Глава пятая

Вы не сказали правду, и теперь вам придется ответить за последствия.

- Боб Баркер. Правда или Последствия[14]

В двадцать минут одиннадцатого, вечером этого бесконечного первого майского дня Гэррети избавился от одного из двух своих предупреждений. После парня в красно-белой футболке билеты купили еще двое, но Гэррети едва ли обратил на это внимание. Он проводил тщательную проверку всех систем.

Одна голова, сбитая с толку и ополоумевшая, но в целом работоспособная. Два уставших глаза. Одеревеневшая шея. Две руки, тут проблем нет. Одно туловище, в порядке, если не считать гложущего желудок голода, который никакие концентраты не способны утолить. Две чертовски уставшие ноги. Мышцы болят. Интересно, долго ли еще эти ноги будут идти сами по себе; сколько времени должно пройти, чтобы мозг принял управление и начал наказывать их, заставлять работать, презрев все разумные пределы, только затем, чтобы не заработать пулю в лоб? Через сколько часов они начнут заплетаться все сильнее, потом запротестуют, и в конце концов — остановятся?

Ноги устали конечно, но насколько он мог судить, пока что работали удовлетворительно.

И две ступни. Они болят. У него чувствительные ступни, что уж отрицать. Он уже большой мальчик, так что им приходится таскать туда-сюда 72 с лишним килограмма; и теперь их периодически простреливают странные боли. Гэррети чувствовал, что большой палец одной ноги прорвал носок и неприятно уперся в ботинок — тут он вспомнил историю Стеббинса и страшно перепугался. Но ступни по-прежнему работали, на них не было ни одного волдыря, и он чувствовал, что в принципе они тоже в порядке.

Гэррети, подбодрил он сам себя, ты в отличной форме. Двенадцать человек мертвы, вдвое больше, вероятно, чувствуют сейчас ужасные боли, а ты в порядке. Ты отлично справляешься. Ты великолепен. Ты жив.

Разговор, убитый так жестоко Стеббинсом и его историей, вскорости воскрес снова. Живые люди разговаривают. Янник, номер 98-й, громким голосом обсуждал с Уайманом, номером 97-м, происхождение сидящих на вездеходе солдат. Они сошлись на том, что оно было яркое, разнородное, очень сложное и очевидно ублюдочное.

Пирсон между тем внезапно спросил у Гэррети:

— Тебе когда-нибудь клизму ставили?

— Клизму? — переспросил Гэррети, подумал и сказал: — Нет. Вроде нет.

— А вам, ребята? — спросил Пирсон. — Давайте, признавайтесь.

— Мне ставили, — сказал Харкнесс и хихикнул. — Однажды, когда я был маленьким, мама сделала мне клизму после Хэллоуина. Я тогда съел чуть ли не полную сумку конфет.

— Тебе понравилось? — настойчиво спросил Пирсон.

— Епт, нет, конечно! Да кому может понравиться когда тебе пол литра мыльной воды в...

— Моему брату,- - грустно сказал Пирсон. — Я спросил этого сопляка, жалеет ли он, что я иду на Прогулку, и он сказал, мол, нет, мама обещала поставить мне клизму, если я буду хорошо себя вести и не заплачу. Любит он их.

— Это отвратительно, — громко сказал Харкнесс.

— Я тоже так думаю, — хмуро ответил Пирсон.

Через несколько минут к компании присоединился Дэвидсон и рассказал о том, как однажды напился на Стейбенвильской Ярмарке, и когда тайком пробирался в палатку со шлюхами, получил по башке от здоровенной жирной тетки, на которой не было ничего кроме стрингов. Когда Дэвидсон рассказал ей (по его собственным словам), что напился и думал, будто лезет в палатку, где делают татуировки, она разрешила ему немного себя полапать (так он сказал). Он хотел набить на животе флаг Конфедерации.

Арт Бейкер рассказал, как они однажды устроили соревнование, у кого получится зажечь самый большой выхлоп, и там был парень по имени Дэйви Попхэм, который сжег не только волосы на жопе (а их было много), но и часть волос на спине. Воняло так, будто сноп сена сгорел, сказал Бейкер. Харкнесс так смеялся, что заработал предупреждение.

И гонка началась. История следовала за историей, пока и без того шаткое равновесие не обрушилось совершенно. Кто-то еще получил предупреждение, вскоре после этого другой Бейкер — Джеймс — купил билет. Хорошее настроение покинуло группу. Кое-кто начал вспоминать своих девушек, и разговор ушел в сентиментальное русло. Гэррети ничего не говорил о Джен, но на исходе десятого часа, когда угольная тьма ночи начала смешиваться с молочно-белым туманом, ему стало казаться, что она — лучшее, что когда либо с ним случалось.

Они прошли вдоль недлинного ряда ртутных уличных фонарей, закрытых и погашенных, прошли тихо, переговариваясь негромким шепотом. Перед магазином Шопвелл дорога немного расширялась, и там стояла скамейка, а на ней сидела молодая пара: он заснули, прислонившись головами друг к другу. Между ними стояла табличка, но что на ней было написано, прочитать не получалось. Девушка была очень молода — на вид не старше 14-ти — а на ее парне была спортивная рубашка, застиранная настолько, что никогда уже наверное не будет по-настоящему спортивной. Их тени сливались на асфальте в одну, и все Идущие прошли мимо них на цыпочках.

Гэррети посмотрел через плечо, почти уверенный, что рокот мотора разбудит парочку, но те по-прежнему спали, понятия не имея, что событие наступило и прошло. Интересно, а получит девчонка нагоняй от своего старика отца? Она выглядит такой молодой. Возможно на знаке написано "Да-Да Гэррети, Уроженец Мэна". Впрочем, Гэррети надеялся что нет. Почему-то это казалось ему отвратительным.

Он съел свой последний концентрат и почувствовал себя немного лучше. Теперь у него не осталось ничего такого, что мог бы выклянчить Олсон. Кстати, забавно это с Олсоном. Еще шесть часов назад Гэррети мог поклясться, что Олсон спекся. Но он все еще шел, и теперь у него не было предупреждений. Видимо, человек способен на многое, если на кону стоит его жизнь. Пройдено уже 54 мили.

Последние разговоры угасли вместе с безымянным городком. Идущие шли в тишине около часа, и холод снова начала пробираться к Гэррети под куртку. Он доел мамины печенья, скомкал фольгу и швырнул ее в кусты на обочине. Да, он — всего лишь еще одна свинья на гигантском помидорном поле нашей жизни.

МакФриз добыл зубную щетку из недр своего рюкзака и теперь всухую чистил зубы. Все идет по-прежнему, с удивлением думал Гэррети. Если рыгнешь, надо извиниться. Надо махать людям в ответ, потому что так принято. Никто ни с кем особо не ссорится (не считая Барковича), опять же - потому что так принято. Все идет по-прежнему.

Или нет? Он вспомнил, как МакФриз, рыдая, кричал, чтобы Стеббинс заткнулся. Как он дал Олсону сыр, и тот взял его с тупой покорностью побитой собаки. Все вокруг стало как-то особенно ярко, контрастность света, тени повысилась необычайно.

В одиннадцать часов несколько вещей произошли практически одновременно. Прошел слух, что дощатый мостик впереди был смыт сильным дневным штормом. Если моста действительно нет, Прогулку придется временно остановить. По неровным рядам Идущих пробежал радостный ропот, Олсон очень тихо пробормотал:

- Слава богу.

В ту же секунду Баркович вдруг начал громко материть Идущего рядом с ним — приземистого, некрасивого парня с неудачным именем Рынк. Рынк попытался его ударить — действие однозначно запретное — и получил предупреждение за это. Баркович даже с шага не сбился, он просто пригнул голову, поднырнул под удар и продолжил орать:

— Ну же, мудак недоебанный! Я спляшу на твоей могиле! Ну давай, дебил, двигайся живее! Усложни мне задачу!

Рынк снова замахнулся на него, Баркович легко уклонился, но напоролся на парня, идущего рядом. Они оба получили предупреждения; солдаты теперь следили за развитием событий очень внимательно, хотя и не проявляли никаких эмоций — как люди, наблюдающие попытки двух муравьев взобраться на краюху хлеба, подумалось Гэррети.

Рынк пошел быстрее, не глядя на Барковича. Баркович, злой из-за полученного предупреждения (парень которого он толкнул, был Гриббл, — он еще хотел крикнуть Мейджору в лицо, что тот убийца), заорал ему вслед:

— Твоя мать сосет хуи на 42-й улице[15], Рынк!

Услышав это, Рынк внезапно развернулся и бросился на Барковича.

Воздух наполнили крики "Да кончайте уже!" и "Харэ херней страдать!", но Рынк не обратил на них внимания. Он с ревом шел на Барковича, опустив голову.

Баркович ловко обошел его. Рынк споткнулся, разворачиваясь на мягкой, грунтовой обочине, его нога заскользила, и он сел прямо в песок, вывернув колено наружу. Ему объявили третье предупреждение.

— Ну же, дебил! — подгонял его Баркович. — Давай вставай!

И Рынк поднялся. Потом почему-то подскользнулся и упал на спину. Лицо у него было ошеломленное, ничего не понимающее.

Третьей вещью, которая случилась около 11-ти, была смерть Рынка. Перед тем как винтовки выстрелили, случилась секунда совершенной тишины, в которой громко и ясно прозвучал голос Бейкера:

— Теперь, Баркович, ты не просто мелкий паразит. Теперь ты убийца.

Прогремели выстрелы. Пули подбросили тело Рынка в воздух, а потом оно упало и замерло неподвижно на дороге, и одна рука была неуклюже откинута в сторону.

— Да он же сам виноват! — кричал Баркович. — Вы же видели, он первый замахнулся! Правило 8! Правило 8!

Никто ничего не ответил.

— Да идите вы все нахер! Все вы!

МакФриз спокойно сказал:

— Вернись назад и станцуй на нем, Баркович. Давай, развлеки нас. Спляши на нем буги, Баркович.

— Твоя мать тоже сосет на 42-й улице, лицо со шрамом, — грубо сказал Баркович.

— Жду не дождусь, когда твои мозги окажутся размазанными по дороге, — тихо ответил МакФриз. Его рука потянулась к лицу и стала тереть, тереть, тереть шрам. — Я возрадуюсь, когда это случится, ты, мелкий поганый ублюдок.

Баркович неслышно пробормотал что-то в ответ. Другие Идущие отошли от него, словно он распространял вокруг себя чумные бактерии, и теперь он шел в одиночестве.

Где-то в 11:10 они прошли шестидесятую милю, но никаких признаков моста видно не было. Гэррети подумал уже было, что на этот раз слух оказался ложным, но тут Идущие поднялись на вершину небольшого холма и в залитой светом низине впереди увидели группу суетящихся, работающих в спешке людей.

Свет исторгали из себя фары нескольких грузовиков, направленные на перекинутый через быстрый ручей дощатый мост.

- Я реально люблю этот мост, — сказал Олсон, зажигая одну из сигарет МакФриза. — Нет, серьезно.

Но когда они подошли чуть ближе, Олсон тихо издал какой-то неприятный звук и выбросил сигарету в придорожные кусты. Одна из опор моста и несколько смежных досок были смыты потоком, но Отряд прилежно трудился над неисправностью. Вместо опоры был установлен обрубленный телеграфный столб, усиленный снизу чем-то, напоминающем гигантскую бетонную пробку. Доски им заменить было нечем, поэтому они просто положили на их место заднюю дверь одного из грузовиков. Мера временная, но много времени и не требуется.

— Мост короля Людовика Святого[16], — сказал Абрахам, — Может, если парни там впереди притопнут чуток, он снова обрушится.

— Вряд ли, — ответил Пирсон, а потом добавил слабым, срывающимся голосом: — Вот дерьмо!

Авангард, сократившийся к этому моменту до трех-четырех парней, вступил на мост. Настил громыхал под их ногами. И вот они уже на той стороне, идут не оглядываясь. Вездеход остановился, двое солдат спрыгнули и пошли шагом рядом с Идущими. На противоположном берегу еще двое сопровождали авангард. Доски заходили ходуном.

Два мужика в вельветовых куртках стояли, прислонившись к асфальтному катку с надписью "РЕМОНТ ДОРОГ", и курили. На ногах у обоих были зеленые резиновые сапоги.

Они смотрели как парни идут мимо. Когда Дэвидсон, МакФриз, Олсон, Пирсон, Харкнесс, Бейкер и Гэррети прошли нестройной группой, один из них щелчком отправил недокуренную сигарету прямо в реку и сказал:

— Вот он. Это Гэррети.

— Так держать, парень! — крикнул второй. — Я на тебя десять баксов поставил, а ты идешь 12 к 1.

Гэррети заметил несколько обрубков телеграфного столба на земле рядом с катком. Именно эти ребята позаботились о том, чтобы он продолжал идти, нравится ему это или нет. Он приветствовал их поднятой рукой и вступил на мост. Задняя дверца грузовика, уложенная на место досок, громыхнула у него под ногами, и вот мост уже позади. Дорога резко изогнулась, и последним напоминанием о так и не состоявшемся отдыхе стал клиновидный просвет среди деревьев. Впрочем, и он вскоре остался позади.

— А Долгую Прогулку хоть раз останавливали? — спросил Харкнесс.

— Не думаю, — ответил Гэррети. — Что, материал для книги собираешь?

— Нет, — сказал Харкнесс. Голос его прозвучал устало. — Просто интересно.

— Ее каждый раз останавливают, — сказал Стеббинс позади них. — Один раз.

На это никто не ответил.

Примерно полчаса спустя МакФриз подошел к Гэррети и некоторое время молча шел рядом. Потом спросил очень тихо:

— Думаешь, ты победишь, Рей?

Гэррети очень долго обдумывал ответ.

— Нет, — наконец, сказал он. — Нет, я... нет.

Эта простая констатация напугала его. Он снова подумал о билете, который получит, нет — о пуле, которую получит, о последнем мгновении абсолютного знания, о бездонных винтовочных стволах, поворачивающихся в его сторону. О застывших ногах. О внутренностях, сжимающихся в комок. О мышцах, гениталиях, мозге, которые пытаются в последний момент избежать бездны, лежащей всего в одном ударе сердца от них.

Он сглотнул, но в горле было сухо.

— А ты что думаешь — победишь?

— Наверно нет, — сказал МакФриз. — Я понял, что у меня нет шансов сегодня примерно в девять. Видишь ли, я... — Он откашлялся. — Не знаю, как сказать, но я четко представлял, на что иду, понимаешь? — он обвел рукой вокруг, показывая на других. — Большинство из них не представляли. А я знал, каковы мои шансы. Но я не принял в расчет людей. И мне кажется, я никогда до конца не понимал, что это такое на самом деле. Мне кажется, я думал, что когда первый из нас скажет, что больше не может, они направят на него оружие, нажмут на курки, а оттуда выскочат бумажки с надписью "БА-БАХ!"... а потом Мейджор скажет "Обманули дурака", и мы все пойдем по домам. Ты вообще понимаешь, о чем я?

Гэррети вспомнил, какой шок испытал, увидев как голова Кёрли взрывается кровью и мозгом, а тело валится на мостовую, вспомнил его мозги, похожие на овсянку, размазанную по дороге.

— Да, — сказал он. — Да, я понимаю, о чем ты.

— Понадобилось время, чтобы это осознать, но когда ментальный барьер был преодолен, дело пошло быстрее. Шагай или умрешь, такова мораль этой истории. Проще некуда. Речь не идет о выживании сильнейшего, здесь-то я и ошибся, когда позволил втянуть себя в это. Будь так, у меня был бы шанс. Но иной слабак запросто поднимет автомобиль, если под ним окажется его жена. Мозг, Гэррети, — сказал МакФриз хриплым шепотом. — Ни бог, ни человек. Это нечто... нечто в мозгу.

Где-то в темноте закричал козодой. С земли поднимался туман.

— Кое-кто из них будет идти еще долго после того как законы биохимии перестанут действовать. В прошлом году один парень прополз больше 2 миль со скоростью 4 мили в час после того, как обе его ноги одновременно свело судорогой, ты ведь читал об этом, да? Взгляни на Олсона, у него полный набор предупреждений, а он продолжает идти. Баркович, будь он проклят, заправлен высокооктановой ненавистью, и продолжает идти, и ты глянь-ка: просто таки пышет здоровьем. Мне кажется, я так не смогу. Я не устал — не очень устал — пока что. Но я устану, — сейчас шрам на его осунувшемся лице был особенно хорошо виден. — Думаю... думаю, когда я устану... наверно, я просто остановлюсь и сяду.

Гэррети ничего не ответил, но он был встревожен, сильно встревожен.

— Впрочем, Барковича я переживу, — сказал МакФриз словно сам себе. — На это меня хватит, Господь свидетель.

Гэррети посмотрел на часы, они показывали 11:30. Группа прошла пустынный перекресток, на котором стоял припаркованный автомобиль с сонным полицейским внутри. Дорожного движения, которое он должен был регулировать, просто не было. Они прошли мимо, вступили в островок света, излучаемого одинокой ртутной лампой, а потом темнота снова сомкнулась над их головами подобно угольному мешку.

— Мы могли бы дернуть в лес сейчас, и они бы нас не нашли, — задумчиво сказал Гэррети.

— Попробуй, — сказал Олсон. — У них там инфракрасные радары, не считая еще сорока видов следящего оборудования, и в том числе — высокочувствительные микрофоны. Они слышат все, что мы говорим. Чуть ли не дыхание твое слышат. И уж видят ясно как днем, Рей.

И словно в подтверждение его слов, кому-то позади вынесли второе предупреждение.

— Ну вот, теперь и жить-то не интересно, — сказал Бейкер. Его легкий южный прононс прозвучал не к месту, а Гэррети и вовсе показался иностранной речью.

МакФриз отошел в сторону. Темнота словно изолировала их друг от друга, и на Гэррети вдруг накатило пронзительное чувство одиночества. Каждый раз, когда какой-нибудь зверь ломился сквозь чащу леса, через который они шли, Идущие что-то невнятно бормотали, кое-кто взвизгивал; Гэррети с удивлением понял, что ночная прогулка через леса Мэна для некоторых городских может оказаться совсем не веселой. Где-то по левую сторону дороги таинственно заухал филин. Справа кто-то хрустнул ветками, застыл, снова хрустнул, застыл и вдруг разом ломанулся в менее населенные области леса. Кто-то особенно впечатлительный крикнул "Что это было?"

Изменчивые весенние облака впереди стремительно менялись, принимая форму макрели и обещая дождь. Гэррети поднял воротник и прислушался к звуку собственных шагов. Здесь была какая-то хитрость, едва уловимая адаптация, вроде улучшения ночного зрения в зависимости от продолжительности нахождения в темноте. Утром Гэррети потерял звук собственных шагов: он растворился в топоте других девяносто девяти пар ног, не говоря уже о рокоте вездехода. Но сейчас он легко выделял его из других звуков. Его собственный шаг, не похожий ни на какой другой; легкое шарканье, с каким левая ступня время от времени касалась асфальта. Казалось, он чувствует звук своих шагов не менее отчетливо, чем, скажем, биение сердца. Звук жизни и смерти.

В глаза, заключенные в глазницы словно в ловушки, как будто насыпали песка. Ресницы отяжелели. Казалось, энергия вытекает из него через какую-то дырку  в середине. Предупреждения раздавались с монотонной регулярностью, но выстрелов не было. Баркович молчал. Стеббинс снова превратился в призрака, совсем уже потерявшегося где-то позади.

Стрелки на часах показывали 11:40.

Вперед, вперед, к ведьминому часу, подумал Рей. Когда кладбищенская земля разверзается и отпускает на волю своих плесневелых мертвецов. Когда все хорошие маленькие мальчики отправляются на боковую. Когда жены и их любовники предаются плотской постельной возне. Когда пассажиры автобусов впадают в тяжелое забытье по дороге в Нью-Йорк. Когда ничто не прерывает Гленна Миллера на радио, а бармены думают о том, что пора поднимать стулья, и...

Лицо Джен снова встало у него перед глазами. Он вспомнил, как поцеловал ее на Рождество, почти полгода назад; они стояли под пластиковой омелой, которую его мама постоянно вешала на люстру в кухне. Дурацкая дешевка. Смотри, где стоишь. Она не ожидала, ее губы были мягкими, покорными. Хороший поцелуй. О таком только мечтать. Первый его настоящий поцелуй. Он снова поцеловал ее, когда провожал домой. Они стояли на ее подъездной дорожке, погруженные в светло-серую тишину падающего рождественского снега. И это был уже не просто милый поцелуй. Он обнимал ее за талию. Она обняла его за шею, сцепила руки в замок и закрыла глаза (он подглядывал), и он чувствовал ее грудь — под многими слоями одежды, разумеется. Тогда он почти сказал, что любит ее, но нет... это было бы слишком скоро.

Потом они стали учить друг друга. Она научила его тому, что иногда книги нужно читать и просто отбрасывать, а не изучать (он был чем-то вроде зубрилы, что очень забавляло Джен, и ее насмешки поначалу бесили его, но потом он тоже научился видеть в этом смешное). Он научил ее вязать. Это, кстати, было весело. Рея вязать учил отец... пока Отряды его не забрали. А его в свое время научил его отец. Вязание было чем-то вроде мужской традиции в роду Гэррети. Джен была настолько очарована принципом возрастаний и убываний, что очень скоро превзошла его неуклюжие шарфы и варежки и оставила его далеко позади, перейдя к свитерам, трикотажу, и, наконец, к вязанию крючком; она даже делала кружевные салфетки, но бросила это занятие едва овладев навыком, — считала его нелепым.

Еще он научил ее танцевать румбу и ча-ча-ча, которые освоил бесконечными субботними утрами в Школе Современного Танца миссис Амелии Дордженс... это была одна из тех идей его матери, которым он сопротивлялся особенно упорно. Слава богу, мать настояла на своем.

Он вспомнил игру света и тени на практически идеальном овале ее лица, ее походку, мягкие перепады ее голоса, легкое, будоражащее движение ее бедра, и подумал в ужасе, что же он делает здесь, почему идет этой темной дорогой. Он хотел ее прямо сейчас. Он хотел сделать все то же самое заново, но по-другому. И теперь, вспомнив загорелое лицо Мейджора, его усы с проседью и зеркальные очки, он испытал такой дикий страх, что ноги его сделались слабыми и словно резиновыми. Зачем я здесь? в отчаяньи спрашивал он себя, и не получая ответа, спрашивал снова: зачем я...

Где-то в темноте грохнули выстрелы, а затем раздался звук падающего на бетон мертвого тела — звук, который невозможно ни с чем спутать. Страх снова овладел им, слепой, удушающий страх; ему захотелось бежать — нырнуть в кусты и бежать, бежать, бежать пока не отыщет Джен и не будет в безопасности.

МакФриз идет, чтобы пережить Барковича. А он сосредоточится на Джен. Он будет идти к Джен. Для близких и родственников Идущих резервируются места в первых рядах, так что он ее увидит.

Он вспомнил о том, как поцеловал ту, другую девушку, и ему стало стыдно.

С чего ты взял, что справишься? Судорога... волдыри... неудачный порез, или кровь носом пойдет и не прекратится... какой-нибудь холм, который окажется слишком высоким, слишком длинным. С чего ты взял, что справишься?