Коржов смотрел поверх очков, наблюдая за реакцией конкурента.

Ничего не сказав, Директор ФСК вышел из кабинета. В коридоре он столкнулся с Гонтарем. Министр обороны вышел от Самого, и Степашкин отметил, что, против обыкновения, сегодня тот пробыл у Президента совсем недолго. Да и вид какой-то не такой... Обычно генерал армии подчеркнуто молодцеват, подтянут, энергичен, а сейчас – словно в воду опущенный.

– Есть дело, – отрывисто бросил Гонтарь. – Давай поговорим в моей машине.

Обилие негативной информации и отрицательных эмоций лишило Директора способности удивляться: Гонтарь всегда держался несколько высокомерно, тщательно соблюдал дистанцию и не выказывал желания сблизиться с кем-либо из коллег. Пожалуй, исключением был лишь министр иностранных дел Воронков, с которым Гонтарь охотился, пил водку, и, по слухам, – а Степашкин знал, что они соответствуют действительности, – устраивал «дамские баньки» на потаенных дачах.

– Лучше в моей.

Гонтарь чуть заметно поморщился.

– В твоей так в твоей.

Они вышли из отсека президентских апартаментов. Вход стерегли два волкодава в штатском из службы Коржова. В былые времена весь цековский ареопаг – Генсека, секретарей и членов ПБ[19] – охраняли двойные посты: армейский лейтенант или старлей стоял напротив равного по званию гэбэшника. Разная ведомственная подчиненность ближайших охранников служила дополнительной гарантией безопасности высших руководителей. Теперь все сосредоточено в одних руках. А тот, от кого зависит жизнь Первого лица, не менее могуществен, чем сам Президент...

Проходя сквозь высокие двери, Гонтарь и Степашкин переглянулись, очевидно, подумав об одном и том же. Волкодавы не шелохнулись. Раньше при виде своих главных начальников они вытянулись бы в струнку. Впрочем, раньше ни у Гонтаря, ни у Степашкина не было ни малейшей возможности попасть в коридоры высшей власти.

В вестибюле генералов ждала личная охрана. Когда их окружили рослые парни из числа преданных подчиненных, оба почувствовали себя увереннее, Кремлевский двор был, как всегда, пустынен. Идеально ровный, чистый, без трещин и выщерблин асфальт напомнил Директору ФСК о затаившейся где-то сейсмической бомбе. Он поежился. Возможно, потому, что дул резкий холодный ветер.

Адъютанты синхронно распахнули дверцы одинаковых черных машин. Словно по негласному уговору, все «силовики» пользовались бронированными «мерседесами-600», Кроме специальной связи и пулеустойчивых скатов громоздкие черные монстры были оборудованы вмонтированными в багажники пулеметами и совмещенными с прицелами видеокамерами. При необходимости откидывалась крышка замаскированного люка, и сидящий рядом с водителем охранник мог вести эффективный огонь в преследователей. До сих пор, правда, такой необходимости не возникало, Степашкин первым провалился в мягкое кожаное чрево спецавтомобиля, нажал кнопку, и толстое стекло отделило пассажиров от водителя и занявшего свое место охранника.

Гонтарь сел рядом. Но вести серьезный разговор в машине никто не собирался.

– На объект номер семь! – приказал Директор в переговорное устройство.

Через сорок минут они оказались на одной из баз ФСК. Трехметровый бетонный забор с колючей проволокой и электрошоковой системой «Кактус», внешняя и внутренняя охрана периметра, полная уединенность и безопасность.

Два основных «силовика» пошли по узкой дорожке в пожухлой траве вдоль бетонной стены ограждения.

– Сегодня он подставил нас обоих, – начал Гонтарь. – Папа ткнул меня мордой в его паскудный доклад и сказал, что ты тоже облажался со всех сторон. А он один работает за всех и прикрывает наши просчеты.

Хотя имя не произносилось, уточнять Степашкин не стал, прекрасно понимая, о ком идет речь.

– То, что он делает, вообще не входит в функции главка охраны! – возмущенно вытаращил водянистые, с наглецой, глаза министр обороны. – Ладно, если бы это раскопали твои люди, мы бы всегда договорились и решили все вопросы без излишнего шума.

«Как же, как же, – саркастически подумал Степашкин. – Ты такой кроткий и покладистый...» – Но он влез и в твою, и в мою компетенцию! И мы не знаем, что он шепчет Папе на ухо!

– Почему же... Про меня – что я не тяну свою должность. Про тебя, очевидно, то же самое. Поговаривает об объединении всех силовых структур. Догадываешься, кто будет ими руководить?

– Да нет... Папа его от себя ни на шаг не отпустит. – В голосе Гонтаря отчетливо слышалась плохо скрытая ненависть.

– Какая разница... Проведет управляемого человека из своих конфидентов... Во всяком случае, меня он крепко взял на крючок!

– Насколько крепко? – быстро спросил министр.

– Если доведет свое дело до конца, то в ФСК появится новый руководитель.

– Вот так... – Гонтарь присвистнул. По большому счету, судьба собеседника его мало волновала. Но важен прецедент. «Сегодня – ты, а завтра – я...» Каждая победа укрепляет позиции врага. Значит, надо ему всячески мешать.

– У него создана агентурная сеть за рубежом, имеются свои резидентуры в посольствах, – продолжал Степашкин. – Помнишь генерала Верлинова?

– Еще бы! Он хотел ткнуть ГРУ мордой в грязь и подорвать авторитет всего министерства! Только наши его переиграли. Потому он и пытался скрыться. Собаке и смерть собачья.

– Наш друг установил, что Верлинов жив. И собирается на этом сыграть.

– Жив? – удивился Гонтарь. – Это плохо! Но ему же вынесли приговор!

– Вынесли. Но в Греции ему от этого ни холодно ни жарко.

Министр остановился, внимательно рассматривая выкрошившийся шов между бетонными плитами.

– А как по этому поводу настроен Папа?

– Сказал, что с предателями надо поступать по закону.

Гонтарь усмехнулся.

– Вот по закону и поступим. Я пошлю своих «летучих мышей» исполнить приговор! Пусть наш друг потеряет свои козыри!

– Неплохая мысль, – сказал Директор ФСБ.

* * *

Христофор Григориадис мучался от раздвоения личности. Такое с ним уже случалось – после вербовки в Москве. Он считал себя порядочным человеком, джентльменом, даже псевдоним выбрал соответствующий. Правда, это было тогда, когда сознательно и добровольно пошел на сотрудничество с американской разведкой. Подписывая вынужденное обязательство работать на КГБ, он предоставил Верлинову право дать ему конспиративное прозвище. Потому что понимал: становясь «двойным» агентом, он делает первый шаг по скользкому пути, очень часто ведущему прямиком к могиле. И безвозвратно утрачивает достоинство джентльмена. Верлинов присвоил ему псевдоним «Орел» – агенты любили громкие, благородные, значительные прозвища, компенсирующие те моральные издержки, которые неизбежны при оперативной работе.

Джентльмен-Орел переживал оттого, что сущность его раздваивалась, и аккуратно пытался сбросить умело накинутое ярмо. Такое случалось нечасто, но ему удалось вернуться в ипостась Джентльмена. Во многом удачу обеспечила терпимость курирующего офицера; Верлинов не поставил вопроса о принятии к ускользающему Орлу так называемых «острых мер».

Нынешнее раздвоение Джентльмена было связано с противоречием между чувством и долгом. Долг предписывал раскрыть Роберту Смиту настоящее имя Джеймса Кордэйла, но чувство благодарности Верлинову этому препятствовало. Христофор помнил овладевший им ужас при реальной угрозе пятнадцатилетнего срока в страшной русской тюрьме. И хотя Верлинов выручил его по служебной надобности, Орел рассматривал бывшего куратора как своего друга-спасителя. В этом состояла беда Христофора: агент не должен поддаваться чувствам, ему категорически противопоказана сентиментальность. Конечно, в данном случае играла свою роль и подписка гражданина Григориадиса о сотрудничестве с КГБ, хранящаяся в далеких московских архивах, и пятьсот тысяч долларов, которыми гость расплатился за предоставленное убежище, но Джентльмен искренне верил, что движет им исключительно благодарность.

И на Сирос он прибыл, чтобы выполнить просьбу Верлинова. Просоленные доски пирса пахли морскими водорослями, голодные чайки кружили у дальнего причала над мачтами «Марии», молодой англичанин фотографировал «полароидом» тоненькую подружку с развевающимися по ветру волосами. В небольшой таверне на набережной все столики пустовали, хозяин обрадованно рванулся навстречу, но вынужден был скрыть разочарование: Христофор заказал лишь чашечку кофе.

Расстегнув плащ, он присел за столик у окна. Хотелось выпить вина под копченых мидий, но перед встречей с Циклопом он немного нервничал, да и невесть откуда взявшиеся в «мертвый» сезон туристы настораживали...

Джентльмен устал. Он никогда не признавался, даже самому себе, что провал в Москве поселил где-то глубоко в лабиринтах души постоянный страх. С тех пор он избегал рискованных ситуаций и с нетерпением ждал момента, когда можно будет выйти из игры. Появление гостя из прошлого, давнего друга-врага, лишь обострило затаенное чувство. Христофор тяжело вздохнул. Он поможет ему. И пусть уходит. Услуга за услугу – и они квиты.

Громоздкая фигура Циклопа появилась в конце набережной. Джентльмен поднял маленькую чашечку, сделал глоток и незаметно осмотрелся. Вроде бы все спокойно. Только эти туристы... Но, похоже, они заняты лишь друг другом. И находятся слишком далеко для аудиоконтроля. Хозяин? Ведет себя совершенно спокойно, деловито насыпает в жаровню древесные угли. К тому же таверна выбрана совершенно произвольно из полутора десятков точно таких же... Нет, здесь все чисто.

Циклоп поравнялся с таверной, лениво взглянул в окно. Их взгляды встретились. Джентльмен кивнул. Громадный детина замедлил шаг и остановился, будто внезапно почувствовал желание чего-нибудь съесть или выпить. Когда он шагнул ко входу, это выглядело вполне мотивированно.

– Белого вина и копченых мидий! – грубым голосом приказал вошедший и сел на жалобно скрипнувшую табуретку напротив Христофора. Голос соответствовал его облику. Крупная голова, массивное тело, мощные руки. Резкие черты будто вытесанного топором лица, мутноватый взгляд красных глаз – наглядного подтверждения сотен глубоководных погружений, кессонной болезни, кислородных голоданий. Чуть выше переносицы круглый шрам – след невовремя сработавшего капсюля-детонатора.

– Что надо? – не тратя времени на дипломатические изыски, спросил Циклоп.

«Итальянец по происхождению, американский гражданин по паспорту, тридцать три года, десять лет службы в военно-морских силах США, специальность – подводные взрывные работы, – словно на мониторе компьютера высветились в памяти Христофора анкетные данные собеседника. – Привлекался к выполнению специальных заданий ЦРУ...» – Что надо? – недружелюбно повторил специалист по глубоководным взрывам и оглянулся. Он бы до сих пор продолжал служить во флоте, но в девяносто первом году «Коза ностра» попыталась привлечь земляка к транспортировке наркотиков. Циклоп отказался и должен был умереть, но не захотел, поэтому умерли два человека из Синдиката, а он бежал из страны и укрылся в Греции, ежедневно и ежечасно ожидая приветствия на родном языке, за которым последует выстрел в лицо. Организация не прощает пролитой крови своих членов и никогда не перестает искать отступников.

– Хочу предложить работу, Джузеппе, – миролюбиво сказал Христофор. – Очень хорошо оплачиваемую работу.

Хотя Циклоп и входил в агентурную сеть островной резидентуры ЦРУ в Греции, он крайне неохотно выполнял задания, почти всегда связанные с возможностью «засветиться». Но полностью разрывать отношения с «Фирмой» опасался, ибо это резко повышало вероятность услышать роковое приветствие. Григориадис знал, что он хочет скопить денег и обрубить все концы к прошлой жизни, скрывшись не только от убийц «Коза ностры», но и от правительственной разведки.

– Ты получишь крупную сумму, а главное, тебя никто не увидит... – продолжал Христофор. – Потому что работать придется под водой...

Каменное лицо не дрогнуло. Хозяин поставил на стол блюдо с аппетитно пахнущими мидиями и бутылку вина. Циклоп жадно выпил первый стакан.

– Ладно, рассказывай, – буркнул он. Практически это означало согласие.

В то время как Джентльмен излагал Циклопу суть дела, генерал Верлинов проводил оперативный поиск. Он дождался подходящего момента: воспользовавшись отсутствием хозяина, обслуга отмечала день рождения Ореста. Сидя на веранде, Верлинов слушал, как внизу на кухне звенели бутылки, звучали Тосты, потом голоса сделались громче, а речи бессвязнее, затем начались песни...

«Пора», – решил он и осторожно вышел из дома. Темный спортивный костюм, в котором он обычно совершал пробежки, идеально подходил для предстоящей операции, черную вязаную шапочку можно было в случае необходимости натянуть на лицо: в нижнем, подвернутом крае он прорезал отверстия для глаз. Побежав, как всегда, по знакомым тропинкам, Верлинов достал из тайника нож, веревку, фонарь и отмычки, после чего изменил маршрут и крадучись вернулся к причалу.

На берегу стоял большой, сложенный из белого камня сарай. По мосткам, уходящим в море, сюда затаскивали катер и шлюпку, здесь же хранились запасные паруса «Марии». Интуиция подсказывала Верлинову: если его подозрения верны, то именно здесь находится то, что он ищет.

Прочная железная дверь запиралась массивным висячим замком. Верлинов вставил в него отмычки, нажал раз, другой, третий... Механизм не поддавался. Подобная работа требует постоянных практических навыков, а Верлинов тренировался последний раз более тридцати лет назад. Чертыхаясь, он менял угол ввода и взаимное расположение сталистых проволочек, искал нужное положение концевых крючков... Бешено колотилось сердце, тяжесть в затылке свидетельствовала о повысившемся давлении. В любой момент кто-то из сторожей мог спуститься к берегу, к тому же человек, возившийся у запертой двери, обязательно привлекает внимание каждой проходящей по морю посудины. Такие авантюры по плечу молодым разведчикам – лейтенантам, старлеям, капитанам... А если человеку за пятьдесят и последние десятилетия он занимался руководящей кабинетной работой, то никому и в голову не придет выпускать его в «поле».

Генерал вытер вспотевший лоб. Хотелось бросить все к чертовой матери и вернуться на виллу, сохранив безопасное до поры положение гостя. Но Верлинов знал: в самых безвыходных ситуациях надо бороться до конца. И хотя бы на один ход опережать предполагаемого противника. Он с силой прижал проволочки, резко повернул... Ничего. Нежно зажал отмычки в пальцах и по миллиметру двинул их вкруговую. Наконец раздался щелчок и замок открылся. Верлинов скользнул внутрь и притянул за собой дверь.

В сарае было темно; он включил фонарь, и узкий яркий луч высветил груду такелажа, какие-то ящики, бухты толстого каната, блестящий борт глиссирующего катера... Медленно продвигаясь вперед, Верлинов осматривал содержимое сарая. Несколько спасательных жилетов, ярко-оранжевые конусы буев, подвесной мотор к глиссеру, бочки с горючим, канистры с моторным маслом...

На кухне продолжалось веселье, но оно начинало приобретать тяжелый характер затянувшейся пьянки. В таких случаях атмосферу может разрядить появление женщин, полиции или банальная драка. Приводить на виллу женщин мог только хозяин, поэтому подобный вариант исключался, к глубокому сожалению всех четверых бражников. Полиция была поблизости: Иорданидис и Влакос ждали, когда сумерки сгустятся, чтобы начать действовать, но участники застолья об этом ничего не знали. Оставалось одно... Мрачным взглядом Орест оглядел собутыльников, выбирая жертву.

– Почему ты оставил пост? – угрожающе спросил он.

– Кто, я? – удивился Никон. – Ты же сам позвал! Никон был самым молодым и потому больше всех подходил для показательной расправы.

– Почему ты оставил пост? – Орест приподнялся и, целясь в голову, ударил, но не попал, а, потеряв равновесие, повалился на стол.

– Ты что?! – Никон вскочил, схватив со стола нож.

Лицо его покрылось красными пятнами, глаза сверкали. Несмотря на молодость, он явно не подходил на роль жертвы. Но отступать Орест не привык, рука метнулась к бутылке, пальцы привычно обхватили горлышко.

– Успокойся, Орест. – Гурий перехватил его кисть, прижал к столу.

– А ты обойди территорию, спустись на причал, увидишь яхту – дай знать, – приказал он Никону.

И, с трудом удерживая угрюмого здоровяка, выдавил:

– Так будет лучше.

– Перестаньте, – возразил Артемий. – Хозяин вернется утром. Для чего ломать компанию? Брось нож, положи бутылку...

– На меня с железкой?! – не унимался Орест. – Я тебе шею сверну!

Пожав плечами, Никон вышел во двор и неверной походкой двинулся по лестнице вниз, к причалу. Нож он по-прежнему крепко сжимал в руке.

Через пятнадцать минут Верлинов обнаружил то, что искал. В углу, за новым двигателем для яхты, надежно укрытый брезентом лежал на тележке подводный скутер. Тот самый, на котором он прибыл к Тиносу и который, по словам давнего друга Христофора, находился глубоко под водой, в недоступной скальной расщелине. Скутер являлся неопровержимой уликой. И раз Христофор счел необходимым ее сохранить, значит, намеревается использовать... Самые худшие предположения генерала начинали сбываться.

Действуя скорее интуитивно, чем по расчету, он отвинтил крышку топливного бака, поднес к горловине фонарик, качнул скутер. На самом дне колыхнулся тонкий слой высокоочищенного керосина. Точно такое топливо используется и в глиссере... Он проверил содержимое ближайших бочек. Солярка... Опять солярка... А вот здесь то, что надо! Теперь надо найти переливной шланг...

Вскоре струя горючего устремилась в пустое чрево индивидуального носителя. Вначале это сопровождалось звенящим гулом, Верлинову казалось, что он разносится по всей округе. По мере заполнения бака звук приглушался. Когда отражающая свет поверхность приблизилась к горловине, Верлинов прекратил заправку.

«Пора уходить, – мелькнула тревожная мысль. – Могли хватиться, а если вернулся Христофор, он обязательно заподозрит недоброе...» Тревога генерала имела под собой основания. Вышедший на причал Никон услышал в сарае возню и обнаружил, что дверь отперта. Он хотел поймать неизвестного в ловушку, но Верлинов предусмотрительно забрал замок с собой. Тогда Никон занял наблюдательную позицию в густом кустарнике и принялся нетерпеливо ждать, лаская вспотевшей Ладонью гладкую рукоятку ножа. Он покажет Оресту и всем остальным, кто бдительней несет охрану!

Темная фигура появилась в проеме приоткрывшейся двери. Никон напрягся, рука с ножом налилась зловещей силой. Два прыжка, и косо сточенное лезвие войдет под ребра злоумышленнику. Но тот вел себя как-то странно. Раздался лязг металла, щелчок возвращенного на место замка. Значит, это не обычный вор... Человек повернулся, свет уличного фонаря осветил лицо. Никон едва сдержал возглас удивления: перед ним стоял друг хозяина – мистер Роберт Кордэйл! Хорош бы он был, если бы пырнул американца ножом! Но, с другой стороны, зачем ему под покровом темноты шарить в сарае? Тут что-то не так... Лучше всего рассказать об увиденном господину Христофору!

Спрятав снаряжение взломщика, Верлинов вернулся в дом. На кухне громко спорили, никем не замеченный, он проскользнул в свою комнату. Вылазка прошла удачно. Правда, руки и ноги дрожали, сильно билось сердце, хотелось выпить... Зато он узнал очень важную вещь: «друг» Христофор держит его на крючке! Предоставил полную свободу, по первой же просьбе достал паспорт, оружие, а сам... Кстати, об оружии...

Привычным движением он извлек из кобуры «маузер», разрядил, в три движения снял кожух-затвор, чуть повернув, вытряхнул на ладонь ствол, посмотрел через окно выбрасывателя на передний срез затвора. В дырочке посередине таится боек. Когда курок падает с боевого взвода, боек на миг выскакивает и жалящим ударом накалывает капсюль патрона. По крайней мере, так должно быть в исправном оружии. Просунув сзади зубочистку, Верлинов нажал на подпружиненный ударник, сдвигая его в переднее положение. Но боек не высунулся, лишь в отверстии проглянул излом металла. «Маузер» годился только для того, чтобы забивать мелкие гвозди.

Ну что ж... Это развязывает руки. «На войне как на войне!» Он выпил стакан мартини с тоником. В возбужденном мозгу роились вопросы, ответы на них, просчитывались варианты своего и чужого поведения, рождались планы операций... Верлинов понял, что не заснет. Патентованное снотворное лежало в кармане. Заодно испытать его действие... Приготовив вторую порцию спиртного, генерал бросил в него бесцветную таблетку. Маленький шарик превратился в мутноватое облачко, через несколько секунд оно растаяло. В красном вине, которое любит Христофор, препарат растворится незаметно.

На этот раз Верлинов пил мартини как заправский дегустатор: мелкими глотками, тщательно смакуя каждый. Посторонний вкус не ощущался. Допив, он снял часы и сел в кресло у окна, следя за минутной стрелкой. Первые признаки проявились через пять минут: мысли успокоились, тело расслабилось, он сладко зевнул и перешел на кровать, где продолжил эксперимент в горизонтальном положении. Дремота накатывала мягкими волнами, но он видел циферблат еще десять минут и успел подумать, что переходный период надо будет сократить. Потом часы выпали из рук и ласковые волны тумана поглотили его сознание.

Тем временем приступили к действиям Иорданидис и Влакос. Несколько часов назад они заняли наблюдательный пункт на выступе скалы над виллой и через бинокль тщательно изучили обстановку. Яхты на месте не было, сторожа пьянствовали, единственным местом, куда они могли проникнуть, являлся сарай на берегу моря. Когда сумерки сгустились и гость Григориадиса вернулся с ежевечерней пробежки, полицейский и контрразведчик направились к намеченной цели.

– Куда пошел этот пьяный? – спросил Андреас. – Как бы он нам не помешал...

– Вряд ли, – ответил Влакос. – Скорей всего, отправился за вином. Стань на повороте, увидишь его или кого-то еще – свистнешь.

Сам Влакос, приготовив универсальную отмычку, подошел к двери. Его приспособление не шло ни в какое сравнение с самодельными крючками Верлинова, да и навыки были гораздо свежее, поэтому замок открылся сразу, словно от родного ключа. Специальный фонарик размером с карандаш давал сильный луч, яркое световое пятно металось по захламленному помещению. Внимание привлек острый запах разлитого горючего. Контрразведчик двинулся на запах. Теперь луч фонаря двигался более упорядоченно и целенаправленно, описывая круги, которые становились все уже. Наконец световое пятно уперлось в серо-голубую сигару длиной около двух метров и полуметра в диаметре. Трехлопастный винт под защитной решеткой, вертикальный и горизонтальный рули, опорные ручки с деталями управления... Это был скутер боевого пловца!

Деловито и тщательно Влакос осматривал находку. Вмятинка, несколько царапин, выписанная черной краской цифра 3 на носовой части... Такой же номер запечатлела автоматическая фотокамера на борту затонувшей СПЛ. Быстро сунув руку под куртку, он извлек миниатюрный фотоаппарат. Клац! Щелчок затвора совпал со вспышкой блица. Клац! Еще одна вспышка разорвала темноту. Затаившийся у входа Никон отпрянул.

Спрятав аппарат, контрразведчик собрался было уходить, но ощущение незавершенности работы удерживало его на месте. Он привык доверять своим чувствам, а потому задержался, И тут же понял, в чем дело. Подводный скутер чужой страны относился к числу вещей, представляющих угрозу для безопасности Греции. Его недавно заправили. Кто и зачем – неизвестно, но приведение в готовность диверсионного средства только усиливает угрозу республике. Значит, эти действия следует нейтрализовать!

Зажав фонарик в зубах, Влакос подобрался к стальной сигаре вплотную, нашел горловину топливного бака, отвинтил крышку. Взявшись за ручки, рывком повернул скутер на бок, керосин полился по корпусу, с тихим плеском стекая на бетонный пол. Еще рывок, горловина оказалась внизу и горючее хлынуло на бетон толстой струсй. Густые едкие пары мигом окутали контрразведчика, он задержал дыхание и принялся осторожно перебираться через стальную громаду двигателя, лихорадочно размышляя, есть ли в подметках ботинок гвозди и могут ли они высечь смертоносную искру...

Луч фонаря стал видимым, словно в клубах тумана, и мысли Влакоса приняли другое направление. Если лопнет лампочка... Он подавил желание нажать кнопку выключателя: при размыкании контактов может возникнуть искра...

Так и шел спиной к двери, не чувствуя одеревеневших челюстей. Рот переполняла горькая слюна, она бежала по тонкому, похожему на взрыватель стержню фонарика и капала на одежду, сознание отстраненно фиксировало этот непорядок где-то на десятом плане: на первом бушевали клубы пламени и беспомощно корчилась в мучительных судорогах черная обугленная кукла... Влакосу казалось, что прошла вечность, прежде чем он оказался на улице, очень осторожно прикрыл за собой дверь и выключил фонарь, который уже не был похож на взрыватель.

«Повезло», – подумал он, глубоко вдыхая свежий морской воздух и сдерживая рвотный рефлекс, возникший то ли от керосиновых паров, то ли от пережитого страха.

Но на этом везение контрразведчика кончилось. Потому что не успевший протрезветь и окончательно обалдевший от нашествия нагло хозяйничающих на охраняемой им вилле людей Никон выскочил из темноты с выставленным вперед ножом. Влакос успел уклониться и отработанным приемом ударил нападающего в гортань. Тот бесформенным кулем рухнул на землю.

– Похоже, он мертв, – определил подбежавший Иорданидис. – Скверная история!

– Самооборона, – безуспешно пытаясь скрыть волнение, сказал контрразведчик. – Ты видишь, что у него в руке? Еще секунда, и мои кишки вывалились бы наружу!

– Верно. Но мы незаконно проникли на частную территорию. Значит, об обороне не может быть и речи... Не представляю, что писать в рапорте...

– Ничего! – холодно отрезал Влакос. – Иди туда, где стоял! Секунду помедлив, полицейский выполнил команду.

– Не представляю, как ты выпутаешься из этой истории, – бросил он через плечо.

Но контрразведчик хорошо знал, как выходить из сомнительных ситуаций. Оставшись один, он подтащил труп к краю причала и столкнул в воду. Раздался всплеск – и море сомкнулось над мертвецом. Проблема была разрешена.