Карин пожала плечами. – Думаю, он получают самые сливки Империи.

– Так поступают многие высшие форы, но у них нет Пима. Или Матушки Кости. Или…

– Я слышала, что Пима рекомендовал лично Саймон Иллиан, когда был главой СБ, – сказала Карин.

– О, понимаю. Ловко. Это все объясняет.

Рука Катерины непроизвольно потянулась к жакету, в кармане которого был спрятан этот приковывающий внимание бледно-желтый конверт. Но, к глубокому разочарованию Карин, она не стала его вынимать и распечатывать. Явно она не будет читать письмо на глазах у своих незваных гостей. Значит, пора уходить.

Карин поднялась на ноги. – Большое тебе спасибо, Катерина. Ты помогла мне больше, чем кто-либо… – продолжение фразы из моих родных ей удалось проглотить. Бессмысленно нарочно дразнить Марсию, раз уж она согласилась – пусть неохотно и не до конца – выступить на ее стороне и против родителей. – А про переделку жуков я говорила абсолютно серьезно. Позвони мне, как только что-нибудь сделаешь.

– Кое-что будет у меня уже завтра, обещаю, – Катерина проводила сестер до калитки и закрыла ее за ними.

В конце квартала их поджидал Пим, прислонившись к припаркованному у обочины бронированному лимузину.

– Она его прочитала ? – с беспокойством спросил он.

Карин пихнула Марсию.

– Ну не при нас же, Пим, – закатив глаза, произнесла Марсия.

– Ха. Проклятье, – Пим уставился на мозаичный фасад дома Лорда Аудитора Фортица, полускрытый за деревьями. – Я надеялся… Черт!

– Правда, как же дела у Майлза? – спросила Марсия, проследив его взгляд и вызывающе подняв подобродок.

Пим рассеянно поскреб затылок. – Ну, период тошноты и стенаний у него позади. Теперь он принялся бродить по дому, что-то бормоча себе под нос, пока его ничего от этого не отвлечет; я бы назвал это жаждой действия. То, как он взялся за проблемы с канализацией, было просто устрашающе. С моей точки зрения, понимаете?

Карин понимала. В конце концов, куда бы Майлз ни сбежал, Пим должен будет следовать за ним. Неудивительно, что весь обслуживающий персонал особняка Форкосиганов наблюдал за романом Майлза затаив дыхание. Она представила разговор на кухне «Бога ради, не мог бы кто-нибудь затащить этого паршивца в постель, пока мы все не свихнулись вместе с ним??» Ну, нет, большая часть людей Майлза пробыла под его чарами достаточно долго, и они, наверное, выразятся не столь грубо. Но держу пари, скоро может дойти и до этого.

Пим бросил свое тщетное наблюдение за домом госпожи Форсуассон и предложил сестрам подвезти их. Марсия, видимо предвидя, что в ближайшем будущем им предстоит выдержать перекрестный допрос со стороны родителей, вежливо отказалась за обеих. Пим уехал. Вслед за своим собственным шпиком Карин направилась в противоположную сторону.

* * *

Катерина медленно вернулась к садовому столику и снова села. Она достала из левого внутреннего кармана жакета конверт и повертела его в руках, внимательно разглядывая. Кремовая бумага была внушительно плотной и тяжелой. На откидном клапане с задней стороны конверта было тиснение с рисунком печати Форкосиганов, глубоко выдавленное в толстой бумаге. Не машинный оттиск – а тиснение, сделанное вручную. Сделанное его рукой. Самый высокий из всех форских стилей, более официальный, чем даже восковая печать: обмакнуть палец в чернила и мазнуть по тиснению, чтобы бурая краска заполнила углубления и выявила узор. Она поднесла конверт к носу, но если прикосновение к бумаге и сохранило его запах, то он был слишком слабым, чтобы почувствовать.

Она вздохнула, заранее чувствуя себя опустошенной, и аккуратно вскрыла конверт. Как и адрес, текст на лежащем внутри листе был написан от руки.

Дорогая госпожа Форсуассон, начиналось письмо, мне очень жаль.

Это – одиннадцатый вариант письма. И все они начинались с этих трех слов, даже та ужасная версия в стихах, так что, полагаю, это предложение в тексте останется.

Ее мысли внезапно перехватило – как перехватывает дыхание. Целое мгновение она могла думать лишь о том, кто же опустошает мусорную корзину Майлза и нельзя ли этого человека подкупить. Скорее всего, Пим – и, вероятно, нет. Встряхнув головой, она отогнала от себя эту картину и продолжила чтение.

Вы как-то попросили меня никогда не лгать Вам. Хорошо, пусть так. Я скажу Вам теперь всю правду, даже если это не самая лучшая или разумная вещь, и к тому же недостаточно для меня унизительная.

Я пытался похитить Вас, заманить в ловушку и взять в плен – потому что считал, что никогда не смогу этого заслужить и мне этого никогда не будет даровано. Вы – не корабль, который можно угнать, но я не мог думать ни о каком другом плане, кроме как прибегнуть к уловкам и застать вас врасплох. Хотя и не настолько врасплох, как это случилось за ужином. Революция началась преждевременно, поскольку идиот-заговорщик взорвал свой тайный склад с боеприпасами и каждый мог прочитать его намерения прямо на небе. Иногда такие несчастные случаи заканчиваются рождением новой нации, но гораздо чаще – ужасно, повешениями и казнями. И изгнанниками, которые скрываются в ночи. Я не могу сожалеть, что попросил Вас выйти за меня замуж – это было единственной правдой среди всех этих взрывов и разрушений – но мне чертовски не по себе от того, что я так скверно попросил Вас об этом.

Хотя я скрывал свои намерения от Вас, приличия требовали от меня по меньшей мере хранить мою тайну и от других людей, пока Вы не получите год передышки, год покоя, о котором просили. Но я испугался, что Вы предпочтете кого-то другого.

Ради бога, что он там навоображал – какого это другого она могла себе выбрать? Ей никто не нужен. О Формонкрифе и говорить не стоит. Байерли Форратьер даже не притворялся, что его намерения серьезны. Энрике Боргос? Б-р-р… Майор Замори – ну, в общем, Замори казался вполне славным. Но скучным.

Интересно, когда это критерий «не скучный» стал для нее главным при выборе супруга? Может быть, где-то минут через десять после того, как она впервые увидела Майлза Форкосигана? Черт бы его побрал, он поломал все ее вкусы. И убеждения. И… и…

Она продолжила читать дальше.

Так что я воспользовался садом как хитростью, позволяющей мне подобраться к Вам поближе. Я преднамеренно и сознательно облек свою ловушку в форму Вашего самого сокровенного желания. Об этом я более чем сожалею. Я стыжусь.

Вы заслужили любую возможность расти. Я хотел бы притвориться, будто не видел, что злоупотребляю своим положением, когда именно я дал Вам такую возможность, но это было бы еще одной ложью. Но я сходил с ума, наблюдая, как Вы ограничивались крошечными шагами, когда Вы могли обгонять время. Ведь звездный час в жизни каждого обычно бывает столь краток.

Я люблю Вас. Но я страстно желал прежде и жажду теперь намного большего, чем ваше тело. Я хотел обладать силой ваших глаз, их способностью видеть ту красоту, которой пока еще нет, и извлекать ее в реальный мир из небытия. Я хотел владеть честью вашего сердца, которое не заставили сдаться самые мерзкие ужасы тех суровых часов на Комарре. Я хотел вашу храбрость и вашу волю, вашу осторожность и безмятежность. Полагаю, мне была нужна ваша душа, а желать такого – это слишком.

Потрясенная, она отложила письмо. Только сделав несколько глубоких вдохов, она принялась за него снова.

Я хотел подарить Вам победу. Но истинная суть триумфа в том, что его нельзя отдать. Его надо взять, и чем хуже были шансы и чем ожесточеннее сопротивление, тем большая это честь. Победа не может быть подарком.

Но подарки могут быть победой, не так ли? Именно это Вы сказали. Сад мог быть Вашим подарком, приданым Вашего таланта, способностей, мечты.

Я знаю, что теперь слишком поздно, но я просто хотел сказать, что эта победа была бы более чем достойна нашего Дома.

Остаюсь в Вашем распоряжении,

Майлз Форкосиган.

Катерина уткнулась лбом в ладони и прикрыла глаза. Лишь несколько раз сглотнув, она сумела восстановить контроль над своим дыханием.

Она подняла голову и принялась в угасающем вечернем свете перечитывать письмо. Дважды. В нем не было ни просьб, ни требований, ни даже ожидания ответа. Хорошо, потому что сейчас она вряд ли сможет связать хотя бы два слова. Какой реакции он от нее ждет? В каждом предложении, не начинающемся с «я», первым словом стоит «но». Он не просто писал предельно честно, он полностью раскрылся.

Тыльной стороной измазанной ладони она смахнула текущую из глаз влагу; слезы, испаряясь, холодили ее пылающие щеки. Она перевернула конверт и снова стала вглядываться в печать. В Период Изоляции на такие тисненые печати ставили пятно крови – это означало наиболее личное заверение фор-лорда в верности. Потом придумали использовать для окрашивания узора цветные восковые мелки, причем каждый из цветов имел в свете свое значение. Винно-красный и фиолетовый часто использовался для любовных посланий, розовый и синий – для сообщений о рождении детей, черный – для уведомлений о смерти. А этот оттиск был наиболее консервативного и традиционного оттенка, красно-коричневого.

Моргнув сквозь подступившие слезы, Катерина вдруг поняла, что это и была кровь. Что это было для Майлза – сознательно мелодраматический жест или бездумный автоматизм? Она не капельки не сомневалась, что он был вполне способен на мелодраму. По сути, она заподозрила, что он упивается подобной возможностью при любом удобном случае. Но, глядя на пятно и представляя, как он прокалывает большой палец и прикладывает его к конверту, она чувствовала все возрастающую жуткую уверенность: такой поступок был для него естественным и врожденным, словно дыхание. Держу пари, у него даже есть один из этих кинжалов со спрятанной в рукоятке печатью, какой имели обыкновение носить высшие лорды. У продающихся в антикварных магазинах или сувенирных лавках копий лезвие тупое и из мягкого металла – ведь теперь никто больше не заверяет свою подпись кровью. Подлинные острые кинжалы-печати Периода Изоляции появляются в продаже крайне редко и цена на них взлетает до десятков и сотен тысяч марок.

А Майлз, наверное, открывает им письма или чистит ногти.

И когда и как он умудрился захватить корабль? Почему-то она была уверена, что он не просто так выхватил из воздуха подходящую метафору.

Она непроизвольно фыркнула от смеха. Если они когда-нибудь увидятся вновь, она сможет ему сказать: «Не стоит бывшим секретным агентам писать письма под дозой суперпентотала».

Хотя если у него и правда случился острый приступ правдивости, как быть с частью, начинающейся со слов «я люблю вас»?. Она перевернула письмо и снова перечитала этот кусок. Четыре раза подряд. Компактные, квадратные, характерные буквы, казалось, дрожали перед глазами.

Перечитав письмо в очередной раз, она поняла: чего-то в нем все-таки недостает. Признаний в избытке, но нет ни одной просьбы о прощении или об искуплении, никаких попыток вымолить разрешение позвонить ей или увидеться с ней снова. Никакой мольбы, требующей от нее хоть какого-то ответа. Такая недоговоренность была очень странной. Что это значит? Если это какой-то особый шифр СБ, то ключа к нему у нее нет.

Возможно, он не просит о прощении, потому что не надеется его получить. Казалось, этот бесстрастный, сдержанный пассаж в тексте был рассчитан на то, что ничто не изменится. Или на самом деле он просто слишком мрачно-высокомерен для того, чтобы умолять? Гордость или отчаяние? Что? Хотя, возможно, и то и другое сразу. Распродажа! промелькнуло в ее мозгу, только на этой неделе – два греха по цене одного! Это… это почему-то звучало очень по-майлзовски.

Ее мысли вернулись к прежним, горьким ссорам с Тьеном. Как она ненавидела этот ужасный танец между разрывом и возвращением, сколько раз она проходила через него. Если вы в конечном итоге собирались друг друга простить, почему бы не сделать этого сразу и не избежать многих дней скручивающего внутренности напряжения? Прямо от греха до прощения, минуя промежуточные шаги, без раскаяния, без задабривания… просто взять и простить. Но они вели себя иначе. Более того, они каждый раз словно возвращались к исходной точке. Может, именно поэтому казалось, что их хаос все время идет по замкнутому кругу? Наверное, они недостаточно усвоили урок, не уделив должного внимания именно этим тяжелым промежуточным шагам.

Совершив настоящую ошибку, что же делать дальше? Как сбежать из того жуткого места, где сейчас находишься, и не вернуться обратно? Потому что на самом деле вернуться нельзя никогда. Время стирает тропу за твоими следами.

Что бы ни было, возвращаться она не желает. Не хочет ни знать меньше, ни сделаться меньше сама. Не хочет, чтобы эти слова никогда не были сказаны… она судорожно прижала письмо к груди, а затем разложила бумагу на столе и тщательно разгладила все складки. Ей просто хочется, чтобы больше не было больно.

Нужно ли ей будет дать ответ на его гибельный вопрос, когда они увидятся в следующий раз? Или по крайней мере, знать, что ответить? Существует ли иной способ сказать ему я вас прощаю, нежели ответить Да, навсегда – или третьего не дано? Ей отчаянно захотелось, чтобы это третье появилось у нее уже сейчас.

Я не могу ответить сразу же. Просто не могу.

Масляные жуки. Она может заняться масляными жуками…

Голос тети, окликающей ее по имени, разрушил кружение мыслей Катерины. Дядя с тетей уже должны вернуться с обеда. Она торопливо засунула письмо обратно в конверт, снова спрятала его во внутренний карман жакета и потерла глаза. Она попыталась придать лицу хоть какое-то выражение – но все они походили на маски.

– Уже иду, тетя Фортиц, – отозвалась она, встала, забрала совок, отнесла сорняки на компостную кучу и пошла в дом.

Глава 12

Дверной звонок в квартире Айвена ожил в тот момент, когда тот одновременно пытался отхлебнуть из первой за это утро чашки кофе и застегнуть рукава форменной рубашки. Гости, в такой-то час? Озадаченный и заинтригованный, он направился к входной двери.

Стоило Айвену только зевнуть, прикрыв рот рукой, как дверь отползла в сторону, а за ней оказался Байерли Форратьер. Именно поэтому тот и успел сунуть ногу в дверной проем прежде, чем Айвен дотянулся до клавиши «Закрыть». Увы, сработал сенсор безопасности, и дверь замерла, не успев раздавить Баю ступню. Айвен испытал мимолетное сожаление, что кромка двери обтянута скругленным резиновым уплотнителем, а, скажем, не выполнена в виде бритвенно-острого лезвия.

– Доброе утро, Айвен, – протянул Бай сквозь щель шириной в ботинок.

– Какого дьявола тебе надо в такую рань? – с подозрением спросил Айвен.

– Столь поздно, – поправил Бай с легкой улыбкой.

Ну, это звучит несколько осмысленнее. При ближайшем рассмотрении вид у Бая оказался слегка помятый – небрит, глаза покраснели.

Айвен твердо сказал: – Ничего не желаю больше слышать о твоем кузене Доно. Уходи.

– Вообще-то речь идет о твоем кузене Майлзе.

Айвен кинул взгляд на свой церемониальный парадный меч, торчащий из приспособленной им под стойку для зонтиков гильзы старинного артиллерийского снаряда. Интересно, если опустить его с размаху на выставленную ногу Бая – не отпрянет ли тот назад? Тогда появится возможность снова закрыть и запереть дверь. Но от дверного проема до стойки не дотянуться. – И про моего кузена Майлза я тоже ничего слышать не желаю.

– Есть нечто, что, на мой взгляд, ему стоит знать.

– Прекрасно. Тогда отправляйся и расскажи это ему сам.

– Я… на самом деле, учитывая все обстоятельства, мне бы этого не очень хотелось.

Прекрасно налаженный датчик дерьма в отдаленном уголке мозга Айвена, обычно в этот час не задействованном, замигал красным. – О? И что за обстоятельства?

– О, знаешь… деликатность… уважение… семейные чувства…

Айвен грубо фыркнул.

– … то, что он владеет ценным голосом в Совете Графов… – спокойно продолжил Бай.

– Доно хочет добыть себе голос дяди Эйрела, – подвел итог Айвен. – Формально. Он вернулся в Форбарр-Султану четыре дня назад. Отправляйся и попробуй-ка достать его. – Если посмеешь.

Бай оскалил зубы в сочувственной ухмылке. – Да, Доно рассказал мне все о его величественном прибытии и о соответствующем великом исходе. И как только ты сумел выбраться невредимым из этой катастрофы?

– Заставил оруженосца Ройса выпустить меня через заднюю дверь, – коротко объяснил Айвен.

– А, понятно. Без сомнения, весьма благоразумно. Но в любом случае, граф Форкосиган дал всем понять, что оставляет свое право голоса на усмотрение сына в девяти случаях из десяти.

– Это – его дело. А не мое.

– А у тебя не осталось больше кофе? – Бай с тоской поглядел на чашку в его руке.

– Нет, – соврал Айвен.

– Тогда, может, ты будешь так добр сделать для меня еще? Давай, Айвен, я взываю к твоей всегдашней гуманности. Ночь выдалась очень долгая и утомительная.

– Уверен, в Форбарр-Султане уже открылась пара-другая местечек, где ты бы мог заказать себе чашку кофе. По дороге домой. – Может, зря он оставил меч в ножнах?…

Бай вздохнул, скрестил руки на груди и прислонился к дверному косяку, словно готовясь к долгому разговору. Ногу он так и не убрал. – Какие у тебе в последние дни новости от твоего кузена Лорда Аудитора?

– Никаких.

– И что ты об этом думаешь?

– Когда Майлз решит, что именно я должен думать, то, не сомневаюсь, он мне это сообщит. Как у него это водится.

Губы Бая дернулись в ухмылке, но он сдержался. – Ты пытался поговорить с ним?

– Я что, выгляжу таким кретином? Ты слышал про прием. Этот парень потерпел крах и погорел. Много дней он будет просто невыносим. Спасибо, пусть на этот раз его голову под водой подержит тетя Корделия.

Бай приподнял брови, видимо расценив это последнее замечание как забавную метафору. – Вот-вот. Маленькие ошибки Майлза еще можно исправить, если верить словам Доно, а он куда тоньше разбирается в женщинах, чем мы, – лицо Бая сделось сонным, он полуприкрыл глаза. – Но они вот-вот сделаются фатальными, если ничего не предпринять.

Айвен заколебался. – Что ты имеешь в виду?

– Кофе, Айвен, И не стоит – определенно не стоит – обсуждать предмет нашего разговора на людях в общем коридоре.

Я об этом еще пожалею. Айвен неохотно нажал клавишу «Открыть» и отошел в сторону.

Айвен дал Баю чашку кофе и позволил присесть на диван. Наверное, это было стратегической ошибкой. Если Бай станет потягивать кофе достаточно медленно, он растянет этот визит до бесконечности.

– Не забудь, я собирался на работу, – заметил Айвен, устраиваясь в удобном кресле напротив.

Бай благодарно отхлебнул. – Буду краток. Сейчас только осознание моего форского долга удерживает меня от того, чтобы упасть в кровать.

Оперативности ради, Айвен решил пропустить эту реплику мимо ушей. Он махнул Баю рукой – мол, продолжай, и желательно побыстрее.

– Прошлым вечером я отправился вместе с Алексеем Формонкрифом на небольшой частный прием, – начал Бай.

– Как захватывающе! – прорычал Айвен.

Бай отмахнулся. – Как выяснилось, в этом был определенный интерес. Ужин проходил в особняке Формонкрифов, его организовал дядя Алексея, граф Борис. Знаешь, одно из этих небольших закулисных мероприятий – именно на таких приемах договариваются о так называемых приемлемых решениях. Кажется, до моего самодовольного кузена Ришара дошла наконец весть о возвращении лорда Доно, и он поспешил в город, дабы определить, насколько правдивы слухи. Обнаруженное встревожило его до такой степени, что он принялся сам вербовать себе сторонников к будущему голосованию в Совете Графов. Поскольку граф Борис имеет влияние на значительную часть Консерваторов из числа голосующих в Совете, то Ришар не без успеха начал свою кампанию с него.