо скандировал он, безостановочно размахивая пухлой ручкой и обжигая взглядом каждого из идущих мимо.

На другом конце деревушки заспанный полицейский не давал проехать грузовику, дожидаясь пока пройдут Идущие. Потом были еще четыре светофора, заброшенное, покрытое трещинами здание с надписью "ФЕРМА ЭВРИКИ №81" на здоровенных воротах, и все, на этом город закончился. Сам не зная почему, Гэррети вдруг почувствовал себя так, словно побывал в одном из рассказов Ширли Джексон[17].

МакФриз пихнул его локтем.

— Глянь на этого чувака, — сказал он.

"Этим чуваком" был высокий парень в нелепом темно-зеленом длинном плаще, полы которого хлопали его по коленям. Он шел, обхватив голову руками, так что было похоже на тюрбан, и раскачивался взад-вперед. Гэррети присмотрелся к нему с каким-то академическим интересом. Он не помнил, чтоб видел конкретно этого Идущего раньше... но темнота ведь меняет лица.

Парень споткнулся о собственную ногу и чуть не упал, но продолжил идти. Гэррети и МакФриз молча наблюдали за ним, словно зачарованные, минут наверное десять, совершенно забыв о собственной боли и усталости. Парень в плаще шел, не издавая ни звука.

В конце-концов он все-таки упал и был предупрежден. Гэррети решил, что он уже не поднимется, но ошибся. Теперь он шел совсем рядом с Гэррети и его компанией. Он был очень некрасив, этот парень, и на лацкане его плаща был закреплен номер 45.

— Что с тобой? — прошептал ему Олсон, но парень как будто не услышал. Так бывает каждый раз, заметил Гэррети. Они перестают замечать кого бы то ни было вокруг. Не обращают ни на что внимания — ни на что, кроме дороги. Они смотрят на дорогу с такой ужасной сосредоточенностью, как будто это туго натянутая веревка, по которой они должны перейти бескрайнюю, бездонную пропасть.

— Как тебя звать? — спросил он у парня, но ответа не получил. И вдруг понял, что задает этот вопрос снова и снова, бесконечно повторяя его как какую-нибудь идиотскую мантру, которая должна спасти его от ужасной участи, поджидающей в темноте. — Как тебя звать, а? Как тебя зовут, как тебя...

— Рей, — МакФриз дергал его за рукав.

— Он не говорит, Пит, заставь его, пусть скажет свое имя...

— Оставь его, — сказал МакФриз. — Он умирает, оставь его.

Парень с номером 45 на лацкане плаща снова упал, на этот раз на лицо. Когда он поднялся снова, на лбу его кровью набухали несколько царапин. Компания Гэррети уже обогнала его, но это не помешало им услышать, как он получает последнее предупреждение.

Они прошли участок еще более глубокой тьмы: дорога шла под железнодорожной эстакадой. Снаружи капал дождь, и в этом каменном мешке звук падающих капель казался таинственным и глухим. Было очень сыро. Потом они снова вышли, и Гэррети ощутил благодарность, увидев, что впереди лежит длинный, ровный участок дороги.

45-й снова упал. Окружающие бросились от него врассыпную. Грохнули выстрелы. Гэррети решил, что имя этого парня не столь уж и важно.

Глава шестая

- А теперь наши участники находятся в изолированных кабинках.

Джек Берри. Двадцать одно[18]

Полчетвертого утра.

Для Гэррети эта минута стала самой долгой минутой самой долгой ночи в его жизни. Это был отлив, мертвый отлив, время, когда море сдает позиции, оставляя на мокром пляже разбросанные водоросли, ржавые пивные банки, использованные презервативы, битые бутылки, разломанные буйки и замшелые скелеты в рваных плавках. Это был мертвый отлив.

После парня в зеленом плаще билеты получило еще семь человек. Примерно в два часа утра трое ушли практически одновременно, словно сухие кукурузные скирды, поваленные первым осенним ураганом. Пройдено уже 75 миль, и 24 человека мертвы.

Но это все не важно. Единственное, что имеет значение - это мертвый отлив. Полчетвертого утра и мертвый отлив. Прозвучало очередное предупреждение, а вскоре после него и выстрелы. На этот раз это был знакомый - номер 8, Дэвидсон, тот, который на Стейбенвилльской ярмарке залез в палатку со шлюхами.

Гэррети мгновение смотрел в бледное, забрызганное кровью лицо Дэвидсона, а потом снова перевел взгляд на дорогу. В последнее время он много смотрит на дорогу. Иногда линия посередине бывает сплошной, иногда - прерывистой, а иногда - двойной, как трамвайные рельсы. Непонятно, как могут люди ездить по этой дороге все остальные дни в году и не замечать рисунка жизни и смерти на этой белой краске. Или они все же видят его?

Мостовая завораживала его. Как хорошо и как просто было бы сесть на эту твердую поверхность. Сначала присаживаешься на корточки, и напряженные коленные суставы издают щелчок, похожий на выстрел игрушечного пистона. Затем упираешься ладонями в холодную, усыпанную мелким мусором поверхность и опускаешь ягодицы вниз, чувствуя как асфальт перенимает давление твоих семидесяти двух с лишним килограмм... а потом ложишься, просто заваливаешься на спину и лежишь, ощущая, как расправляется усталая спина... смотришь вверх, на раскачивающиеся вокруг тебя деревья, на волшебный звездный хоровод... не слышишь предупреждений, просто смотришь в небо и ждешь... ждешь...

Да.

Слышишь звуки шагов, когда другие Идущие уходят с линии огня, оставляя тебя в одиночестве, как жертву на заклание. Слышишь шепотки. Это Гэррети, эй, Гэррети сейчас получит билет! Может успеешь еще услышать, как смеется Баркович, натягивая в очередной раз свои воображаемые танцевальные туфли. Движение винтовок, которые прицеливаются в тебя, а затем...

Усилием воли он оторвал взгляд от дороги и обвел мутным взором тени вокруг. Потом посмотрел на горизонт, желая разглядеть там хотя бы намек на свет восходящего солнца. Конечно, там ничего не было. Ночь была по-прежнему темна.

Они прошли еще два или три мелких городка, все темные и слепые. После полуночи им повстречалось с три дюжины сонных зрителей, из тех твердолобых, которые всегда упорно бодрствуют 31-го декабря, желая встретить Новый год во что бы то ни стало. Все остальное время представляло собой не более чем безумную мешанину полусна-полубодрствования.

Гэррети присмотрелся к лицам, окружающих его людей, но не увидел никого знакомого. И вдруг им овладела иррациональная паника. Он хлопнул по плечу парня, идущего впереди.

— Пит? Пит, это ты?

Парень ускользнул от него с недовольным ворчанием и даже не оглянулся. Гэррети помнил, что Олсон шел слева, а Бейкер - справа, но сейчас слева никого не было, а у человека справа щеки были гораздо более пухлыми, чем у Арта Бейкера.

Каким-то образом он умудрился сойти с дороги и приткнуться к толпе бойскаутов-полуночников. И теперь его ищут. Охотятся за ним. Пушки, собаки, и Отряды с радарами и тепловизорами и...

Облегчение захлестнуло его. Вот же Абрахам, впереди на четыре часа. Требовалось только голову чуть-чуть повернуть. Этого дылду трудно было с кем-либо перепутать.

— Абрахам! — громко прошептал Гэррети. — Абрахам, ты не спишь?

Абрахам что-то пробормотал.

— Я говорю, ты не спишь?

— Не сплю, мать твою, Гэррети, оставь меня в покое.

Ну он хотя бы не отбился от своих. Ощущение полной дезориентации прошло.

Кому-то впереди вынесли третье предупреждение, и Гэррети подумал: а у меня ни одного нет! Я могу присесть на минутку, или даже на полторы, я могу...

Но тогда уже не встать.

Да конечно же я встану, сказал он себе. Конечно же встану, надо просто...

Просто умереть. Он вспомнил, как обещал матери, что они все увидятся во Фрипорте. Он пообещал это с легким сердцем, почти не задумываясь. Вчера утром, в девять часов, его прибытие во Фрипорт было чем-то само собой разумеющимся. Но это больше не игра, это трехмерная реальность, и вероятность войти во Фрипорт на окровавленных культяпках выглядела теперь очень вероятной вероятностью.

Кого-то еще застрелили... на этот раз позади. Стрелок прицелился плохо, и несчастливый обладатель билета очень долго неприятно кричал, пока еще одна пуля не оборвала его крик. Без какой бы то ни было причины Гэррети подумал о беконе, и рот его наполнился тяжелой, кисловатой слюной, отчего его едва не стошнило. Интересно, а 26 — это необычно высокий или необычно низкий показатель для 75-ти миль?

Его голова медленно опустилась вниз, и ноги пошли сами по себе. Он думал о похоронах, на которых побывал в детстве. Хоронили Фрики[19] Д'Аллессио. Не то чтобы его на самом деле звали Фрики, нет — его звали Джордж, но все дети называли его Фрики, потому что он был немного косоглазым...

Гэррети помнил, как Фрики ждал, чтобы его выбрали в команду по бейсболу, и всегда оставался в числе последних, и как его поломанные глаза перемещались с одного капитана на другого, светясь надеждой, словно у теннисного фаната, наблюдающего матч. Его всегда ставили в глубоком центре, куда долетало не так много мячей, и он не мог причинить особого вреда; один его глаз почти совсем ослеп, и ему не хватало ощущения глубины, чтобы оценивать расстояние до мяча. Однажды мяч полетел к нему, и пока Фрики хватал перчаткой воздух перед собой, врезался ему в лоб с громким бом!, как будто дыню раскололи рукоятью кухонного ножа. На его лбу еще неделю виднелся отпечаток этого удара, похожий на клеймо.

Фрики сбила машина на Федеральной дороге № 1 неподалеку от Фрипорта. Одни из друзей Гэррети, Эдди Клипштейн, видел, как это произошло. На целых шесть недель он поработил всех детей рассказами о том, как машина стукнула велосипед с сидящим на нем Фрики Д'Алессио, как Фрики перелетел через руль, (а удар был так силен, что его плебейские ботинки остались на месте), как его ноги нелепо раскачивались в этом коротком, бескрылом полете, который очень скоро закончился у каменной стены, в которую Фрики врезался головой, и как его мозги растеклись по этой стене, больше похожие на выдавленный из тюбика клей.

Гэррети пошел на похороны Фрики, но прежде, чем попасть на них, он едва не избавился от завтрака, думая о том, увидит ли голову Фрики растекшейся в гробу как гигантская капля клея "Момент", но Фрики выглядел хорошо, на нем была его спортивная куртка и галстук, и значок за посещение собраний бойскаутов, у него был такой вид, будто стоит кому-нибудь произнести слово "бейсбол", как он тут же встанет из гроба и пойдет. Косые глаза покойника были закрыты, и Гэррети, в общем, испытал облегчение.

Это был единственный покойник, которого Гэррети видел, прежде чем попал сюда, и это был чистый, аккуратный покойник. Ничего общего с Эвингом или парнем в водонепроницаемом плаще, или Дэвидсоном с кровью на бледном, усталом лице.

Мир свихнулся, накатило вдруг на Гэррети тягостное понимание. Просто-напросто повредился умом.

Без четверти четыре он получил первое предупреждение и дважды сильно ударил себя по лицу, чтобы проснуться. Его тело совершенно продрогло. Почки ныли, но в то же время, он чувствовал, что не хочет пока что в туалет. Возможно это только воображение, но ему показалось, что звезды на востоке стали чуть бледнее. С изумлением он понял вдруг, что вчера в это же время он спал на заднем сиденье автомобиля, который вез его к границе. Он словно наяву видел себя, развалившегося там, лежащего на спине без движения. Ему ужасно захотелось вернуться туда. Всего лишь на сутки назад.

Без десяти четыре.

Он огляделся вокруг, испытывая особый род удовольствия — равнодушный, одинокий — от того, что был одним из немногих бодрствующих и в полном сознании. Определенно становилось светлее, света было уже достаточно для того, чтобы разглядеть отдельные черты шагающих рядом силуэтов. Бейкер шел впереди — это точно был Арт, Гэррети узнал его хлопающую на ветру рубашку в красную полосу — а рядом с ним и МакФриз. Он удивился, увидев Олсона слева от себя — тот шел рядом с вездеходом. Гэррети был уверен, что Олсон получил свой билет в эти утренние часы вместе с прочими, и был даже благодарен за то, что ему не пришлось этого увидеть. Сейчас было еще слишком темно, чтобы понять, как он выглядит, но голова его болталась вверх-вниз в такт ходьбе, как у тряпичной куклы.

Перси, чья мама так драматично появлялась время от времени, оказался теперь неподалеку от Стеббинса. Он шел каким-то перекошенным шагом, как моряк, только что сошедший на берег после долгого рейса. Также Гэррети заметил Гриббла, Харкнесса, Уаймана и Колли Паркера. Большинство его знакомых по-прежнему были в игре.

К четырем часам горизонт стал заметно светлеть, и Гэррети ощутил подъем. Теперь он вспоминал черный туннель ночи с ужасом, и не понимал, как вообще сумел пройти его.

Он немного ускорил шаг, догоняя МакФриза, который шел, опустив подбородок на грудь; его полуоткрытые глаза были безжизненны и пусты, он скорее спал, чем бодрствовал. Тонкая струйка слюны свисала из уголка его рта и ловила собою первое робкое прикосновение рассвета, отражая его свет с изумительной точностью. Гэррети завороженно уставился на это странное явление. Ему совсем не хотелось выводить МакФриза из его дремы, сейчас ему было вполне достаточно просто находиться рядом с человеком, который ему нравится, который тоже пережил эту ночь.

Они прошли мимо каменистого, чересчур пологого луга, окруженного забором из обтесанных жердей, на котором неподвижно стояли пять коров, смотрели на Идущих и задумчиво жевали. Маленькая собака выбежала со двора и затявкала на них. Солдаты  подняли винтовки, готовые застрелить животное, если оно вдруг помешает кому-нибудь из Идущих, но пес только носился взад-вперед вдоль обочины, храбро бросая им вызов с безопасного расстояния. Кто-то сипло крикнул, приказывая ей заткнуться нахрен.

Гэррети впал в некое подобие транса, наблюдая за тем, как начинается рассвет. Он смотрел как небо и земля постепенно светлеют. Смотрел, как белая кромка на горизонте становится сначала нежно-розовой, потом красной, и наконец золотой. Еще один человек сошел с дистанции, прежде чем ночь окончательно сдалась, но Гэррети едва ли слышал выстрелы. Ярко-красная дуга солнечного диска выглянула из-за горизонта, потом вдруг скрылась за маленькой тучкой, и тут же вернулась, стремительно одолев ее. День обещал быть прекрасным, и Гэррети приветствовал его полуосознанной мыслью: слава богу, я умру при свете дня.

Где-то сонно чирикнула птичка. Они прошли еще одну ферму, и человек с бородой, опустив на землю свою тележку, набитую тяпками, граблями и семенами для посадки, помахал им рукой.

Ворона хрипло каркнула из темного леса. Первые лучи солнца нежно коснулись лица Гэррети, и ему было приятно это прикосновение. Он широко улыбнулся и крикнул, требуя новую флягу.

МакФриз дернул головой, словно пес, которого вырвали из сладкого сна, где он гнался за кошкой, и огляделся вокруг мутным взглядом.

— Господи, день уже. Гэррети, уже день. Который час?

Гэррети посмотрел на часы и удивился, увидев что уже четверть пятого. Он показал МакФризу циферблат.