Была трогательная раздача экзотических подарков: Ядвиге Казимировне был вручен розовый халат, вышитый голубовато-зелеными павлинами, полы которого упадали на пол и требовали укорочения минимум на полметра, яркие орнаментированные шерстяные гетры и кожаные тапочки с загнутыми вверх носами, к вершинам которых были приделаны желтые позванивающие колокольчики; мужу своему и повелителю Марианна Петровна презентовала шахматную доску с фигурами, вырезанными из полудрагоценного оникса, и огромную трубку из мыльного камня, напоминающую отчасти рог изобилия. Трубка особенно разозлила тещу, не выносившую табачный дым и настрадавшуюся от никотинового зелья ещё при жизни своего супруга, садившего "Беломор" и "Север" только так, по две-три пачки в сутки, а тут вынужденную терпеть помимо зятя-байбака ещё и все его прихоти и причиндалы: книги, залежи различных бумаг, груды пустых пивных бутылок и банок, которые он не удосуживался сдать или выбросить, а то порой составлявший из них какие-то композиции и коллекции, и вот на тебе - ещё и очередная трубка, которых у знатока антиквариата и коллекционера, каковым считал себя Владимир Михайлович, было гораздо больше, нежели у Эренбурга, написавшего в свое время знаменитые "Тринадцать трубок".

- Спасибо, милая! Не трубка, а настоящее девятое чудо света, скороговоркой выпалил в очередной раз баловень судьбы, жадно схватив трубку, чубук которой был вырезан из мыльного камня кремового цвета и украшен помимо орнамента гирляндой эффектно вырезанных роз, обнявших утолщенную часть чубука, а мундштук имитировал искусно выделанный янтарь, на самом деле являясь хорошо подобранной пластмассой. - И сколько же стоит это чудо?

- Дареному коню в зубы не смотрят, сам же не раз меня учил, - смеясь, отговорилась жена, и жизнь семьи Гординых потекла по давно затверженному курсу. Вся троица переместилась в кухню, расположившись вокруг празднично убранного стола и вперемежку с разговором начала поглощать питье и закуски.

Разговор длился часа два-три и закончился в шестом часу утра в гостиной, когда Владимир Михайлович, индюк неблагодарный, как явно предвзято мыслила Ядвига Казимировна, стал судорожно зевать, противно щелкая челюстными суставами и закатывая картинно глаза, а Марианночка успела поведать большую часть увиденного и пережитого.

Разбрелись по постелям, а подарки остались частью на столе, а частью прямо на полу и обзор их завершили также взбудораженные возвращением хозяйки животные.

Владимир Михайлович проснулся позже обычного, в полдень, теща с женой уже потрапезничали и он, украдкой хлебнув водки прямо из горлышка, осторожно приоткрыв холодильник, чтобы не хлопнула дверца и не зазвенели бутылки, с аппетитом доел остатки вчерашнего пиршества.

Тут-то и решил он ещё раз рассмотреть преподнесенные ему лично подарки. Шахматы ему понравились, особенно массивная каменная доска в черно-белых квадратиках, искусно склеенная из трех частей и обрамленная снаружи металлической (под золото) рамкой. А вот трубка куда-то задевалась. Когда он приступил к домашним с расспросами, выяснилось, что каким-то загадочным образом она выскользнула из коробки, в которую была упакована и упала со стола на паркетный пол, разбившись на множество частей, которые даже не поддались бы склейке.

Хитроумный трубковладелец быстро сообразил, что без вредоносной тещи дело явно не обошлось, но вначале не знал, как приступить к допросу. Так и эдак подступался он к интересующей его теме, но не менее хитроумная и подготовленная к длительной осаде Ядвига Казимировна уклонилась от прямого признания своей вины, переведя разговор на необходимый ремонт сантехники в сдаваемой в наем квартире и намекая на расшалившихся не в меру животных, обрадовавшихся приезду хозяйки.

И только бесхитростная Марианна Петровна в отличие от своих напряженных собеседников продолжала вспоминать всевозможные подробности своего двухнедельного отдыха в Турции, поведав в частности, как чуть-чуть не умыкнула Злату банда смуглолицых развлекателей, в мгновение ока забросивших бедную девочку на гигантского верблюда, которые немедленно пустился вскачь по пересеченной местности и если бы не самоотверженность отлично вышколенного гида, сумевшего быстро разобраться в тревожной обстановке и с риском для собственной жизни догнавшего косматого лебедя каменного века и, схватив его мощной дланью за короткий недоуздок, остановить разбушевавшееся чудо пустыни.

Когда Владимир Михайлович снова перешел к разбитой трубке, за которую как оказалось было плачено целых сто двадцать пять долларов, на что здесь, в Москве, можно было бы приобрести дивную трубку из настоящей кости работы XVIII века, Марианна Петровна вдруг как-то бесхитростно посмотрела на своего благоверного выпуклыми зелено-карими глазами, причем правый зрачок был максимально расширен, а левый - наоборот - предельно сужен, что всегдашний зануда-супруг на мгновение замолчал, задумался, устыдился - и все это в одно мгновение - и сказав еле слышно: "Чудо ты мое! Девятое чудо света!", обнял это наивно-трепетное совершенство природы, и как ни странно это был точный по существу мужской жест.

Даже Ядвига Казимировна, толком не уяснив, что же произошло, помягчела ненадолго к надоедливому зятю и, забрав коробку с осколками трубки, пообещала торжественно склеить обломки необыкновенно прочным японским клеем, которые есть у её соседки и подруги по прежнему месту зжительства.

"Это жизнь не склеить, а такую ерунду - чего может быть проще", философически заметила она, хотя именно Марианна Петровна была в семье главным специалистом по всякого рода философии.

Владимир Михайлович поежился, открыл глаза и обнаружил, что он сжимает в своих объятиях свернутое в туловище ватное одеяло и нет ни Марианны Петровны, ни Ядвиги Казимировны и находится он сейчас в городе П. на очередной развилке судьбы.

6

Родителей дома не было. Владимира Михайловича это очень удивило, потому что отчим последнее время из-за перелома шейки бедра передвигался с большим трудом или с костылями, или опираясь на палку. Выпив воды, Гордин снова улегся на диван и погрузился в какое-то междувременье, провалился в зазор между сном и реальностью и может быть все-таки задремал.

Неожиданно загремел телефон. Владимир Михайлович, не вставая с дивана, нашарил рукой трубку и с удивлением узнал голос дочери. Злата звонила из Парижа, сообщила о благополучном прибытии и череде мелких радостей. Слышимость была замечательная. Гордин огляделся. Почему-то он очутился на старой, ещё не разменянной после развода с женой, квартире в Москве. Марианны Петровны, правда, не было. Гордин вспомнил, что сегодня - день рождения дочери и поздравил её с праздником, она, видимо, только этого и ожидала и защебетала по телефону с удвоенной энергией. Внезапно что-то щелкнуло в трубке и голос исчез. Гордин прошлепал босыми ногами на кухню, налил себе любимый коктейль из белого вермута и водки со льдом, выпил залпом и устроился за столом с ворохом нечитанных еженедельников, раскурив резную трубку из мыльного камня, привезенную в подарок из Турции несколько месяцев тому назад заботливой дочерью и не менее заботливой женой, которая сейчас, как он вспомнил, отправилась навестить квартиру своих родителей, где после кратковременного проживания очередных квартирантов требовался серьезнейший ремонт сантехники.

Курение перемежалось чаепитием под громогласную передачу радио "Надежда". Владимир Михайлович достал из холодильника любимый сыр в "дырках" (кажется, "Иммерталь"), и животные немедленно ринулись за подачкой, один из котов при этом задел в прыжке ручку настройки радиоприемника и вместо популярных песен в кухне зазвучал незнакомый механический голос, передающий одно и то же объявление.

Владимир Михайлович прислушался. Все тот же несколько унылый голос повторял:

- Приглашаются только мужчины старше пятидесяти лет с явными признаками облысения, пользующиеся для коррекции зрения очками или контактными линзами, имеющие дефекты зубов, конечностей, а также страдающие перемежающейся потерей памяти. Таковым совершенно бесплатно будет предложено уникальное лекарство фирмы "Максипримаэкстрасуперлюкс интернейшнл", излечивающее все мыслимые и немыслимые недуги. Адрес, по которому следует обратиться: Москва, Тверской бульвар, 25, флигель во дворе направо. Для глухонемых расставлены указатели. У входа во флигель вас встретит темнокожая девушка в белом костюме со значком фирмы, представляющим собой флюоросциирующий кружок красного цвета, на котором в центре находится ярко-зеленый крестик. Время посещения фирмы строго с шестнадцати до половины пятого вечера. Лицам женского пола и мужчинам моложе пятидесяти лет просьба не беспокоиться. Входные двери флигеля снабжены специальным считывающим возраст и пол желающих войти устройством на молекулярном уровне, не позволяющим проникнуть в здание нежелательным элементам. Благодарю за внимание.

И без всякой паузы снова:

- Приглашаются только мужчины старше пятидесяти лет...

Отговорив второй раз, голос умолк. Наступила потрескивающая тишина. Владимир Михайлович подождал немного и посмотрел на часы. Было тринадцать пополудни с минутами. Любопытно, что именно в шестнадцать часов возле памятника Пушкину у него было назначено деловое свидание с неким книжником Игорем, часто встречаемым в салоне у Чапкиной или в магазине на Новом Арбате, который обещал принести несколько раритетов по сходной цене (лето мертвый сезон для книжных операций), наиболее лакомыми из которых представлялись издания "Алисы в Стране Чудес" конца прошлого века. Дочь Злата поступала в аспирантуру Академии печати и будущая тема кандидатской диссертации была посвящена различным иллюстраторам дилогии Льюиса Кэрролла. А искомый дом на Тверском бульваре, названный по радио, располагался от памятника Пушкину рукой подать, тем более, что четверть века тому назад Владимир Михайлович имел честь учиться в институте, который тоже располагался по указанному адресу.

Пасьянс событий благополучно сходился, совпадая почти по всем параметрам за исключением одного: Владимир Михайлович решительно не верил никаким объявлениям и обещаниям. Из всей своей достаточно долгой жизни он вывел одно неукоснительное правило: никуда не ходить, ничего не желать, все равно обманут. Кто обманет было неясно, а вот объект обмана был всегда налицо - Владимир Михайлович Гордин, редактор и переводчик, собственной персоной, прошу любить и жаловать, да только не обжуливать. Бесплатный сыр бывает только в мышеловках.

И все-таки Фома неверующий стал после услышанного объявления действовать энергически: побрился, погладил светлые джинсы и такого же цвета джинсовую рубашку, заварил погуще растворимый кофе, выпил, оделся и вышел навстречу судьбе.

Транспорт (автобус и метро) довезли его до места встречи с книжником без проблем и заблаговременно. Тлевший в глубине души испуг перед возможным терактом (взрывом на транспорте) понемногу погас и улетучился. Озадачивало только то, что несмотря на дневное время повсюду было относительно малолюдно и сумрачно. В метро, где искусственный свет, Владимир Михайлович этого, естественно, не ощущал, но поднявшись по эскалатору и выйдя к фонтанам, решил было, что что-то перепутал: небо было мрачно-серым, почти черным, тускловато горели стилизованный под старину фонари возле памятника, ветра не было, но какой-то мистический сквозняк ерошил немногие волосы на макушке путника, приподнимая их словно в фильме ужасов. Скамейки около фонтанов были пустыми, только на пятачке около памятника национальному гению прохаживалось несколько поддатых лиц типично кавказской национальности неопределенного возраста и две-три непристроенные представительницы первой древнейшей профессии, причем, по внешнему виду давно списанные в тираж и не вышедшие на пенсию только по случаю затянувшейся перестройки, безуспешно пытались заарканить потенциальных клиентов. Брюнеты на все хитрые женские ухищрения реагировали довольно вяло, они хотели юных девочек, а принятый внутрь алкоголь, наверное, не действовал в полную силу, меняя точность и остроту зрения гигантов современного секса.

Владимир Михайлович сел на скамейку, на правый полукруг, как обычно и начал листать свой затрепанный ежедневник. Странно, что все записи в нем исчезли, как будто стертые непостижимым образом. Но он даже не успел задуматься над этим исчезновением. Знакомый книжник также пришел раньше, уже без десяти четыре, настороженно вглядываясь, он подошел и сел рядом с Гординым. В руках у него ничего не было. Всячески извинившись, он поведал Владимиру Михайловичу малозабавную историю, что обещанные книги куда-то пропали из запертой на два замка комнаты, и кроме того все доллары, лежавшие в его бумажнике, утратив природный зеленый цвет, стали чисто белыми.

Сейчас Игорь в полной растерянности скреб свою черную с проседью бородку и спрашивал совет, как лучше поступить, в какой банк обратиться с белыми банкнотами. Сумма, которую он столь неожиданно и загадочно утратил, была действительно внушительной для людей среднего достатка; к которым принадлежали или хотя бы пытались принадлежать наши герои: полторы тысячи баксов. Впрочем, у Гордина единовременно такой суммы никогда не было даже в рублевом эквиваленте, разве что до перестройки, когда у него в год выходило до пяти-шести переводных книг, что в свою очередь вызывало гнев и зависть, шум и ярость какого-нибудь бездарного Яр-Хмель-Сержантова или Ниухомнирылова.

Беседа книжников иссякла, едва начавшись. Игорь помчался искать доверчивый банк, мимоходом посетовав на ранние сумерки, резюмируя, что может быть происходит лунное или частичное солнечное затмение, о котором просто не успели СМИ сообщить. А Владимир Михайлович, расправив затекшие ноги, направился в подземный переход и через несколько минут был на хорошо знакомом месте, возле памятника Герцену, которому бир манат цена, и на который он порой в легком подпитии любил взбираться четверть века тому назад, о чем свидетельствовала даже фотография той незапамятной поры, когда они, студенты, в спецовках и касках почему-то с надписью "Госкино", рушили внутренние флигели и части зданий, фасадом выходивших на Тверской бульвар, и возводили нулевой цикл теперешнего особняка ВЛК (Высших литературных курсов).

Во дворике института было пустынно. Все двери зданий, выходившие во двор, были плотно притворены и, видимо, заперты. Единственный флигель, о котором могла идти речь в объявлении и в котором ранее располагался читальный зал институтской библиотеки, приветливо светился окнами первого этажа. Гордин неторопливо подошел к нему. Дверь флигеля сразу же распахнулась и действительно темнокожая девушка в классическом белом костюме показалась в дверном проеме.

- Мистер Гордин, не так ли? - произнесла она с легким акцентом. - Мы вас давно ждем.

Гордина окатило холодной волной безотчетного страха и в то же время невероятной смелости. Он собрался и как сомнамбула уверенно перешагнул порог. Девушка шла впереди, указуя путь. Почему-то пространство флигеля, известное Гордину по редким посещениям, но тем не менее вполне памятное, оказалось куда более обширным и извилистым.

Они шли в полутьме около двадцати минут, и Владимир Михайлович уже начал терять терпение и хотел остановиться и повернуть назад, рискуя оказаться невежливым или быть принятым за труса. Видимо, почувствовав это, девушка приостановилась и, повернувшись к Гордину лицом так, что он заметил флюоросциирующий значок на лацкане пиджака с резко выделявшимся зеленым крестиком в центре, сказала:

- Не беспокойтесь. Вам ничего плохого не сделают, сеанс терапии уже начался, и потом мы же дали вам право выбора, вы могли бы не приходить сюда, если вам страшно.

Владимир Михайлович хотел, было, возразить, отметить, что слишком много совпадений для свободы выбора, ведь он был практически грубо поставлен перед фактом, хотя, конечно, никто его конкретно не вынуждал приходить, но давление на его психику определенно оказано было, не исключая и гипнотического внушения.

Внезапно девушка остановилась перед шахтой лифта, нажала кнопку, створки кабины раскрылись, она вошла внутрь и жестом пригласила Гордина последовать её примеру.

Помедлив мгновение, он вошел в кабину, которая мягко и плавно набрала ход. Скорость явно была немалой, но было непонятно, куда летит лифт: вверх или вниз. Спутница хранила молчание. Гордину не оставалось другого, как в пандан ей не открывать рта.

Через 10-15 минут кабина остановилась, створки опять раздвинулись и темнокожий гид повлекла Гордина через анфиладу холлов, соединенных довольно узкими и короткими коридорчиками по круговому периметру, видимо, подземного здания. Тут-то Гордин отважился на вопрос:

- Извините, пожалуйста, мисс, далеко ли ещё идти?

- Нет, мы уже пришли, - ответствовала девушка, остановившись перед панелью из стеклопластика на правой стене очередного холла. Она достала из сумочки необычный ключ в виде ярко-желтого треугольника, точнее трехгранного напильника с множеством боковых зарубок и, вставив его в отверстие в панели на уровне метра от пола, повернула его против часовой стрелки. Раздался мелодичный звон и панель плавно отъехала в сторону. Девушка пошла вглубь, пригласив Гордина следовать за ней. Он подчинился и вошел в новый коридор, стены которого представляли собой гигантские аквариумы с подсветкой, в которых плескалась бесконечная водная стихия, рассекаемая пулями рыбных очередей. Аквариумы сменились книжными стеллажами, затем музейными витринами непонятных коллекций. Там были курительные трубки всевозможных видов, стеклянные и каменные пасхальные яйца, бронзовые фигурки, скульптуры из рога, серебряные изделия школы Фаберже, каменные же книжечки из полудрагоценных минералов, африканские маски и статуэтки, японские шкатулки с перламутровыми накладками, бронзовые и деревянные иконы, серебряные и золотые портсигары, перстни, серьги, всевозможные колокольчики, фарфоровые фигурки, расставленные шахматы из оникса, дерева и металла, различные ножи для бумаги: черепаховые, бронзовые, серебряные и слоновой кости. Гордин узнал в коллекциях свои же собственные пристрастия, только излишне гиперболизированные.

Пробираясь сквозь бесконечные нагромождения сундуков, ящиков, различных непонятных предметов, Владимир Михайлович запнулся левой ногой о перегородившую проход черную металлическую кочергу и с размаху упал вдоль лаза, сильно зашибив правое плечо и локоть. От невыносимой боли он зажмурился, а, может, потерял сознание и долго лежал без движения, прислушиваясь к происходящему.

Спутница за это время значительно удалилась вперед, видимо, не заметив его исчезновения, шагов её не было слышно. Вокруг было нехорошо. Сзади доносились какие-то восклицания, смех и словно бы шум потасовки.

Владимир Михайлович сел, потряс головой, правая рука висела неподвижно, кисть сжималась и разжималась свободно, но поднять руки он не мог и любое движение ею в стороны отдавалось серьезной болью. Ему показалось, что что-то подобное уже происходило с ним в другое время, в другом месте. "Le deja vu" (уже раз виденное) - так это, кажется, называется по-французски. "А дочь моя, кстати, в Париже", - совсем некстати подумал страдалец. Он с усилием сел, подтянул ноги и взявшись левой рукой за нагромождения, подтянулся и встал. Потом, пошатываясь, побрел все-таки вперед.

И странное дело: было тяжело и мутно не столько от боли, вызванной падением, сколько от настигающего шума, который давил на барабанные перепонки и порой, казалось, исходил уже откуда-то изнутри распухшего от переживаний черепа незадачливого визитера.

Владимир Михайлович на бегу (если черепашье передвижение по узкому коридору можно было назвать бегом) несколько раз оглядывался. Его воспаленному воображению чудилось, что сзади уже мелькают фигуры неизвестных преследователей, заманивших его в непонятную ловушку. Казалось, в затылок упирается жаркое дыхание первого из них, но при более тщательном вглядывании никого не удавалось обнаружить, лишь причудливые перемещения пятен света и тьмы создавали иллюзию непрекращающейся погони. Внезапно все переменилось: перед ним беззвучно и пустынно тянулся бесконечно длинный проход, вдоль которого вместо беспорядочной мешанины предметов размещалось множество конторских шкапов, сменившихся анфиладой роялей с женскими ножками, обутыми в модные туфли различного цвета, и выставкой других музыкальных инструментов, размещенных в стеклянных витринах, так что приходилось осторожно пробираться по самому краю, чтобы не задеть их и не разбить скользкую и хрупкую поверхность прозрачных шкапов.

Порой, то с одной, то с другой стороны, в стеклянных плоскостях зияли провалы и пропасти, в которых слышались также пугавшие Владимира Михайловича странные крики людей, собачий лай, звон кухонной посуды, мяуканье, стук пишущих машинок, телефонные звонки, удары молотком, пение и множество других звуков, которым не подбиралось определение и уподобление. Потом Владимир Михайлович опять разом провалился в вязкую темноту, неоднократно натыкаясь телом на мебель и другие столь же неодушевленные предметы, пока, увидев слабо брезживший свет, не вышел на относительно ровную свободную площадку, оказавшуюся дощатым настилом каморки, через дверной проем которой он попал в небольшой коридорчик, из которого, уже толкнув также дощатую дверцу, вышел наружу из кирпичной сторожки, стоявшей одиноко на развилке грунтовых дорог, скудно посыпанных гравием. Позади сторожки и на некотором удалении от неё с остальных трех сторон стоял смешанный лес. Царило безмолвие и странная полутемнота, когда неясно: то ли ещё не рассвело, то ли окончательно не стемнело.

Приглядевшись, Владимир Михайлович содрогнулся: все пространство перед ним занимало кладбище, уставленное, словно шахматная доска фигурами, могильными памятниками различной высоты и конфигурации: большинство их напоминало собой небольшой каменный парус, на котором посередине белело бельмом керамическая фотография погребенного, а ниже смутно просматривались даты рождения и смерти; было немало пустотелых металлических пирамидок, увенчанных пятиконечной звездой или православным крестом, изредка мелькал приваренный к верхнему штырю полумесяц; встречались богатые стеллы из хорошего мрамора, исписанные золотом, и простые деревянные распятия, ладно срубленные из крепких пахучих брусков.

Владимир Михайлович каким-то наитием осознал и узнал кладбище на окраине города П., где в разное время и в разных местах были похоронены многочисленные родственники его матери и куда он с двоюродными братьями и сестрами бегал порой по родительским дням вместе со взрослыми, а то и просто один - из детского любопытства и свободного времени.

Гордин, как былинный богатырь перед Алатырь-камнем, задумался: идти прямо или в стороны, и уверенно зашагал налево. Буквально через сто метров он увидел свежезасыпанную могилу с традиционной пирамидкой, увенчанной крестом, табличка на которой гласила, что здесь похоронен его отец (отчим). Несколько венков от родных и близких удостоверяли состоявшиеся недавно похороны.

Владимир Михайлович прислушался: вместо шума недавней погони послышалась мелодичная похоронная мелодия, чуть ли не Шопен, которую постепенно стали заглушать резко спорящие голоса. Владимир Михайлович вгляделся: вокруг сновали полупрозрачные светящиеся каким-то зеленоватым отливом фигуры, в которых он с ужасом узнал полузабытых родственников двоюродных братьев, сестер, тетку, дядьев, дедушку Григория Павловича, причем жестикуляция их была более активной, нежели жужжание голосов.

Гордин не то, чтобы испугался, но как-то перегорел, как электрическая лампочка, резко и внезапно вырубившись в полную невменяху. И уже его несли почему-то сестра с зятем, жившие на Западной Украине, вернее, не несли, а тащили волоком почти бесчувственное тело, как мясники заколотую только что свинью, деловито переговариваясь между собой. Зять повторял, что жить Гордин будет определенно, хотя ушибы непременно дадут себя знать. Сестра выказывала некоторое сочувствие, в то же время собираясь вколоть ему не то наркотик, не то болеутоляющее. И совсем далеко, непонятно зачем упрашивала их о пощаде заплаканная мать.

Владимир Михайлович воспринимал эти странные признаки другой жизни вполне индифирентно, он был готов к любой пытке, к похищению, к долгому подвальному заточению и даже усекновение конечности было бы сейчас для него безболезненно и безразлично.

Утром он очнулся на диване в гостиной своей матушки, на левом плече была отпечатана чья-то пятерня, левый бок болел, особенно подреберье. Сбросив простыню, Гордин прошествовал в кабинет задумчивости, босые ноги влажно шлепали по паркету. В квартире никого не было, только две кошки Васька и Муська - равнодушно взирали на гостя.

Посещение кладбища казалось Гордину то ли сном, то ли галлюцинацией, навеянной случайным разговором или чтением. Конечно, во сне ему нередко приходилось испытывать подобные калейдоскопические коллажионные ощущения и видения, но тогда всегда была явственно видна реальная ниточка отражения действительности, а замершие на всякий случай деревья и памятники, и свежевскопанная глинистая грядка могилы отца, засаженная искусственными и живыми цветами вперемежку - все говорило о внезапной фантасмагории. Владимир Михайлович, подобно набоковскому герою, посетившему однажды музей, тоже был готов рвать и выбрасывать (хотя он не был эмигрантом и перебежчиком) опасные бумаги, письмо от дочери из Парижа, которого не было (письма, а не Парижа), доллары, давно разрешенные к употреблению и к счастью не утратившие при проверке свой оптимистический цвет, иностранные сигареты, словом, всю псевдошпионскую чешую, которую необходимо сдирать и уничтожать на всякий пожарный, во-первых, не компрометируя литератора неумелыми занятиями бизнесом в постперестроечную мельцинскую эпоху; во-вторых, пребывание в одних трусах было почти идеальным состоянием для неурочного появления на малой родине, и хотя его ещё трясло от не совсем изжитых переживаний и заметных совпадений с уже указанным литературным двойником, держался он, пожалуй, молодцом.

7

Пора, давно пора вернуться на двадцать восемь лет назад, когда только завязывались начальные звенья обстоятельств и событий, определивших не только ход нашего романа, но и существенным образом повлиявших на жизнь бедного автора, сейчас беспомощно размышляющего над своей разбитой вдребезги судьбой.

Владимир Михайлович, как бегун на ещё первой трети марафонской дистанции, был двадцать восемь лет назад полон сил и энергии. Второе дыхание было ему пока ненадобно, он все успевал: сочинять стихи и учиться на врача, читать умные книги и любить смазливеньких глуповатых девиц, мечтать о великой судьбе и собирать по крохам книжное достояние.

Время летело с космической скоростью, угнаться за ним даже неукротимому жизнелюбу было невозможно да, наверное, и ненужно, но Гордин все равно старался семимильными шагами сократить расстояние до желанного успеха. Бедный-бедный дурачок, если бы он только мог предполагать, что прежде всего сокращает в данной погоне свою бесценную жизнь, свою невидимую шагреневую кожу, расходуя её прежде всего на также ветшающие со временем книжные переплеты, содержание которых, к сожалению, оставляет желать лучшего.

Микроскопические любовные романчики его, вызывая порой пару-тройку рифмованных любовных излияний, заканчивались, как правило, подобно фейерверку: оглушительная вспышка, несколько разноцветных, возможно красивых искр и полное исчезновение предмета любования в беспросветной пустоте вселенной. К тяжеловесному же прозаическому обсасыванию мозговой кости сюжета исчезнувшей страсти он был не приучен, довольствуясь без усилия доставшимися стихотворными крошками. Впрочем, кое в чем он все-таки преуспел, если сегодня оглянуться и оценить: прежде всего он был счастливо женат на Марианне Петровне, которую не перестал любить и сегодня, несмотря на вынужденную разлуку с объектом обожания; продолжал, несмотря на зависть, корпоративное недоброжелательство, и порой и явное противодействие литературных коллег, творить и даже публиковаться; закончил лечебный факультет местного мединститута, успел поучиться в ординатуре, отслужить врачом войсковой части и, наконец, стал отцом замечательной дочери Златы, которая, возможно, будет его единственным душевным достоянием и утешением, несмотря на частые родственные размолвки с ней по пустякам и редкие встречи.

"Ей все можно будет простить, родная кровь, птичка моя, кровинушка", возможно думал Владимир Михайлович двадцать восемь лет назад, выходя из провинциального книжного издательства, где после подписания типового договора неожиданно быстро получил огромный гонорар в размере четырехсот с чем-то рублей, что в то время равнялось его чуть ли не полугодовому заработку. Издательство это, заповедник непуганых идиотов, находилось на втором этаже правого крыла П-образного дома, находящегося прямо напротив городского парка культуры и отдыха имени великого пролетарского писателя А.М. Горького (почему, кстати, не М. Горького, ведь А.М. был Пешков?). Первый этаж этого же крыла занимала и сейчас занимает местная писательская организация, прием в члены которой был в то давнее время заветной мечтой непуганого идиота, каким тогда, а возможно и сегодня является Гордин, увы, оказавшейся несбыточной (в отношении местной писорганизации). Только в столице через долгих шестнадцать лет его удостоили этой сомнительной чести. Сомнительной, потому что через год после его принятия союз писателей развалился (как и все государство - колосс на глиняных ногах, эдакий Голем) на враждующие между собой кучки случайных сообщников, подельников, ибо объединяющим их стержнем стало не художественное согласие, что было бы естественно, ведь литературная борьба - необходимое явление для жизнеспособности и самосовершенствования данного вида человеческой деятельности, грубо говоря, рукомесла; стержнем не стало и идеологическое противостояние, ведь у членов кучки чаще всего имелись не шаткие убеждения, а полное их отсутствие, только слегка замаскированное взятой напрокат лексикой; к сожалению, подлинным, хотя и невидимым стержнем была жалкая забота о сиюминутной выгоде и эфемерной надежде на поддерживающий локоть заинтересованного в подобной же взаимности коллеги, временно удерживающая их от окончательного расползания по своим норам и углам. Сомнительной ещё и потому, что материальных выгод от долгожданного членства ему не было и не предвиделось, ибо владевшие ими (выгодами) или желавшие завладеть, стояли в круговой обороне насмерть, не подпуская неофитов, к тому же - см. и перечитывай снова вышеизложенное.

А двадцать восемь лет назад, с улыбкой думая о дочери и ощущая приятную тяжесть в бумажнике (сколько же к тому времени образовалось у молодой семьи нужд и прорех! Чтобы заткнуть их или заштопать, необходим был гонорар в тысячу раз больше), Владимир Михайлович, желая сократить путь и насладиться обманчивым видом зелени, пропыленной насквозь жизнедеятельностью центра города, пошел через парк напрямик. Кажется, кайфуя, он напевал строчки из свеженаписанной поэмы "Поле бранное": "Двадцать восемь лет назад, собираясь на парад, брился весело Клочков с невеселой думой. Пел, верней гудел без слов. В дверь землянки дуло".

Буквально сразу же у входа в парк певец бранного поля был атакован голосистой ордой цыганок, предлагающих немедленно предсказать ему судьбу.

- Эй, дорогой, позолоти ручку! Всю правду расскажу.

- Эй, куда пошел, сейчас все узнаешь: что было, что будет, чем сердце успокоится.

- Князь, подожди, скажу, чем княгиня дома занимается и за кого княжна через шестнадцать лет замуж выйдет...

Гордин всегда уклонялся от общения со смуглолицыми ворожеями, одетыми в живописные лохмотья, лишь изредка покупая у них пластиковые сумки и косметику, которую жена сразу выкидывала. К тому же он не раз слышал достоверные рассказы пострадавших, как умеют гипнотизировать зевак и ротозеев разбитные и острые на язык гадалки. Но в этот раз, несмотря на крупную сумму денег в кармане, а может, наоборот, именно поэтому, чтобы наконец испытать себя на устойчивость к гипнотическому внушению, или просто повинуясь мгновенной прихоти, он вступил в разговор с одной из наиболее привлекательных молодух. Та, почувствовав расположение потенциального клиента, удвоила напор и пообещала гадать бесплатно, что, кстати говоря, и забегая вперед, исполнила честно.

Сначала гадалка рассказала Гордину о ряде событий из его давнего и недавнего прошлого, сообщив немало совпадавшего с истинными происшествиями.

- Ну, вы это угадали, потому что все мужчины, взрослея, проходят через одно и то же, одни и те же надежды, одни и те же разочарования, - парировал Владимир Михайлович, по-прежнему озабоченный только одним: как бы смуглянка не выудила у него деньги ловким фокусом.

- Ладно, будь по-твоему, - согласилась миролюбиво цыганка. - А что тебя интересует конкретно?

- Расскажи мне лучше о будущем, прошлое я и так знаю, это неинтересно.

Держа его правую кисть в своих ладонях, гадалка внимательно изучила папиллярные линии, согнула кисть и рассмотрела образованные сгибанием боковые складки и помимо несущественных здесь деталей, составляющих интимную тайну героя, пообещала ему долгую и обеспеченную жизнь.

Владимир Михайлович, услышав благосклонное прорицание, рассмеялся смуглянке, уже почти не боясь её, прямо в лицо:

- Конечно, как же иначе. Ты же всем это говоришь, чтобы не расстроить, чтобы побольше на радостях заплатили. Скажи хоть что-нибудь оригинальное.

Цыганка взглянула ему прямо в глаза, посерьезнела и, блеснув очами, со значением произнесла:

- Но бойся человека по имени Николай.

Ритуал гадания для неё был явно закончен, она почему-то сразу потеряла к собеседнику интерес. Гордин, неожиданно осмелев, пытался ещё её задержать разговором, по-прежнему посмеиваясь и над последним прорицанием, но не имел успеха. Гадалка внезапно исчезла, словно вовсе и не была. Не оказалось поблизости и её товарок. "Слава Богу, деньги и сам бумажник в целости-сохранности лежат во внутреннем кармане пиджака", подумал Гордин, настороженно ощупывая выпуклость пиджака снаружи и, беспрепятственно быстрым шагом пройдя парк насквозь, сел у другого выхода на нужный троллейбус и уже через пять-десять минут был в квартире тестя, где он обитал вместе с женой и трехлетней дочерью, и в лицах живо передал Марианне Петровне ход и суть бесплатного гадания. Было ли это исключением из общего правила, что бесплатный сыр бывает только в мышеловках, или Владимиру Михайловичу ещё предстояло по-крупному расплачиваться за свою неосторожную строптивость при заглядывании в будущее и тогда, и даже сегодня, двадцать восемь лет спустя, неясно, ибо в конечном счете расплатой явилась разбитая вдребезги судьба, которую он как ни пытался, так до конца и не склеил, ведь вполне вероятно, что именно в результате, вследствие гадания его жизнь потекла несколько по иному руслу, привязанная прорицаниями к конкретным ориентирам.

Знакомых Николаев у Гордина было раз-два и обчелся, основным кандидатом на устрашающую роль мог выступить разве что его тесть, которого, впрочем, по прихоти всемогущего автора перекрестили в Петра, но и он, основательно тертый и битый собственной нелегкой жизнью человек, относился к нему, тогдашнему мудозвону и разгильдяю, вполне по-божески: худо-бедно кормил-поил, давал крышу над головой и скажем прямо - терпел ради мнимого благополучия единственной дочери, а сейчас ещё и горячо любимой внучки. Чем, кстати, он преподал серьезный нравственный урок безалаберному зятю, может быть, единственный настоящий урок, который он усвоил за всю последующую жизнь, независимо, впрочем, от своего желания или собственных усилий.

Гадание быстро забылось, другие тяготы и переживания постоянно отвлекали нашего жизнелюба. На горизонте забрезжила столица и наконец, состоявшийся переезд дался Гордину нелегко, принеся невероятное множество хлопот, пустопорожней беготни и очередных щелчков по носу. Одно счастье, что в издательстве прознали о переезде слишком поздно и не смогли отозвать книгу из типографии, так и появился первый жалкий росток, первая ветвь на древе творческой потенции, словно магнитом притянувшего доброхотных пильщиков и лесорубов.

Столичная жизнь, несмотря на первоначальное проживание в коммуналке, скромную врачебную зарплату и нечастые, тоже скромные, гонорары, дала мощный толчок творческому развитию и духовному росту Гордина, пока наш бодливые овен не разбил себе лоб об очередные новые ворота, найденные собой же. Тут-то и вступил на арену судьбы многолетний враг и гонитель Владимира Михайловича, носящий имя... Как бы вы думали? Конечно, Николая. Чтобы раз и навсегда освободиться от тягостного и возможно нудного для читателя рассказа об этом изверге рода человеческого, стоит заметить, что по мнению самого Гордина, выбор именно его в качестве жертвы этим мерзавцем и клеветником непостижим, если не брать во внимание неминуемость прорицания. Не был бы этот Николай, нашелся бы другой, на другой стезе, в другое время.

Будучи знаком с новонайденным ненавистником Н. несколько лет, даже состоя с ним во вполне дружелюбной переписке, которая до сих пор пылится в архиве, и не питая к нему совершенно никаких особых, неприятных чувств, бедный Гордин ни сном ни духом не думал о возможности стать чуть ли не главной точкой приложения уничтожающих его методично в течение двадцати восьми лет сил достаточно влиятельного в силу служебного положения и псевдофронтового прошлого Н., вполне заурядного литератора, естественно, снедаемого постоянно комплексом творческой, а может и иной, Гордин не вдумывался, неполноценности, бывшего алкоголика, брошенного в том числе и поэтому знаменитой женой, нашедшей ещё более знаменитого мужа, которому невозможность жить нормальными мужскими радостями и заниматься в первую очередь самим собой, а может и вампирская сущность приводила-таки в звериную ярость. А может быть, внутренне понимая талантливость и возможную творческую потенцию молодого коллеги, хотел подпитаться его энергией раздражения, а может быть, чем черт не шутит, хотя бы таким путем остаться в литературе - гонителем молодого таланта, раз уж собственным творчеством не суждено. Думается, последняя догадка Гордина не лишена основания. Творческая живучесть вроде бы доступной жертвы привела Н., типичного совкового вурдалака, в бессильное бешенство. Жаль, не довела до апоплексического удара или шизофрении, избавив нашего безвинного страдальца от многих будущих бед и переживаний. А впрочем, нет худа без добра! И возможно, не будь сержантовско-ниухомнирыльского прессинга - не было бы и героического сопротивления литератора средней руки, которым всегда готов был считать себя отнюдь не одержимый нобелиатством Гордин. Не было бы всего этого жалкого лягушачьего сучения ножками в молоке и слизи обыденной жизни, чтобы выпрыгнуть, наконец, из крынки за её тюремные стенки туда, где на деле не менее опасно и бессмысленно жить. Но это уже тема другой истории. Здесь же следует констатировать, что гадалка, несмотря на явную молодость, оказалась профессионально точна и с обозначением главной проблемы попала в точку. Остается только, чтобы сбылось и более благое пожелание, и Владимир Михайлович ещё вкусил-таки жизненного меду, чтобы на смертном одре, уже бессмысленно, хрипя, не размышлять в предпоследнее мгновение о том, "вкусих" или "не вкусих"...

Пора, наверное, поведать и историю появления у начинающего сегодня прозаика щедро цитируемой, хотя и переработанной его набитой рукой давнего редактора и многолетнего толмача-перелагателя, рукописи об удивительной могиле с загадочной надписью на плите, находящейся на затерянном ныне кладбище его родного города П. Сам Гордин, к сожалению, не удосужился разыскать живописно обыгранную могильную плиту ни во время постоянного обитания в городе П., ни в свои редкие наезды из столицы. Более того, абсолютная правда то, что он целых долгих двадцать восемь лет хранил эту рукопись под спудом, в своем архиве, сам ни разу не дочитав её до конца, отнесясь высокомерно к романтически-пошловатому сюжету и к трафаретно-прошловековому стилю изложения, занятый любострастным чтением Пруста, Кафки, Сартра, наконец, Набокова, совершенно не предполагая самому когда-нибудь заниматься прозой профессионально и, самовыражаясь достаточно в стихах, переводах, которые через двадцать восемь лет сподобились антологических переизданий, и, на худой конец, в мелкой рецензионной работе. По счастью Бог хранил его и от показа рукописи его давним друзьям-соперникам Наташевичу и Кроликову, которые в благодатное застойное время обязательно бы скоммуниздили, если не полностью, то по клочкам мысли и чувства да и что греха таить фабулу бессмертного произведения. Когда-нибудь литературоведы, возможно, будут сшибать копья и перья в отношении подлинных источников гординской прозы. Конечно, до полемики, как вокруг "Тихого Дона", далеко, но отнюдь не тихие дон-жуанские достижения также пока неизвестного поэта получат свою самую полярную оценку от неприятия до приятия. Но вот его приятелям дарить надо уже изданные книги, в этом Гордин убедился давно. Нет правды на земле, но нет её и выше.

Другой вопрос, что есть, есть другая правда, есть магия чисел, магия мистических предсказаний, бессонный круговорот душ в природе, и Гордин нередко ощущал себя, читая великие произведения, их автором: и Набоковым, и Вагиновым, и Олешей, и даже Андреем Платоновым, благо, что все они родились в одном 1899 году, и столетие их придется, страшно сказать, на 1999 год. Переверните-ка эти цифры и вы получите "звериное число" 666. До этого хорошо бы издать три романа Гордина. Но скорее всего именно в этом "зверином" году они и выйдут. Сам Гордин, будучи прямым потомком, любимым внуком всамделешной колдуньи, в чарах которой он неоднократно убеждался в раннем детстве, что называется своими глазами и которой помогал сначала ребенком - молчанием, не делясь с родителями увиденным, а потом, студентом медвуза, даже помог ей восстановить тексты заговоров, которые раздобыл в стародавних книгах, отысканных ещё до смерти Василисы Матвеевны, пусть ей земля будет пухом; и сам в известной мере обладая колдовской силой, только боясь применять её на практике (впрочем, нет, несколько раз применял, но на главного черта, на треклятого Н. его заклинания не действовали), ибо опять-таки расплата всегда неминуема, об этом и данный роман, и хорошо, если только своей судьбой: нет, Гордин нередко убеждался в нерушимой точности порой случайных собственных утверждений. Что касается прозы, от сочинения которой он двадцать восемь лет отмахивался, как от чего-то лично для него противоестественного, то нередко сам себе он признавался в боязни возможного осуждения при прочтении близкими и дорогими людьми и предчувствовал, что снимет собственное табу только после смерти родителей. И действительно, стоило в десять дней неожиданно даже для себя сочинить первый вариант первого романа (а зерно его - новелла о неизвестном поэте самопроизвольно появилось на свет четыре года назад, по заказу хорошего человека, автора песни о булгаковской Маргарите, которую когда-то щедро пел Валерий Леонтьев, тогда сотрудника журнала "Вахта", хотя опубликовано было в другом не менее замечательном органе печати "Визави"), как через четыре месяца умер его отчим. Будем надеяться, что "после" не значит "вследствие".

Все разумное действительно и все действительное разумно. Жена Гордина лучше его знала автора этого изречения. Но она была вроде и рядом, но недоступна, а с другой стороны какая разница - Декарт или не Декарт? Как бы ни легли карты, формула эта универсальна. Рискну предложить свой вариант: все существующее загадочно и до конца непостижимо, а все загадочное и непостижимое существует.

Существует и непреложная связь между Гординым и семьей Витковских, нужно только суметь её проследить, причем возможно здесь уже не обойтись без теории переселения душ.

8

Человек полагает, а Бог располагает. Только Гордин раскатал губы и решил снова зайти в книжный магазин для повторного штурма Светы, как домой вернулись отец с матерью. Оказывается, они спускались на улицу - подышать свежим воздухом или, как любил выражаться отец, "освежиться". Родительский дом лифта не имел, поэтому и спуск, и особенно поднятие было для дважды инвалида (Великой Отечественной по ранению сердца и по перелому шейки бедра) не просто утомительным путешествием, но - почти непосильной задачей.

- Что же вы меня не разбудили? Я бы помог спуститься и потом подняться, если бы знал, - обратился Владимир Михайлович сразу к обоим супругам.

- Спасибо, Вова! Спасибо сердечное! Я уж приноровился: в одной руке палка, а другой - за перила держусь. Ты тут не помощник, ведь не понесешь меня на руках, да я и сам пока передвигаюсь, - ответил со слезами на глазах Михаил Андреевич. В последнее время он вообще легко всплакивал по поводу и без повода.

А мать почему-то отчужденно посмотрела на Гордина, как будто именно он был виновником падения отчима на скользком льду дороги, когда она с ним спешила навестить дальних родственников, чтобы сделать лечебные инъекции. Перелом шейки правого бедра в этом возрасте был безнадежен в смысле прогноза: вбить в сустав гвоздь, чтобы скрепить его таким образом, врачи уже не решались из-за возможных осложнений, да и стоило это сомнительное на удачу мероприятие по сегодняшним расценкам уйму денег, которых под рукой не было.

Мать пожевала губами и неожиданно без привычной ласки в голосе спросила:

- Вова, ты там в Москве ничего не натворил? Может, украл или убил кого, прости Господи!

- С чего ты это взяла? - Владимир Михайлович аж задохнулся от внезапно нахлынувшей ярости.

- Пока мы на лавочке у крыльца сидели, сюда наш участковый пожаловал и о тебе расспрашивал. Сказал, что разыскивает Москва тебя и если, мол, ты появишься, чтобы сразу дали знать, иначе нас могут за укрывательство и недоносительство привлечь. Боже, до какого позора дожили: сын - умница, врач, писатель, а его милиция разыскивает. Когда ты у нас жил, все на тебя не нарадовались, а как ушел и женился, вконец опустился, испортился. Пить и курить стал...

- Да не пью я и не курю. Практически. Так только иногда балуюсь. Нечего напраслину наговаривать.

- Молчи. Совсем в Москве от рук отбился. Родню не признаешь, сестре родной открытки не пошлешь с днем рождения, три копейки жалеешь. Раньше совсем другой был, ласковый, услужливый. Признавайся, зачем тебя милиция ищет?

- Да что ты, мать. Не ищет меня никто. Это какая-то путаница. Я сейчас сам в милицию пойду, только подскажите мне, по какому адресу.

- Поешь сначала, потом и пойдешь. Пустое брюхо к ученью глухо. Помнишь, как сам говаривал? А ты меня не обманываешь? Действительно не набедокурил? - и мать снова отстраненно и изучающе посмотрела на Гордина, или это уже помнилось его взбудораженному внезапным известием воображению. Впрочем, чего лукавить с самим собой, он этого ожидал с момента побега из Фирсановки, сразу, как только сел в московскую электричку. Только никак не думал, что запрос о нем придет так быстро.

Сели за стол в большой комнате, словно прощались. Отец привычно пододвинул к Гордину початую бутылку водки. Владимир Михайлович после укоризненных слов матери было гордо отказался, но испуг, затаившийся в глубине его большого рыхлого, основательно пропитанного алкоголем тела, бесцеремонно потребовал привычного допинга, словно кнутом добавлявшего нивесть откуда новые силы и энергию для преодоления внезапных препятствий.

Пообедали без разговоров. У отца аппетит был отменный, и он перемалывал металлическими протезами все подряд: пирожки, салат, мясную нарезку, домашние пельмени. Мать расстаралась на славу, словно хотела накормить сына на долгие годы вперед.

После обеда Гордин быстро собрался, взял свой бессменный атташе-кейс, деньги и документы у него всегда были при себе, в бумажнике.

- Ну, я пойду. Значит, где находится ваше отделение? На улице Ленина, возле бани? Очень хорошо, не сумею заблудиться. Посмотрим, кто кому баню устроит. Ну, спасибо за угощение. Всего доброго.