И Владимир Михайлович пожал на прощание, о чем знал твердо только он, а родители, возможно, догадывались, руку отцу, который привстал со стула и чуть заискивающе сказал, оскалив в улыбке коронки белого металла:

- До скорого. Ты, Вова, себя береги. Значит, тебя сейчас к ужину можно ждать? Ты уж не задерживайся. И не спорь с милицией, там этого не любят, у нас ведь не Москва.

Затем Гордин обнял мать и поцеловал её в сморщенную, как печеное яблоко, коричневатую щеку. Она, видимо, хотела встречно перехватить его губы, но тоже только скользнула боковым поцелуем по небритой щеке. И шепнула ему, все-таки не веря:

- Ты точно ничего не натворил? А может к Наталье Николаевне вперед обратиться, ты её, наверное, помнишь: адвокат. А Петуховы (помнишь судью из Курьи?) уже лет пять как оба умерли. Что ж ты, небритый, идешь? Побрейся, время ещё есть.

И не дожидаясь ответа, перекрестила его, уже уходящего, несколькими быстрыми мелкими движениями. Владимир Михайлович, обернувшись, заметил это прощальное мелькание правой кисти.

Выйдя из подъезда, он свернул налево и пошел дворами действительно в сторону отделения милиции, но, дойдя до улицы Ленина, сел на троллейбус и поехал на железнодорожный вокзал. Он все-таки решил добираться в Коктебель. Но самолет ему был точно заказан, раз его фамилия попала во всероссийский розыск. С поездом тоже был риск. Так как уже несколько лет, как в железнодорожные билеты стали проставлять фамилии пассажиров, но все-таки только фамилии, а не имя-отчество полностью, как в билетах на самолет.

Гордин решил подстраховаться. Он купил билет на электричку до Болезино, она шла буквально через несколько минут, доехал до станции и там пересел на скорый, купив билет в кассе без всякого документа, назвав кассирше сходную по звучанию фамилию - Годин. Надо уточнить, что он, сколько себя помнил, грассировал (за что, его, чистейшего русака, ну может, с восьмушкой белорусско-польской крови почти всегда принимали за еврея, жида, чем вызывали только бессильное негодование. Иногда он проговаривался: "Уж лучше я действительно был бы нехристем, жил бы в Израиле или Штатах припеваючи, давно бы Пулитцеровскую премию получил), и кассирша вполне могла ошибиться, услышав даже очень старательное его "р-р-л-л-ъ".

Кстати, ехал он до Москвы в плацкартном вагоне. С попутчиками по вагону не общался. Перечитывал рукопись-триллер прошлого века. Задавался опять вопросом: кто же был её автором?

Нашел её Гордин ещё в детстве на чердаке бабкиной избенки. Как он любил рыться в старых вещах! Чего у бабки только не было при всей непоказной бедности семьи раскулаченного деда. На чердаке лежали её старые бальные платья, расшитые бисером и стеклярусом, с кружевными вставками; необыкновенно узкие ботинки нежной кожи на высоких каблуках, различные туфли; тончайшее заграничное дамское белье, к которому он постеснялся прикоснуться; какие-то диковинные музыкальные инструменты вроде цимбал, старинного ксилофона и кастаньет; останки старинной мебели (бюро красного дерева и серебряные письменные ручки 84-й пробы до сих пор живы в его московской квартире, даже Марианна Петровна при отъезде в США не посягнула на его наследство, только Злата выпросила на память одну гладкую вставочку стиля "модерн"), старые ноты, в том числе и песенки Вертинского; фотоальбомы с бронзовыми и серебряными застежками и роскошные книжные издания фирм Вольфа и Девриена; цветные французские и немецкие литографии; "венская" бронза; пачки "царских" ассигнаций, которые он раздаривал в детстве чуть ли не килограммами (любили его прадеды иметь под рукой наличные, как и он, грешный, любит, только вот много Бог не дал); коллекция вееров (страусовые перья, кружева, ткань, цветная в рисунках бумага, слоновая кость, черепаховые пластинки, наконец, первая пластмасса начала века, которая была даже дороже, чем кость); сюжетные картинки и кошельки, расшитые бисером (все-все передал он дочери Злате); серебряные подсвечники, таковые же портсигары и женские табакерки с золотыми монограммами, несколько вещиц работы прославленного Фаберже (один серебряный гном с пробой, сидящий на нефритовой скале, у него тоже уцелел доныне, став его настольным талисманом); коллекция стеклянных и фарфоровых пасхальных яиц и такая же - из различных минералов Российской империи; сломанные граммофоны и пластинки к ним; старые фотоаппараты; множество живописных холстов в старинном багете и старые гравюры, в том числе и работы Зубова и Пиранези; всего сразу не вспомнить, одним словом, это был не чердак, а музей. Впрочем, бабка не очень-то любила туда запускать и самого любимого внука, которым являлся Гордин, остальной же родне вход туда был строго заказан.

Как сохранилось это богатство? Видимо, в основном из-за испуга, что при любом движении, распродаже их семью снова арестуют и уже не выпустят; "мягкие" двадцатые годы миновали давно, тогда можно было, потеряв имение и особняк, одновременно сменить документы на более благонадежные, можно было затеряться в толпе новых горожан, бежавших от сталинской коллективизации.

По-настоящему богат был, конечно, первый муж бабки, Романов, по слухам, внебрачный сын одного из великих князей. Второй муж, Устинов, граф, в тридцатые годы стал плотником, освоив это библейское рукомесло до тонкостей. Оборудованную им мастерскую присвоил себе муж младшей сестры Володиной матери и пропил её за несколько лет. Богатая была мастерская, неисчислимое количество инструментов, включая токарный и другие станки.

Дядя Коля, хохол, бывший бандеровец, этот самый мастеровитый пропойца, отсидел десять лет в ГУЛаге; брюхастый, огромного роста, он особенно пугал Володю своим обожженным уже позднее, после лагеря, на химзаводе лицом: одна половина была нормальная, а другая представляла собой сплошной рубец, из которого выпадывал глаз, как виноградина на веточке, и волосатая ноздря, словно поросячий пятачок. Он бил тетю Таню смертным боем, приучил её пить, заделал ей мимоходом двух детей: старшего кузена-тезку, который, уйдя в армию, бежал за границу, нырнув с линкора и вынырнув в Венесуэле, о чем сообщил через год письмом и после этого сгинул уже навсегда, и младшая кузина, родившаяся заторможенной, наложившая на себя руки в шестнадцать лет (повесилась в лесу на березе, недалеко от поселка, где жила).

Дед перед смертью спятил и настолько возненавидел Советскую власть, что утопил свои документы, в том числе и домовую книгу, в нужнике, и поэтому бедная бабка-колдунья, всю жизнь домовничавшая, не получила ни копейки пенсии.

Дядя Коля в конце концов бросил тетю Таню, сойдясь с молодухой из соседнего цеха, она была глухой и не мешала ему ночи напролет петь пьяные песни, как мешала не в лад подпевавшая Татьяна. Брошенная хохлом, тетка вышла второй раз замуж, тоже неудачно, спилась окончательно (она работала бухгалтером и её уволили с волчьим билетом) и умерла, когда Гордин жил уже в столице. На тетку он долго обижался за то, что мать подарила ей швейцарские настенные часы (прадедовские, перешедшие от бабки), не отдав ему, несмотря на просьбы и уговоры, а тетка их пропила в первую же неделю.

Так вот, на чердаке у бабки в десятилетнем примерно возрасте он и нашел две сакраментальные рукописи: одна, написанная округлым женским почерком, скорее всего тети Тани, представляла собой "общую" тетрадь, заполненную, говоря современным языком, правилами сексуального поведения мужчин и женщин тридцатых годов и остроумно подмеченной классификацией особей по тем же секспризнакам (какие-то "синявки", "корольки", слабо помнится). Написана она была от имени некоего профессора, но автором её был несомненно опытный "ходок", знаток своего дела.

Володя, не понимая и десятой части изложенного, но все-таки млея и пугаясь возможной огласки, добросовестно и почти каллиграфически переписал эту белиберду в другую тетрадь и, забыв о ней, бросил среди своих вещей. Кажется, он даже и не показывал её никому из одноклассников и дворовых друзей-сверстников, а сестра его, ещё не ходившая в школу, тем более была избавлена от подобного "просвещения".

Родители обнаружили переписанную им тетрадь, прочли и пришли в ужас от того, что их тихоня-сын, книгочей, носивший, кстати, почти официальную дворовую кличку "профессор" (изредка к ней добавлялось более обидное определение - "профессор кислых щей") по всем признакам является автором столь квалифицированного труда по сексуальным отношениям. Отчим, причем, сразу свято поверил в его предполагаемое авторство, но мать, врач-инфекционист, все-таки долго колебалась. Приступили к нему с расспросами, впереди маячила чудовищная таска. И Володя, уже тогда изредка писавший стихи, сумел извернуться: он столь убедительно и достоверно рассказал мгновенно сочиненную историю, что его поймали некие бандиты и под угрозой кровавой расправы обязали переписать текст, чтобы его размножить для распространения среди своих (ксероксов и компьютеров тогда не было, даже пишущие машинки были только механические и притом большая редкость даже в учреждениях; многие официальные справки писались от руки, заверяясь в случае необходимости гербовой печатью; существовал, например, такой документ, как "выписка из истории болезни" и т.п.). Родители охотно поверили этой байке, изъяли тетрадь и даже не наказали Володю. Кажется, тетрадь эта какое-то время болталась среди вещей отчима, возможно повышавшего с её помощью свою "квалификацию", но потом куда-то затерялась.

А оригинал он спрятал за стропилами на чердаке своего дома в особом углублении, замаскировав его специально выпиленной доской. Дом этот давно продан и перепродан, там живут третьи хозяева. Конечно, сейчас было бы интересно слазить туда и найти оригинал, тетрадь желтой бумаги; уж сейчас бы Гордин понял в ней каждое слово и может быть использовал бы в каком-нибудь бульварном творении, если бы приспичила такая блажь.

А рукопись романа об удивительной могиле представляла собой изначально настоящую старую книгу in folio, переплетенную в черный бархат с монограммой из серебра А.Е.В. (видимо, Аделаида Евгеньевна Витковская). Внутри находились переплетенные листы бумаги "верже", заполненные косым "летящим" почерком, напоминающим автографы поэта "серебряного века" Михаила Кузмина, о котором Володя тогда не имел никакого представления. А Витковские на самом деле были двоюродными родственниками бабки, урожденной Подвинцовой (по отцу), а по матери (прабабке Гордина) Дягилевой. Любопытно, что Витковские - девичья фамилия тещи Гордина, следовательно Марианна Петровна тоже могла бы при желании носить эту фамилию. Такие наши уральские места: ссыльные настолько перемешались и перепутались, что сейчас разобраться в истинном родстве невозможно, сам черт ногу сломит.

Рукопись мемуарного романа о страшной могиле была для юного Володи "ужастиком" не хуже "Страшной мести" Гоголя. О Стивене Кинге тогда и слыхом не слыхивали, да он и в подметки не годится названным выше книгам. Володя любил перечитывать рукопись, освоив даже диковинный "полуустав", которым был написан оригинал. Еще его любимым чтением были "Война и мир" Толстого (где он безбожно пропускал французские вставки вместе с их переводом) и собрание сочинений А.П. Чехова, которое он перечитал одновременно с "могильными мемуарами" только через двадцать восемь лет и тут же написал в пандан две "чеховских" новеллы. Позже вы с ними познакомитесь.

Когда Гордин служил в армии, он отдал рукопись романа о семье Витковских перепечатать машинистке соседней части, УИРа. Невысокая, словно бы сочащаяся похотью, дама лет тридцати, кажущаяся ему старухой, во время перепечатки рукописи настолько прониклась к Гордину, врачу и поэту, доверием, что стала умолять его помочь в её сексуальных проблемах. Может быть, она решила по простоте душевной, что именно он - автор мемуаров и большой половой разбойник - сумеет её исцелить. Гордин, действительно большой... эгоист, внял только первой половине мольбы и привел к ней шапочнознакомого начинающего сексолога, бывшего однокурсника, который действительно заменил ей беспомощного супруга, но за это взял для прочтения оригинал мемуара (без согласования, как вы понимаете, с Гординым), который машинистка, свято уверенная в крепкой дружбе и взаимопонимании Гордина и сексолога-массажиста, отдала последнему без тени сомнения. После того, как до этого она отдалась ему душой и телом, было бы странно держаться за какую-то чужую писанину.

Сексолог же, заполучив рукопись, пропал из города П., как и цыганка-гадалка из предыдущей главы, выполнив свою роковую мефистофельскую роль. Гордин и тогда-то слабо помнил его имя и едва ли знал фамилию, а через двадцать восемь лет не помнил уже и черты лица чертовски проворного секс-эскулапа.

Но это ещё не все. По дороге из города П. в Москву (то бишь в Коктебель) у Гордина украли его атташе-кейс вместе с машинописью романа о семье Витковских и он был вынужден восстанавливать его по памяти. И хотя память у Гордина была тренированной, феноменальной, "клинописной" (по выражению Георгия Шенгели), поручиться за полное тождество текстов стало невозможно.

Отсюда и мелкие недочеты текстов, несообразности. Видимые и самому автору-соавтору: кладбище то Егошихинское в городе П., то около уездного городка П-ской губернии неподалеку от имения Витковских; управляющий возвращается с кладбища в поместье почему-то навстречу одному из рассказчиков, юристу; рассказ ведется то от лица столичного юриста, то уездного следователя, впрочем, они давние друзья, видимо, сокурсники по московскому университету; более того, вполне возможна путаница в отчествах героев романа и даже в именах и фамилиях. Гордин как раз в процессе восстановления читал роман Набокова "Ада, или Страсть" и страницы романов могли перетасоваться в его сознании. В конце концов, Гордин, что хотел, то и делал. Он не предполагал появления своей рукописи в печати, надеясь ещё двадцать восемь лет шлифовать и полировать ткань романа, но безжалостное стечение обстоятельств, бросившее рукопись его первого романа ловкому литературному проныре, на правах публикатора закрепившего за собой авторские права, которые сегодня уже пытаются оспорить Ниухомнирылов и Сержантов, совершенно лишило его литературных амбиций, и он переслал последующий том дилогии этому же "везунчику", сопроводив дар зловещим угрожающим письмом, которое "везунчик" уничтожил, предусмотрительно не читая. А так, как и его жена - тоже урожденная Витковская (вот какие витки и кренделя дает природа), то он почти на законном основании продолжил беззастенчиво знакомить всех желающих с арабесками придуманных и всамделишних коллизий.

9

В Крым Гордин добрался по железной дороге. Никто его не перехватил, даже пересечение новой границы России и Украины он проспал. Собственно, время пути, когда он не отсыпался, ушло у него на перелистывание первой попавшейся под руку периодики и восстановление по памяти текста прошловекового триллера. Ах, как мечтал написать триллер Кроликов! Его неоднократно анонсировал журнал "Пламя", он сто пятьдесят раз твердил, какой он могучий и талантливый и вот уже семьсот страниц накропал (любопытно, кстати, какой сухой остаток?), но когда Гордин делился с ним по телефону соображениями о законах жанра, Кроликов, несмотря на все свои амбиции новопринятого члена Пен-клуба, конспектировал эти худосочные теоретические эскапады, не подкрепленные совершенно никакой практикой. Но вот тебе, Вовочка, и Юрьев день! Вот тебе и карты в руки! Триллерист, артиллерист...

Многое ему приходилось с трудом домысливать. Хотя с романных событий миновало всего-то сто лет, для российских преобразований срок плевый, здесь за тысячелетие человек практически не изменился, все равно ряд душевных движений, моментов поведения и особенно нравственного выбора был ему непонятен, не говоря уже о развитии техники.

В Феодосию приехали утром, и по дороге Гордин долго смотрел в окно на мерцающее голубое море. Оно напоминало ему лазурные глаза Тани Паниной, "у тебя глаза морского цвета, у тебя глаза - два бурных моря..." почти тут же сочинился у него романс, не хватало только конгениальной музыкальной подкладки или наоборот накидки.

В Феодосии он с удовлетворением поменял свои доллары на украинские гривны и карбованцы, курс был значительно выгоднее, чем в Москве; и Гордин со своей чуть-чуть початой тысячей баксов чувствовал себя не просто потомственным графом или князем, а самым настоящим королем.

Сев в такси, он был в Планерском менее, чем за час. Подъехав прямо к воротам Дома творчества, он расплатился украинской валютой и смело отправился к дежурной сестре-хозяйке. Назвав по имени-отчеству директора, осведомившись следом, какой по счету дом он поставил на своем участке третий или четвертый - для подрастающих сыновей, Гордин получил после предъявления членского билета СП несуществующего государства отдельный номер на престижном втором этаже в коттедже рядом с памятником Ленину, до сих пор не снесенном воинственными демократами; милую женщину, обеспечившую ему законный, впрочем, уют, он отблагодарил цейлонским чаем и штатовскими сигаретами, купленными по дороге. И хотя сегодня этот скромный товар не представлял дефицита, были бы только деньги, все равно традиция оставалась традицией, а халява - халявой, и Гордин, будучи сверхэкономным от природы или трудного голодного детства, все равно любил вознаграждать даже мало-мальские усилия, направленные непосредственно в его адрес.

Войдя в номер, он с удовольствием прочувствовал скрежет ключа в замке, напомнивший ему скрежетанье кузнечиков на заре туманной юности. Наконец-то один, наконец-то наедине с собой, со своими пусть немногими, но хочется надеяться самобытными мыслями.

Он разложил немногие вещи, купленные также по дороге. Вместо атташе-кейса, спертого по дороге ловкими жуликами (то-то будет у них разочарование, когда они обнаружат внутри машинопись странного романа, который и читать скорее всего не будут, а выкинут в ближайшую урну или сожгут, и стопки чистой бумаги с несколькими исписанными листками почерком, напоминающим не то Пушкина, не то Ленина Владимира Ильича). Из пластиковой сумки Владимир Михайлович достал бутылку местной водки и двухлитровую бутыль "Кока-колы" с "золотой" крышкой. Смешав две жидкости, а попутно заглянув на дно кока-кольской крышки и обнаружив там, увы, "секретную" формулу, то есть скорее всего не выиграв, граф Гордин с удовольствием принял вовнутрь самодельный коктейль во славу Союза советских писателей, в том числе и Сержантова, и Ниухомнирылова. Закусывать было нечем, но впереди радостно маячил обед в столовой и Гордин энергично ринулся туда.

В основном зале он узрел поэта Кривду, сливающего аккуратно в стеклянную баночку суп и зажимающего котлету между двумя ломтями хлеба, и понял: он - дома, а Кривда, конечно, с новой любовницей. Выйдя из столовой, Владимир Михайлович зажмурился, словно Чеширский кот, улыбнулся, облизнувшись даже, и стал оглядываться. Буквально рядом окапывала деревья здешняя разнорабочая, вполне смазливая девушка. Гордин по-кошачьи улыбнулся ей, пряча на всякий случай коронки за губами, и предложил немедленно почитать стихи. К его удивлению и некоторому разочарованию она сразу согласилась, но почему-то добавила, что лучше стихи послушать в номере, так как местная администрация бдит и очень не любит, когда стихи разнорабочим, особенно женского пола, читают прямо на рабочем месте.

- Вы мне скажите, где Вы остановились, и через полчаса я буду, как штык или штыковая лопата, как Вы предпочитаете.

Девушка оказалась с юмором, но тем не менее точной, и действительно, через двадцать-тридцать минут, она рыбкой скользнула к нему в номер, через пару минут охотно выпила водки, не вспоминая о поэзии, а ещё через минуту изображала голую русалку в гординской постели и искренне удивилась, когда он, взглянув изумленно на округленный живот, спросил: "Ты что - беременна? На каком месяце?"

- Господи, тебе-то какое дело, даже лучше, не будет проблем, рассмеялась лучисто Валя или Женя и, не откладывая в долгий ящик, показала ему чудеса постельного гуманизма.

Владимир Михайлович тоже резвился, как мальчик. Он играл со своим потенциальным маршальским жезлом и, не желая складывать его даже на время в ранец, постарался воткнуть его буквально в каждое мало-мальски пригодное для этого укромное укрытие. Валя или Женя всячески потворствовала этому замечательному занятию, только её тугой округлый живот вызывал у Гордина, во-первых, образ волейбольного мяча, во-вторых, желание перебросить этот мяч через сетку и никогда больше не видеть. Что было тому причиной, он не знал, но поскольку интуиция его никогда не подводила, он ей доверился и выпроводил после двух геймов крымскую русалку и волейболистку вон, по возможности скрасив сие добровольным подношением оставшихся украшений стола в одну из свободных пластиковых сумок.

Небезынтересно, что несколько позднее Валя или Женя стала его по-детски шантажировать, забыв об обстоятельствах первой встречи, необходимостью аборта, к первопричине которого он, естественно, не имел никакого отношения, а также мифической историей наподобие его давней байки насчет терроризировавшей его банды уголовников, жаждущих переписывания сексинструкций на предмет лучшей информированности по договоренности между посетителями и посетительницами П-ских танцплощадок. По её же версии, она вместо того, чтобы перевезти по пути следования наркотики, переусердствовала по части волейбола с новоприбывшим писателем и нарушила график, а наркоклиенты, не дождавшись обещанной порции кайфа, выставили встречный счет её работодателям и, мол, вам, господин писатель, и следует возместить ущерб от аренды волейболистки, иначе будет очень плохо всем и в первую очередь ему, так как он не местный и самый крайний.

Гордин был уже не мальчик и со смехом отмахнулся от глупо построенной версии, платить стоит хотя бы за стройно и талантливо выстроенный сюжет. Отказавшись немедленно от очередной порции волейбольной ласки, он попрощался со сверхурочницей и, встретив её через полмесяца с необыкновенной красоткой, оказавшейся её младшей сестрой, с удивлением осознал, что ничего не понимает ни в волейболе, ни тем более в волейболистках. Только прежний Мельцин, пока не сосредоточился на большом теннисе, мог бы научить этому благородному знанию ещё более благородного вида спорта.

По вечерам Владимир Михайлович захаживал к Нине в подобие фитобара, где регулярно пил ароматный чай из крымских трав, утолял голод домашним сыром и напряженно вспоминал перипетии романа о семье Витковских. Он чувствовал, что если он не запишет немедленно по памяти полторы сотни машинописных страниц, то уже никогда жуткая тайна П-ской могилы не сможет позволить оттягиваться миллионам потенциальных читателей наподобие других триллеров прошлого века типа "Страшной мести" или "Кармен". Дозированная пошлость по-своему гениальна, как "секрет" ряда животных необходим для производства лучших духов. Бедный Гордин, magistre de elegantum отечественной литературы, впервые попробовал себя в качестве "играющего" тренера.

В Доме творчества он встретил две татарские супружеские пары. С одним из поэтов он учился в литинституте и даже с удовольствием переводил его ранние стихи, но сейчас почему-то не встретил должного взаимопонимания, возможно, у автора был комплекс супергениальности. Его псевдоним, кроме шуток, был Мехмед Модель. Другой поэт, Равиль Хайруллин, лысый, сосредоточенный главным образом на своем физическом здоровье, бегал с утра до вечера в полном спортивном обмундировании по территории Дома творчества, опасаясь выбежать хотя бы на набережную; в творчестве он последнее время перешел со стихов на прозу, в которой Гордин пока мало что понимал, и то время, что не бегал по асфальту, стучал на пишущей машинке "Ятрань".

В татарской компании Гордин и посетил Бахчисарай и Чуфут-кале, но главной радостью и туристической достопримечательностью для него оставался собственный отдельный номер в коттедже, а последующей по значимости набережная. Именно здесь он встретился и познакомился с белорусской волейболисткой (без метафорического гротеска и метонимии, господа!) Тамарой, к тому же любительницей игры в шашечные поддавки, чьи глаза затмили на какое-то время глаза Тани Паниной и Гордин забуксовал на девятой главе. Именно на набережной он встретился с другой, сегодняшней Таней Паниной, которая читала ему наизусть три ночи кряду романы Генри Миллера, на ходу иллюстрируя их живыми картинами в одном (собственном) лице или в двух лицах, привлекая в качестве напарника Гордина.

Вода для купания была ещё холодная, и только, взяв с собой непочатую бутылку коньяка (половину - до, вторую - после, а ещё лучше целиком вместо) можно было попытаться получить удовольствие от бултыхания в среде обитания медуз и прогулочных водных велосипедов.

В поселке отдыхали актрисы, любившие посещать писательский пляж. Одна из них была второй женой поэта и драматурга Виктора Коркина, следовательно для Гордина - табу, а вторая - очень даже ничего, если бы не любила театр абсурда и не пыталась превратить в оный самые простые человеческие желания. Впрочем, она настолько вдохновила нашего героя, что он не только написал пьесу о Державине александрийским стихом, где роль императрицы Екатерины предназначалась именно вдохновительнице, парадокс заключался в том, что по замыслу сбитого с панталыку автора императрица должна была выступить арбитром на дуэли двух лесбиянок, а это даже для студенческого театра МГУ времен перестройки и гласности было западло, но и похитил её синий лифчик (верхнюю часть купальника) и увез его с собой, фетишист несчастный, чтобы до сих пор хранить в пластмассовой матрешке (футляре от новогоднего подарка десятилетней давности).

Подвиги Владимира на благодатной коктебельской земле, возможно, и увеличивались бы в геометрической прогрессии, но однажды, подойдя к своему номеру, он был остановлен у двери парой гарных парубков в шортах и топ-лесс, которые, вежливо предупредив его возможное сопротивление и бессмысленные встречные вопросы, осведомились: "Мистер Гордин? How are you? Don't warry. Вас изымает Интерпол".

Так закончилась, не успев начаться, коктебельско-амурная история нашего московского беглеца.

10

Этапировали Гордина по-божески, без излишнего афиширования. Разрешили спокойно собрать вещи, произвести расчет и даже получить назад деньги за неиспользованные дни в Доме творчества. Посоветовали причиной срочного отъезда выставить срочную творческую командировку за рубеж, на международную книжную выставку. Прослышавшие об этом отдыхающие коллеги те несколько часов, которые он провел в предотъездной беготне на территории Дома творчества, смотрели на него с повышенным интересом и изрядной доли зависти, перемешанной с ненавистью. Поэт Вадим Кривда подошел и на правах старого знакомого досконально осведомился: в какую страну, надолго ли едет Гордин и нельзя ли ему присоединиться или хотя помочь распродать часть тиража его книги стихов, изданной за свой счет в Ташкенте... Владимир Михайлович изворачивался, как уж на сковороде, придумывая несуществующие подробности и детали.

Увезли его с почетом, с эскортом, принятым за знак высшего благоволения новых властей остающимися отдыхать и творить писателями, на "Джипе Чероки" прямо в аэропорт Симферополя, а там, передав с рук на руки российским коллегам, два незалежных "интерпольца" исчезли из его жизни навсегда. По дороге они мужественно не сказали ему практически ничего по сути задержания, ссылаясь на тайну следствия.

Новые сопровождающие были во-первых, в удвоенном составе против украинских сыщиков, то есть четверо; во-вторых, не более разговорчивы, правда, успокаивая Гордина тем, что в Москве все немедленно разъяснится и скорее всего он будет просто проходить свидетелем по делу. Из разговоров Владимир Михайлович все-таки понял, что задержан вовсе не по факту сгоревшей дачи в Фирсановке, а по важным международным причинам. Собственно, поэтому и был подключен "Интерпол". Не зная за собой никаких особых грехов, он тем не менее страшился возможности оказаться козлом отпущения; последнее время вообще стало "модным" цеплять бывших "неприкасаемых", нарочно подставлять их под ураганный огонь критики. Арест дипломата Орехова, между прочим, заметного детективиста, описывавшего в романах свою полную приключений жизнь, заставил широкие массы читателей и телезрителей считать, что нынешние писатели вообще потенциальные шпионы и предатели. Возникла даже шутка: "Сегодня чист, как Говард Фаст, а завтра Родину продаст". Причем тут Говард Фаст, который давно умер и ещё более давно не переиздавался (в детстве Гордин читал одну из его книг "Тони и волшебная дверь", но особого восторга не испытал) было непонятно, видимо, для красного словца. Кстати, по Москве давно уже ходили упорные слухи, а недавно Гордин слышал уже и собственными ушами и даже видел по телевизору одного из инициаторов роспуска всех союзов писателей, траченого молью джазиста и мелкого литератора, не принимаемого в этот союз за отсутствием публикаций уже двадцать восемь лет. Основной же причиной готовящегося роспуска было не столько нежелание правительства думать о материальном положении деятелей отечественной культуры, сколько горячее стремление новых "демократов" навсегда "прихватизировать" занятые их семьями дачи в Голицыно, Переделкино и Шереметьевке, формально принадлежащие творческим организациям и Литфонду. Пусть и внуки, не всегда наследующие таланты своих предков, как следует попользуются - вот был скрытый движущий момент, в чем убеждал Гордина ещё два года назад давний его приятель из Министерства печати Алексей Алибеков, выходец из Челябинска, почти земляк.

Самолет прилетел в Москву вовремя. Гордин с эскортом был через служебный выход пересажен на черную "Волгу", причем число сопровождающих уменьшилось на человека и без лишней шумихи был доставлен в Лефортово. Процедура оформления прошла достаточно банально и напомнила ему поступление больного в военный госпиталь, где в свое время ему довелось неоднократно дежурить. Примерно то же приемное отделение, обязательное переодевание в казенную одежду, изъятие всех личных вещей по списку, но помимо заполнения совсем других служебных бумаг Гордину попутно "откатали" пальчики, то есть на всякий случай провели дактилоскопию.

Какими-то подземными что ли коридорами, запутанными катакомбами его под стражей провели в лифт и не то подняли, не то опустили на значительно другой уровень и водворили, наконец, в одиночную камеру, в которой находились металлический, накрепко прихваченный к бетонному полу голый топчан, подобие письменного стола и металлический табурет, накрепко закрепленные на одном месте. В углу около двери располагался белый фаянсовый унитаз. "Параша", - подумал начитанный Гордин.

Окна не было, и только лампа "дневного" света за прочным ячеистым кожухом проливала достаточный свет на голое безобразие интерьера.

Гордин не успел сориентироваться в обстановке, как массивная металлическая дверь сразу же захлопнулась, и он остался один на один со своими печальными предположениями и размышлениями.

Через какое-то время раздался щелчок и в двери открылось небольшое "сейфовое" окошко, через которое Гордину был предложен не то обед, не то ужин (часы у него тоже отобрали при оформлении) из трех блюд: рисовый супчик в алюминиевой чашке, рыбная котлета с картофельным пюре в аналогичной посудине и белесый студень в эмалированной кружке, на поверку оказавшийся киселем. Кроме того передали три ломтя хлеба и алюминиевую мягкую ложку, предупредив, что на процесс принятия пищи положено всего десять минут, в которые заключенный обязан уложиться. Гордин неожиданно почувствовал, что ужасно проголодался и не без аппетита и удовольствия съел положенный набор пищи. Вкус её был куда как приемлем и чуть ли не восхитительнее питания в коктебельском Доме творчества.

Когда через десять минут потребовали назад посуду, Гордин попытался попросить у охранников книги или журналы, но ему было отказано с объяснением, что завтра, когда его вызовут на допрос, он может в устной или письменной форме изложить свою просьбу или жалобу.

- Скажите, пожалуйста, а на ночь свет выключают? А выдают ли подушку и одеяло? - успел вдогонку спросить тюремный неофит.

- Нет, - прозвучал односложный вежливый ответ, и окошко в двери захлопнулось.

Гордин опять остался наедине со своими невеселыми мыслями. Неожиданно его забеспокоило, сохранятся ли изъятые у него доллары, которых осталось не менее половины от первоначальной суммы и которые были демонстративно пересчитаны сотрудниками Лефортово у него на глазах и внесены в протокол изъятия, но он совершенно запамятовал указанную в протоколе сумму, так как расписался за все чохом на обороте служебной бумаги, даже не вчитываясь в её содержание, как будто спешил на волю, а не в неволю. И куда спешил? Что ему предстоит? Что ему все-таки инкриминируется правосудием?

Под неотвязный перескок этих дум, течение мыслей, словно под стук вагонных колес Гордин и уснул, сидя на топчане и сам этого не заметив, а проснувшись через какое-то время он обнаружил, что лежит, обхватив голову руками, вдоль топчана, как, наверное, и полагалось. Просыпаясь ещё несколько раз, он автоматически справил нужду в положенном месте и снова впал в полукоматозное состояние. Вообще, камера стала для него вполне обжитым местом пребывания, и даже электрический свет уже не так резал глаза, как первоначально.

Разбудили его неожиданно быстро. Ему показалось, что спал он не более четырех часов, но поскольку прибор измерения отсутствовал, впечатление о продолжительности сна могло быть ошибочным. Хотя вообще-то внутреннее время у Гордина всегда было довольно точным и ранее он мог определять его интуитивно с погрешностью не более нескольких минут, но здесь, к сожалению, не было ни точки отсчета, ни возможности свериться.

Разбуженный, он первоначально не понял, где находится. Ему сперва показалось, что он - в больнице, где ему предстоит операция (реминисценция из поры военной службы, когда ему вырезали аппендикс), но он быстро пришел в себя и понял ошибку.

Дверь камеры была распахнута внутрь, и два конвоира в форме, не давая ему возможности задавать глупые вопросы (что да куда), вывели его из камеры, информировав по дороге, что ведут на допрос.

Шли, петляя по коридорам, время от времени полностью перегороженных решетками, около каждой стоял охранник с ключами, отмыкая и замыкая проход. Снова воспользовались лифтом, который шел на этот раз меньше, чем впервые, и доставили Гордина примерно в такую же камеру, что и у него, только в ней не было топчана и унитаза, а стол большего размера находился между двумя стульями, по виду так же намертво прикрепленных к полу. На один из стульев посадили Гордина, на другой сел, видимо, следователь, вошедший в тюремный кабинет следом за конвоирами.

- Вы можете быть свободны, - сказал он им, и охранники послушно вышли. - Здравствуйте, - это уже было обращение к Гордину. - Давайте познакомимся, меня зовут Игорь Викторинович Буднев. Я буду вести следствие по вашему делу. В ваших интересах быть честным и предельно откровенным. Вы знаете, в чем обвиняетесь?

- Не имею ни малейшего представления, - вскинулся Гордин навстречу письменному столу.

- Сидите, сидите. Но давайте по порядку. Я буду заполнять протокол. Учтите, наш разговор записывается не только на магнитофон, но одновременно идет видеосъемка. Итак, ваша фамилия, имя, отчество, время и место рождения? Не волнуйтесь и не спешите. Времени у нас предостаточно, места впрочем тоже не занимать. Шутка.

И они оба погрузились в подробное анкетирование. Прошло немало времени, пока Гордин сумел вставить и свое лыко в строку, задав главный мучивший его последние два дня вопрос:

- В чем все-таки меня обвиняют?

- Это мы и пытаемся выяснить, в том числе и с вашей помощью. Задержана большая группа наркодельцов, с которыми вы оказались долгое время связаны чуть ли не дружескими отношениями. Буду откровенен, пока неясна полностью ваша роль в этом грязном деле и какое звено представляете Вы в этой темной цепи. Вам знакомы имена...? И следователь назвал ряд действительно хорошо известных Гордину фамилий. Более того, он отчетливо вспомнил, что несколько лет тому назад именно он познакомил супружескую чету из Краснодара инженера чаеразвесочной фабрики Николая Букреева и гида-переводчика Катю Маслову с отцом и сыном Гершковичами, которые на тот момент предполагали открыть издательский бизнес в России.

Гордин, служивший тогда ведущим редактором в издательстве "Прозрение", одновременно организовал с журналистом газеты "Экспресс-хроника" Шамилем Керимбаевым малое предприятие "Пресспапье", которое помимо издания дефицитных книг занималось книгораспространением, перехватывая порой удачно инициативу у разрушающихся государственных структур. Краснодарские бизнесмены тоже организовали несколько фирм, одна из которых активно занялась книгораспространением в пределах своего края. Гордин, причем практически бескорыстно, помогал им находить дефицитные издания, пользуясь своими широкими связями в московских издательствах. А Гершковичи, подданные Венесуэлы, вначале открыли в Москве ресторанный бизнес, но намеревались, используя дешевую рабочую силу, мозги и недорогую на тот момент бумагу и печать, оказывать полиграфические услуги западным издательствам. Впрочем, из этой затеи ничего не вышло. Инфляция в России пошла такими рекордными темпами, что наоборот уже в Европе стало выгодней печатать газеты, журналы и книги, продавая печатную продукцию любителям её в России.

Старый Гершкович в одночасье умер, а его сын Костик, женившись на известной гимнастке, бывшей олимпийской чемпионке, сосредоточился на ресторанном бизнесе, раскинув обширную сеть предприятий отличного питания и отличного обслуживания не только в столице, но и забравшись далеко за Урал. Говорили, что он присматривается также к дискотекам и гостиницам, объединяя их в своеобразные триады, но Гордин давно уже потерял с ним связь и позвонив как-то по старым телефонам, едва нашел выход на его секретаршу, которая переключила его на третьестепенных заместителей и сказала, что президент фирмы "Гершкович интернейшнл" не имеет сил и возможности уделить ему даже несколько минут.

Сейчас же, из беседы со следователем Будневым выяснилось, что краснодарские дельцы организовали канал поступления наркотиков из Средней Азии в различные отделения и филиалы фирмы "Гершкович интернейшнл", а Гершкович-сын наладил мощное встречное движение недорогого героина через краснодарскую чету в южные курортные города и даже ближнее зарубежье.

Вот какая нарковикторина предстала перед Гординым, который должен был так постараться заполнить пустые клеточки следовательского кроссворда, интенсивно работая каждой своей мозговой клеткой, чтобы помочь найти истинных виновников и по возможности быстро покинуть бетонную клетку, в которую его засадили сотрудники "Интерпола". Чтобы выйти из заключения, прежде всего требовалось благожелательное заключение знающих экспертов об его невиновности. Вот какие грустные каламбуры бурно бурлили в воспаленном сознании узника!

Как же плохо, что нет рядом дорогой Марианны Петровны, с которой всегда можно было посоветоваться и хоть и поступить порой глупо, по-своему, но все-таки постоянно ощущать её духовную поддержку! - думал Гордин, сидя напротив следователя. Он уже почти совсем успокоился, как вдруг заметил среди списка подозреваемых имя давнего знакомого, земляка, режиссера-документалиста Гараджича и ниже - фамилии своего зятя и нового мужа Марианны Петровны. И совсем уж добило его незамеченное вначале роковое совпадение: имя одного из фигурантов по наркоделу, краснодарца Букреева было Николай.

11

Допрос или почти дружеская беседа заняли несколько часов. Владимир Михайлович ещё раз убедился в своей неприспособленности к окружающему злобному миру. Окружающие за добрыми улыбками скрывали отнюдь не добрые чувства и совсем уж неблагостные намерения. Маска нам говорит больше, чем лицо. Вампиры, вурдалаки, маниакальные убийцы и насильники составляли большинство. Они как муравьи и тараканы выползали в подлинном обличии только в ночную пору. Днем они проявляли недюжинную способность к мимикрии и демонстрировали порой весьма романтические профессии. Кретины-критики, псевдопоэты, идиоты-романисты тянули к нему свои ложноподии, свои ручонки-присоски, пытаясь подпитаться творческой эманацией; конечно, они состояли в тайном заговоре против бедного Дон-Кихота, очередной ипостаси Христа, заочно преданного Санчо Пансой, то бишь апостолом Павлом (Савлом) и отвергнутого Дульсинеей-Магдалиной.

И где же для него был выход? Опять, опять это бесконечное лягушачье хлюпанье в сперматоподобном киселе, опять неумение обращать в свою неуклонную пользу крепкие тюремные стены, неумение договариваться со стражами порядка и законности, а по сути такими же полуприкрытыми чудовищами мздоимства.

- Э, брат, ты совсем спятил, здесь ты уже перегнул палку, - сказал Гордин самому себе. - Сейчас ты ещё начни обличать жулика Бучайса и станет совершенно ясно, ты обезумел и стал, как все, как твоя бессмертная теща.

И он обратился к Игорю Викториновичу с шальным нахальным вопросом, занозой сидевшем в сознании:

- Извините, можно у вас попросить почитать что-то: книжечку или журнальчик. Скверная, конечно, но неискоренимая давняя привычка. Вроде жевательной резинки. И ещё хорошо бы бумагой разжиться с карандашом или шариковой ручкой...

- Конечно, конечно. Только вот библиотека у нас сейчас закрыта. Библиотекарь в отпуске. И по МБА не выписать. Некому. Но вот у меня под рукой любопытная книжонка завалялась, могу дать, даже насовсем подарить. Все равно выбросить собирался. Мне она ни к чему как-то. А насчет бумаги и грифеля, как же, обязательно распоряжусь. Пишите на здоровье. Но все-таки сперва не романы свои матрешечно-памфлетные, а по делу, по нашему с вами наркоделу.

И в материальное подтверждение своих слов Викториныч хлопнул по столу чуть ли не антикварной вещицей, сразу расположившей к себе безумного книжника. Гордин уже, предвкушая блаженство и наслаждение, как ребенок, радовался неожиданной удаче и, не глядя, сунул в карман пиджака следовательский презент, рассчитывая как следует рассмотреть его в камере. Подальше положишь, поближе возьмешь. Тем более, что встреча явно подошла к завершению.

Служитель Фемиды нажал незаметную кнопку, вошли охранники и повели Гордина теми же катакомбами назад, к себе. Вот как странно устроен человек! Как легко он обживается на самом неподходящем, казалось бы, месте! Только что он как перекати-поле катился по воле ветра, хотя обманывался, глупенький, что по свободному волеизъявлению, купался в холодном море, пил горячий чай или кофе, ухаживал за доступными и недоступными женщинами и вот уже радостно перебирается из одной тюремной крысиной норы в другую, но уже свою.

Дверь захлопнулась. Гордин достал книжицу в темно-голубом тканевом переплетике, испещренную непонятной типографской надписью на лицевой стороне. "Французский язык", - понял довольно-таки образованный сиделец, к сожалению этого языка не разумевший, и уже был готов принять презент Викториныча за изощренное издевательство, за мимоходную насмешку над азартнонезрячим книгочеем (и кто-то камень положил в его протянутую руку!), как, перелистав небрежно книжицу, выяснил, что внутри-то она вся напечатана на чистейшем русском, хотя и вековой давности.

Развернутый титульный лист на двух языках (русском и французском) гласил: "Ключ к русской грамматике для французов или переводы задач, содержащихся в этой грамматике, составленный Павлом Фукс, профессором. Третье издание, пересмотренное, исправленной и дополненное Б. Манасевичем. Франкфурт на Майне. Карл Югель, книгопродавец-издатель (М. Абендрот). 1888". (Для удобства читателя текст приводится в современной транскрипции. Французский титульный лист не воспроизводится из-за экономии места).

Первая мысль у Гордина была: "Жаль, очень жаль, что только ключ, без самой грамматики. А то бы, глядишь, французский выучил..." Потом он горько усмехнулся, вот тебе и международная книжная ярмарка, франкфуртское изобилие, и Карл Карлович на подхвате, чего изволите. Он, казалось, был уже готов сидеть в Лефортово хоть до морковкина заговенья, тем более с такими удобствами. Всезнающий друг и советчик современных москвичей, назабвенный "Московский комсомолец", например, недавно писал, как уважаемые и суперуважаемые дельцы и предприниматели находятся под следствием в жутчайших тюремных условиях: 50 человек на 30-ти метрах, 150 человек там, где должны быть размещены 30... А тут - чистота, тишина, порядок, бесплатное трехразовое питание и ещё антикварные книги в подарок от следователя. Не домзак, а санаторий, подарок судьбы.

Владимир Михайлович ещё не знал, что сидеть ему придется ещё немало, что Викториныч после сегодняшней беседы по душам уже никогда не появится, провалится как сквозь землю (таково, вообще, между прочим, свойство многих встречающихся нам людей на жизненном пути, только мы не обращаем на это почему-то внимание, озабоченные только собственным выживанием и своим неукротимым бегом к смерти: только бы успеть добежать первым, только бы выиграть, только бы опередить впереди бегущих! Вот он, театр абсурда, ежедневный и воистину небесплатный, потому что расплачиваемся очередным мгновением ускользающей, как шагреневая кожа, жизни!), а его дар станет составной частью очередного нетленного гординского произведения, половинной составляющей романа "Ключ" (есть, есть одноименное творение у М. Алданова, но Гордин его не читал и пока читать не собирался, тем паче, что и не мог, чтобы не быть обвиненным ниухомнирыльско-сержантовской четой в плагиате! И Наташевич оченно не советовал, Наташевич вообще был большой дока и пурист по части заимствований, гордясь своей архивно-книжной компиляцией, на которую бесконечно ссылались ученые поляки и французы. Что ж он умел находить свои слова, комар носу не подточит!).

На этом разнообразные, как видите, мысли его прервал щелчок открывшегося окошка в двери, через которое ему передали пачку писчей бумаги и шариковую ручку, с наказом не пытаться последнюю развинчивать, она все равно наглухо запаяна, так как у бывалых людей, блатарей, и стержень ручки может служить смертельным оружием. Выслушав охранительно-охранниковскую сентенцию, Гордин внутренне отмахнулся, а внешне, улыбнувшись по-чеширски, попытался поблагодарить сердобольных стражей порядка, но окошко уже захлопнулось и он снова оказался один на один со своей изъяхвленной совестью и решил вести с ней диалог при помощи извечного литературного приема тур-де-брас. "Салам, калам!" - пошутил он, глядя на ручку (для сведения незнающих, салам - означает приветствие, а калам - перо, как ему свято верилось в отсутствие всякого рода справочников и других учебных пособий, заменяющих память).

"Ключ" пока ещё не был написан, но в любом случае он не предназначался для цитирования в "Шутке Приапа", на что у нас, надеюсь, ещё будет другое время и другое место.

А сейчас нас ожидает восстановленное по памяти окончание триллера XIX века. Вообще, Гордин последнее время не мог жить современностью или ему это усиленно не давали. Тайной за семью печатями была для него жизнь современников, покупавших акции, живших на дивиденды, совершавших головокружительные карьеры министров и советников косноязычного президента. Не далее, как два дня тому назад в той же бульварной газетенке чуть ли не перед своим задержанием он прочитал, плюясь, полную поддельно-неподдельного восхищения статейку об одном удачливом чеченце, толком нигде не учившемся, работавшем лет до тридцати чабаном, но после случайного знакомства с более юным авантюристом, недоучкой-студентом и однофамильцем (или все-таки родственником?) широко известного генерала КГБ, приехавшего в Москву без копейки денег и мгновенно ставшего генеральным директором мощного концерна (производящего, конечно, воздух, но зато имеющего колоссальную прибыль) и организатором самой большой в России денежной лотереи, чудо-человека, честно и исправно платящего невозможно-огромные налоги, мечту женщин бальзаковского общества, надежнейшего столпа современного общества, наконец. Журналистка писала компотом, выпрыгивала из трусиков и лезла из кожи вон, доказывая и так очевидные достоинства героя своего интервью, а сколько осталось между тем в тени обиженных и разоренных, оскорбленных и умервщленных, если не лично им, то его людьми! Сколько легко и изящно украденных денег из государственного (а по сути нашего с вами) кармана перекочевало на его зарубежные счета, а то и просто в его личную тумбочку зачем про это писать! Это банально и неинтересно. Великая российская мечта, наподобие опередившей её по времени американской, уже начала свое неуклонное восхождение к зениту, и то, что одним из первых героев стал невежественный, но клыкастый симпампушка-чеченец, только доказывает универсальность формулы: или ты, или тебя...

С последними сакраментальными, хотя и совершенно ординарными раздумьями Гордин сел за стол и стал готовиться к развязке новообретаемого романа об удивительной могиле на кладбище его родного города П.

Герои и реальные люди, носившие одинаковые имена и фамилии по прихоти ли судьбы или по прихоти невзыскательного автора, образовывали причудливые танцевальные пары, исполнявшие попеременно то буги-вуги, то кэк-уок, то рок-н-ролл, то гавот или мазурку. Луна и солнце попеременно показывали друг другу кукиши через озонные дыры, все шире расползавшиеся над псевдодемократической Россией, а царское прошлое стыдливо закрывалось фиговым листком отмены крепостного права.

Реальная Таня Панина забрала у него почти все дефицитные сигареты, выпила массандровское вино и, не дав желаемого, уехала в Ялту. Виртуальная Таня Панина выбросилась из окна, бедная святая неопытная девочка.

Вот оно, единство и борьба противоположностей. Вот сосуществование двух форм общественного устройства: реального и вымышленного.

Реальный Евгений Витковский (ну не я же сотворил его, между прочим!) в это время составлял очередной том Киплинга и переводил почти одновременно с полутора десятков языков, поражая Гордина и его alter ego своей неиссякаемой работоспособностью и профессионализмом, чего, впрочем, было не занимать и пишущему сие. А виртуальный Евгений Витковский, действуя по канве неизвестного, скорее всего давно умершего автора, должен был и по житейской логике, и по всем законам жанра скоро понести заслуженное наказание. Он же не чеченец какой, чтобы жить несмотря ни на что в свое удовольствие, убивать и грабить, и наконец умереть в свой урочный час после нескольких паломничеств в Мекку и Медину святым человеком, образцом подражания для правоверных соплеменников.

А самый что ни на есть настоящий кузен Марианны Петровны Станислав Витковский жил-поживал в деревеньке под Чердынью, чуть ли не в остатке имения, достраивая наконец свой собственный дом, мечту всей своей жизни, то моряка атомной подлодки, то фотографа, то тренера по горнолыжному спорту; разводя сейчас пчел, как его покойный дядя, отец Марианны Петровны, и еле-еле кормясь этим малоприбыльным бизнесом, в редкое свободное время читая и перечитывая провинциальные издания Майн Рида и Ивана Ефремова, разойдясь с очередной женой по причинам, которые обнародовать мы просто не имеем морального права. Посланные злокозненной тещей Гордина ему в подарок на пятидесятилетие сто американских долларов мгновенно превратились в дым и миф, были истрачены долгой уральской зимой на отопление дома-чудища, дома-гиганта, а недостроенный дом настоятельно требовал все новых и новых денежных инъекций.

Горячо любимая единственная дочь Гордина Злата неспешно писала кандидатскую диссертацию о зарубежных и отечественных иллюстраторах дилогии Л. Кэрролла "Алиса в Стране Чудес" и "Алиса в Зазеркалье" только что отксерив первое издание "Ани в Стране Чудес" В. Сирина (Владимира Набокова). А её муж Андрей Кларенс собирался лететь с Сарфоновым в Минусинск, где, к счастью, стояла вполне плюсовая погода и можно было спокойно отснять очередную главу популярного телесериала бурного тридцатилетия "65-95".

Марианна Петровна в это время читала очередную насыщенную фактами и эмоциями лекцию по философии будущим бэби-ситер и продавцам чудо-конфет "Сникерс", а её позабыто-позаброшенный Гордин сидел тем временем в забытой Богом крысиной норе один-одинешенек и самозабвенно сражался с вызванными им же самим призраками, умножая тем самым их сущности.

12