Широков Виктор Александрович

Шутка Приапа, или Обречение смолоду

Виктор Широков

ШУТКА ПРИАПА, ИЛИ ОБРЕЧЕННЫЕ СМОЛОДУ

Роман-коллаж

1

В другое время в другом месте расстались мы с Гординым, исчезнувшим аки тать в нощи во время дачного пожара в Фирсановке. Поиски тогда ни к чему не привели: то ли сгорел человек, то ли нет, не уточнили, положившись на привычный русский авось... Заметим, однако, одно справедливо: нет ничего фантастичнее и неожиданнее действительности! Нет ничего невероятнее реальности. Никакому фантазеру не под силу выдумать то, что на деле заурядно происходит в жизни.

В действительности же в момент возникновения пожара Владимир Михайлович не спал, находясь в это время на веранде и поглядывая в окно. Он как раз напряженно размышлял о предполагаемом авторе рукописи "Три могилы в одной", которую хранил аж двадцать восемь лет, надеясь на публикацию, и едва разыскал в своем необъятном архиве буквально на днях, съездив в Москву и получив попутно от своих квартирантов огромную для себя сумму в тысячу долларов (уплату за полгода вперед). Размышлял он и о том, не махнуть ли ему, горемычному, в Штаты, в Филадельфию, где готовилась к изданию книга его стихотворений о поэтах и художниках, там его обещал непременно встретить и устроить поэт и художник Миша Уфберг, две книги которого Гордин издал несколько лет тому назад и даже снабдил своими предисловиями.

Совершенно ничего не предвещало ужасного поворота событий, но на беду Гордин оставил на включенной газовой плитке борщ в кастрюле, которую нечаянно или злонамеренно столкнул хозяйский кот Васька, бегавший по комнате не то просто злой и голодный, не то злой и голодный от любовной страсти, которая нападала на него ни с того, ни с сего, точно так же, как находил порой стих на дачного жильца, судорожно записывавшего приходившие на ум метафоры и рифмы, иногда совершенно не связанные ни с временем, ни с местом описанного. Видимо, муза Гордина в тот поворотный момент находилась воистину в другом времени и в другом месте и каким-то странным способом телепатировала ему свои видения, а может быть и совершенно наоборот, ибо Гордин явно вступал в диалог с местами, далеко отстоящими не только от Москвы, дачной Фирсановки или милого его сердцу города П., но и свободно перемещался во время своих версификаций на только в пространстве, но и во времени.

Когда кот Васька столкнул кастрюлю, да так неудачно, что борщ вылился не на огонь, а совершенно мимо языка пламени на пол, беда, может и миновала бы злополучную дачу, но рядом с горелкой на стуле висело высохшее, как трут, полотенце, которым Владимир Михайлович обычно вытирал руки, а в этот жаркий день почему-то этого не делал и полотенце вспыхнуло, от него занялся стул и обои; а далее огонь загулял по комнате, как столапый и стоглавый зверь, сожрав за кампанию и несчастного кота, и все нехитрые пожитки писателя, включая снятые на ночь перстни.

Гордин, даже не сознавая, что делает, схватил свой дежурный чемоданчик, где хранились все его документы, деньги и злополучная рукопись о преступной любви, и как был - в гороховых джинсах и вельветовой рубашке, в кроссовках - выпрыгнул в окно и стремглав помчался куда глаза глядят, а глядели они почему-то в сторону московской электрички. На бегу он возопил нечто, долженствующее разбудить и увлечь из горящего дома хозяев дачи, но хотя Гордин вначале и не осознал этого, он онемел, и все крики, все слова прокручивались только в его мозгу, в его сознании, не вырываясь наружу даже мало-мальским шепотом или хрипением. сильный испуг возможно парализовал мозговые центры или обездвижил голосовые связки, но факт оставался фактом: Владимир Михайлович внезапно и неизвестно на какой срок утратил дар речи и вынужден был потом в дальнейшем общаться при помощи ручки и бумаги, переписываясь с собеседником, хотя противоположную сторону он слышал отлично.

Обернувшись на бегу несколько раз, он увидел мощный столб огня и дыма, взметнувшийся на месте жилого дома, сообразил и представил (хотя он и не знал первопричины пожара, установленной потом криминальными исследователями) какую неумолимую ответственность вплоть до суда и отсидки в местах не столь отдаленных он может понести за такой огромный ущерб частному имуществу; он опять мысленно возопил к Богу, чтобы уберег всемогущий хотя бы людей, совершенно не думая в этот миг о хозяйском коте Ваське, немало успевшем ему насолить (в частности кот перебил множество гординской посуды, обломал корпус радиоприемника так, что от него остались рожки да ножки, который тем не менее исправно вещал, знакомя писателя с новостями эсэнговской и зарубежной жизни; однажды он даже услышал голос своего зятя Андрея Кларенса, бодро ведущего литературную радиопередачу по "Голосу Америки", кажется, это была беседа с Сашей Соколовым по поводу вручения последнему Пушкинской премии; Гордин неожиданно вспомнил, как он пил с этим Сашей, довольно-таки унылым субъектом, его тогдашней мосластой женой-лыже (не ложе!) - любительницей и Петей Вегиным, ещё не уехавшим в Лос-Анджелес работать в газете "Панорама", на квартире у Феликса Волкова, популярного тогда журналиста из коротичевского "Огонька" и ведущего "Зеленой лампы" на телевидении. Сколько же воды, не говоря уже об алкогольных напитках утекло с той полнокровно бурлящей общественными всплесками поры! Гордин за это время успел не только выпасть из литературной обоймы (куда впрочем он не очень-то и входил), но и пережить распад семьи, крушение ряда честолюбивых личных и творческих планов; с Феликсом он виделся года два назад - ещё в прежней семейной жизни - дал ему сто долларов и надолго потерял из виду, пока не увидел его гостем новой телевизионной передачи "Вся жизнь - игра", рассказывающим внешне довольно спокойно о своих неудачах: об утрате квартиры неподалеку от кинотеатра "Новороссийск", о продаже библиотеки, которую любовно собирал лет двадцать-двадцать пять, о своем окончательном уходе в игру, в казино; о своей наркоманической привязанности к рулетке; и краем уха услыхал, что Феликс написал уже роман о жизни игрока и пишет сейчас второй; до Владимира Михайловича и ранее доходили смутные слухи о тех же самых событиях из жизни Феликса (разве что кроме написания им романа), и Гордин давно поставил крест на сотне одолженных баксов, которые зато никак не могла простить ему Марианна Петровна: "Лучше бы ты мне дал, добрый какой за чужой счет нашелся! Или ты ему должен был? Шел бы и зарабатывал бы как положено, вместо того, чтобы кием груши околачивать". Жена-философ вообще имела весьма своеобразный философический взгляд на вещи, редко совпадающий с гординским миросозерцанием и мировоззрением. Гордин хотел было послать Андрею по почте свои очередные антидемократические вирши, но вовремя опомнился: кому они там нужны, тем паче, что мировое масонство такие стихи не одобрило бы, впрочем, как и РНЕ.

Сев без билета на ближайшую по времени электричку до Москвы, Гордин уже через полчаса был у трех вокзалов, а ещё через час благополучно покачивался в купе скорого поезда "Москва - Владивосток", с каждой минутой приближавшегося к конечной цели нового гординского путешествия - милому его сердцу городу П., где проживали его мать с отчимом, давно приглашавшие блудного сына навестить престарелых родителей и дать отдохновение усталому сердцу от бесконечной тревоги и размышления.

В купе кроме Владимира Михайловича, к счастью никого не было, весь Урал и вся Сибирь по-прежнему ехали в столицу и далее транзитом на юг или за рубеж, обратный пассажиропоток ещё не набрал мощности, что позволило побыть наедине со своими довольно-таки грустными мыслями и прикинуть план хотя бы на ближайший месяц.

То, что Гордина не будут искать у родителей, он почему-то не сомневался. В Москве у него родственников не осталось, а в анкетах последнего времени сведения о родителях не заполнялись, тем более, что не найдя труп, вряд ли местные фирсановские органы милиции подадут во всероссийский розыск, занятые своими проблемами и зараженные общенациональным головотяпством. В этом, впрочем, Гордин ошибался, но не будем забегать вперед. Всему свое время, всему свое место, господа хорошие! А пока поезд, набрав скорость, пролетал подмосковные остановки, даже не притормаживая, остановившись перед Нижним Новгородом только в закрытом по-прежнему для иностранцев Дзержинске, который так и не успели переименовать новые ревнители свободы и демократии.

Не ожидая попутчиков и не дожидаясь остановки, измученный пережитым и своим чрезвычайно быстрым перемещением в пространстве, от чего Гордин давно отвык, он взбил жидкую вагонную подушку, выключил верхний и индивидуальный свет в купе и уснул мгновенно, как засыпал всегда или почти всегда, даже на шестом десятке лет, не жалуясь особенно на здоровье. Травмированная о прошлом годе правая рука начала понемногу подниматься, хотя для этого приходилось её толкать, словно ядро, всем корпусом, но в быту это не очень мешало. Метка на носу осталась, хотя синеватый цвет рубцов из-за чужеродных вкраплений в кожу понемногу стал меняться на розовато-белесый, но Гордин привык и к этому, гораздо больше его занимали обширные боковые залысины и сильно поредевший кок да ещё перманентная седина оставшейся жалкой шевелюры; не зря говорят: пришла беда, открывай ворота, и Гордин любил себя по-прежнему, намеренно не замечая старения организма и прежде всего ветшания внешнего облика. Поздняя осень. Грачи улетели. Лес обнажился. Поля опустели. Только не сжата полоска одна. Грустную думу наводит она. Сейчас грустная дума была о сгоревшей даче, и хотя Владимир Михайлович спал, неостановимая работа мозга развертывала в виде причудливо ветвящихся сновидений фантастическую смесь реальности и гротеска.

Сейчас Владимиру Михайловичу снился средневековый замок, куда он проник ночью через случайно оставшийся опущенным мост и открытые ворота, и вот, стараясь ступать бесшумнее по огромным неудобным булыжинам, он крался между двумя крепостными стенами по круговой дорожке, пытаясь найти вход в следующий круг, в следующее кольцо замковой площади. Булыжный периметр был бесконечен, чем-то напоминая таллиннскую дорожку, по которой он когда-то хаживал с женой и дочерью. когда открылся какой-то узкий как нора лаз, Гордин свернул в него с облегчением, но тут же почувствовал, что он летит почти вертикально вниз и через несколько мгновений полета приземлился на ноги в довольно глубоком колодце, дно которого было несколько шире входного отверстия, чуть увлажненное ночной прохладой и усеянное массой пористых, давно перепревших костей.

Здесь Гордин открыл глаза и в полумраке, раскачиваясь и подпрыгивая вместе со всем вагоном, увидал на фоне двери фосфорически блестевшую тень с рогами.

- Чур меня, чур! - попробовал он перекреститься правой рукой, но, видимо, отлежав её, не смог даже сдвинуть её с места. Тень с рогами не двигалась, и Владимир Михайлович, надев очки, понял, что это просто тень от верхней шторы, неровно загнувшейся, от переплета оконной рамы и нижней занавески, совпавших вместе со случайными бликами света в эдакий причудливо-странный силуэт.

Конечно после такого видения сна в глазах как не бывало, и Владимир Михайлович достал из "кейса" припасенную для работы рукопись, чтобы погрузиться в новую работу, сулящую труженику пера не только забвение личных неурядиц, но и необыкновенное удовлетворение, почти нирвану.

2

До города П. Владимир Михайлович доехал без всяких приключений. К нему так никого и не подсадили, и он блаженствовал, слушал радио, глядел в окно на мелькавшие осинки и березки, совершенно выбросив из головы вчерашний пожар и собственное неожиданное бегство, сердце его дрогнуло, когда поезд пошел по мосту, соединявшему оба берега великой русской реки К. Один из местных поэтов, его тезка, к сожалению уже покойный, написал лет тридцать назад необыкновенно пафосно звучавшее для его земляков стихотворение, заканчивающееся такими проникновенными строками: "Встаньте, люди! Прильните к окнам - начинается К-ский мост" (почти: "Люди, я любил вас! Будьте бдительны!" - любимое изречение гординской юности). Конечно, уроженцам и жителям других не менее замечательных мест энтузиазм и пафос вышеприведенных строчек (имеются в виду именно стихи Владимира Р.) вряд ли говорят что-то особенное и понятны только при усиленной мозговой работе: ну что, мост как мост, ничего особенного, не Бруклинский. Но Гордину свое болото было куда как дорого... Туман. Струна звенит в тумане.

Поезд подошел к П-скому вокзалу уже в сумерках (путь от столицы занимает где-то около суток). Не обремененный поклажей, Гордин соскочил, помахивая кейсом, с вагонной площадки почти как с вышки для прыжков в воду - солдатиком - (московские платформы высокие, вровень с полом тамбура, а здешние - на полтора метра ниже) и почти побежал на привокзальную площадь, которая за четверть века его проживания в столице практически не изменилась. Разве что добавилось палаток, будочек, лотков. Неподалеку от туннеля под другими железнодорожными путями, по которому обычно ходили студенты университета и он, грешный тоже рвался встречать будущую жену и навещать своих приятелей Кроликова и Наташевича после лекций, вытянулось длинное одноэтажное строение касс пригородных поездов. Купив в будке талончики для проезда в городском транспорте, он прошел к трамвайной остановке и довольно быстро дождался нужного трамвая. Билет для проезда, кстати, стоил в два раза дешевле, чем в столице, что порадовало прижимистого москвича, который научился за годы перестройки экономить на мелочах и все время что-то сравнивать: сколько стоило раньше и сколько теперь, (смешно сравнивать несравнимое: запах дыма и звон денег, не правда ли, дорогие вы мои, товарищи-господа!).

Езды до родительского дома было минут 15-20, тоже немного по московским меркам. Подойдя к дому и взобравшись на высокое бетонное крыльцо, Владимир Михайлович сторожко вступил в темный неосвещенный электричеством подъезд и начал аккуратно карабкаться по лестнице на пятый конечный этаж, придерживаясь левой рукой за перила. Дом был без лифта и старикам-родителям бегать туда-сюда - в магазины - было явно уже не по силам. Ощупью добрался Гордин до нужной двери, надавил кнопку громко заверещавшего в ночной тишине звонка и тут же услышал глухой подзабытый спокойный голос матери: "Кто там?"

- Я, это я, - откликнулся Гордин, несколько более взволнованный, чем сам от себя ожидал. Дверь немедленно распахнулась, выпустив полосу яркого света на площадку пятого этажа, очертив коврик около двери (бабкин половик) и далее идущую рядом с дверью вертикально по стене железную лесенку, упиравшуюся в железную же дверцу чердака, запертую на массивный висячий замок.

Перед Гординым стояла перелепленная временем и старушечьей худобой женщина в халате, на воротник которого спадали седые завитые, видимо "химией" волосами, один её глаз внимательно вглядывался в нежданного (а возможно и долгожданного) гостя, другой - искусственный - смотрел немножко в сторону и придавал этим несколько более заспанный и недовольный вид, чем на самом деле. За матерью, постоянно подпрыгивая на месте, а по сути перемещая попеременно тяжесть тела с ноги на палку в руке и наоборот, стоял отчим Гордина, Михаил Андреевич, которого он по инерции (узнав истину своего дворянского происхождения только в 25 лет) называл отцом; был он наглухо застегнут в темную рубашку и затянут в брюки, мешковато отстающие на коленях также неопределенно темного цвета, зато сверкала лысина почти во всю голову и растянутый в улыбке рот демонстрировал два ряда металлических зубов. "Приветствую, Вова!" - сказал отец, астматически удлиняя каждый слог и хрипя легкими, словно мехами старой дырявой гармони.

- Неужели не рады? - спросил больше для юмора, чем для приличия Гордин, переступив невысокий порожек. Он прикрыл за собой дверь, замок которой автоматически щелкнул, и полуобнял по очереди хозяев квартиры. Извини, мать, что гостинцев не привез, но у вас ведь сейчас, наверное, все как в Москве: и палатки, и товары, разница в цене, конечно, плевая, завтра все куплю: и лимоны, и апельсины, и печенье, и конфеты, благо, деньги пока имеются", - скороговоркой выпалил Гордин, только в этот самый момент осознав, что он в городе П., в гостях, приехал, наконец, навестить родителей, но как всегда запамятовал про гостинцы, впрочем, хотя и дорого яичко ко Христову дню, есть ещё время исправиться блудному сыну.

- Да нам ничего и не надо. У нас все есть, - знакомо придуриваясь, пропела мать на одном дыхании. - Дай-ка на тебя посмотрю. Постарел ты, сынок, слава Богу, что не такой толстый, как думала.

Гордин никогда не любил эти оценивающе-внимательные следовательские взгляды, необходимость соответствовать внешним своим видом предполагаемому высокому уровню жизни и - чуть не вырвалось - творчества, конечно же, прежде всего уровню благосостояния блудного сына (хотя какое там благосостояние у блудного сына, он яко наг яко благ, как любил приговаривать когда-то его отчим).

Стол сварганили быстро. Мать порезала помидоры, огурчики, сварила сардельки, вареная картошка у неё уже была готова. Отец достал, заговорщически подмигивая, бутылку водки и бутылку коньяка: что будешь пить, милый сын? И сев в гостиной за большой стол, предварительно сняв с него тканую скатерть и постелив прозаическую клеенку, пропустили по рюмке. Гордин выпил на деле рюмок пять, родители едва осилили по одной, они давно не пили, вернее, отец, мать же не употребляла никогда, разве что рюмку-две сладенького вина, и Владимир Михайлович привычно поплыл, замолчал и только хлопал осоловелыми веками. Родители почувствовали усталость ночного гостя, свернули расспросы и, убрав яства, разложили здесь же в гостиной диван. Сил принять ванну у Владимира Михайловича не было. Он выключил свет в комнате, ощупью разделся и нырнул под одеяло, обняв по привычке подушку двумя руками, вытянув ноги и поплыл на животе в наступившую ночь, успев перед отключкой подумать о перерабатываемом им триллере прошлого века, автором которого был, по словам одного из доходяг, державшего в руках оригинал рукописи, пока он за бутылку водки не уступил оный лейтенанту-книжнику на рынке города П., никто иной, как Антон Павлович Чехов, проездом на Сахалин заглянувший в губернский город П., почерпнувший сюжет своих "Трех сестер" и запомнивший легенду о странной, якобы "тройной" могиле от рассказавшего об этом давнего своего знакомца Ивана Петровича Карамышева, кстати, сослуживца одного из героев данного романа Ивана Дементьевича. Надеюсь, вы помните, что он же поделился с Чеховым не просто сюжетом, а даже рукописью "Драмы на охоте", изживая вбитые в подсознание комплексы.

Впрочем, по другим заверениям "Три могилы" были чуть ли не в прямом смысле последним произведением, вышедшим из под пера Ивана Сергеевича Тургенева в 1882 г., завершившего таким образом цикл "семейных преданий", начатый рассказом "Три портрета" и "Три встречи" (первоначальное название "Старая усадьба"). Куда ни кинь, все клин. Жаль только, что по анализу языка романа, исследованию писательского стиля Гордин пока не сумел определить, кто же все-таки здесь приложил талантливую руку. Однако, не пора ли уступить место самой истории. Она, мне кажется, стоит того.

- Россия, ты одурела! - донесся между тем слабый голосок из прошлой столичной жизни, и Гордин растворился в темноте, охватившей охотно его безвольное тело вчерашнего беглеца и будущего узника незримым мягким и в то же время плотным коконом.

3

Владимир Михайлович проснулся рано, в шесть утра, сразу открыл глаза и задумался: двое суток назад он был на краю гибели, спасла его чистая случайность... Что там, в Фирсановке? Денег ему на полгода, точно, хватит. Поживет неделю-другую у родителей и поедет на море, в Коктебель. Не отдыхал целых четыре года, полперестройки... Впрочем, отдых отдыхом, но и делом надо заниматься. А что, собственно, он умеет делать? Лечить людей (но уже отвык, не практикуя двадцать лет, да ведь и денег за это по-прежнему мало платят, надо быть энтузиастом-идеалистом или прикипеть сызмала к сердобольному занятию), редактировать газетно-журнальные материалы, книги (но в городе П. своих умельцев как собак нерезаных), писать-переводить (а уж сие вообще сегодня не нужно, к тому же помнит Гордин, как местные бездари весьма сплоченно ему мешали, а кое-кто из выживших в гонке за эфемерным успехом и в силу возраста ставших у кормила литературной власти достославного города П. его и до сих пор на дух не выносит), что еще? Мелкий бизнес: те же книги, антиквариат?.. Надо попробовать, чем черт не шутит.

В комнату осторожно заглянула мать: "Проснулся, сынок? Давай подымайся, будем завтракать. Я домашние пельмени спроворила, картошечки поджарила, знаю, ты всегда любил жареную картошку".

Вскочив по-солдатски, наскоро одевшись и умывшись, Гордин прошел на кухню. Завтракали уже по-свойски, за маленьким кухонным столиком, сидя на табуретках. Отец, так же хитро помаргивая, достал откуда-то из-за спины бутылку "Русской" и ловко сковырнул металлическую пробку-нашлепку ножом.

- Да я с утра не пью, - попробовал отказаться Владимир Михайлович, но махнул рукой (мысленно) и позволил налить себе рюмку. Водка была хорошо охлажденной и весело пошла под соленые огурцы и самодельные пельмени. Зашелестел обычный заурядный разговор о житье-бытье. На Гордина обрушился такой ворох новостей, что он (да ещё под легким алкогольным наркозом) почти ничего не запомнил. Кто-то из родни умер, кто-то женился, кто-то переехал... Он никого не помнил, решительно никого не знал, чем всегда вызывал неприятие своих родителей, даже их явные осуждения. "Неправ ты, Вова! Зря гордишься, а кто тебе поможет, кроме родни, в случае чего", говаривал отчим, сам сбежавший из родительского дома и от первой семьи, и мать ему поддакивала, а иногда даже, перехватывая инициативу, страстно осуждала сына за неподдержание родственных отношений. Все отговорки и увертки Владимира Михайловича за последние тридцать-тридцать пять лет разгадывались и разбивались вдребезги несколькими убежденными выражениями. Гордин уже выработал новую тактику: "Ну, пожужжит-пожужжит муха и уймется, улетит восвояси".

Поели. Гордин поблагодарил за угощение и поднялся.

- Ты куда? - одновременно спросили родители.

- Да пойду, погуляю, на рынок зайду, может, кого знакомого встречу и потом гостинцев вам купить надо, - отмахнулся блудный сын.

- Нам ничего не надо, - опять разом вздохнули родители. - У нас все есть.

- Да знаю-знаю. Все равно что-то к столу пригодится, - Владимир Михайлович взял хозяйственную сумку и, захлопнув дверь, быстро сбежал по лестнице, совершенно позабыв о позавчерашних тревогах.

До центрального городского рынка он дошел пешком, благо, рынок был рукой подать, всего одна остановка на трамвае. Когда-то, в годы его юности, рынок делился на как бы официальную часть, где торговали в основном товарами народного потребления, произведенного госпредприятиями, и продуктами, и на полуофициальную - "толчок" или "блошиный рынок", как любят называть подобные торжища в Западной Европе. Опять слезами обольюсь, Марше Опюс, Марше Опюс... Сейчас это нелепое деление было упразднено демократией, и все пространство рынка занимала человеческая куча-мала, торговый муравейник, продающий и покупающий всякую всячину. Сначала Гордин разыскал торговцев книгами, они занимали подходы со стороны центральной торговой аллеи к основному (главному) павильону, места вдоль его боковых лестниц и открытую веранду второго этажа павильона, где внутри крытого зала шла торговля мясомолочными продуктами. Импровизированные прилавки и застеленная газетами часть пола веранды вдоль наружного парапета были заполнены в основном детективами в лакированных переплетах и таких же ярких суперобложках, причем преобладали отечественные боевики из серии "Черная кошка", пособия по самолечению мочой, йоговским способам и прочая паралитература; встречались правда, вкрапления так называемой интеллектуальной прозы, философской литературы, изоиздания, в основном доперестроечных времен, как бы букинистические книги. Цены были намного выше московских, ведь свежие издания везли в основном из столицы, но, как Гордин убедился позже, в магазинах города П. книги были дороже ещё на 20-30 процентов. Антикварные издания вообще не попадались, у стояльцев снаружи рынка за якобы антиквариат почитались рваные хламные издания чуть ли не пятидесятых годов нашего столетия, а уж разнородное журнальное рванье начала века перекупщики пытались всучить потенциальным клиентам вдесятеро дороже примерной истинной цены, впрочем, в таком жутком состоянии на взгляд Владимира Михайловича эти псевдосокровища не стоили вообще ничего.

"Приезжего человека сразу видно", - смекнул Гордин. А посему его пытались "раздеть" и "обуть" как бы законно, считая, что столичные гости все законченные идиоты и миллиардеры, денег у них там, в столице, куры не клюют, и надо, пользуясь случаем, впарить весь мусор залетному очкарику по ломовой цене, ибо человеческого отношения сей хмырь явно не заслуживал. Только придурок ищет и покупает печатную продукцию в видеовремя вместо того, чтобы наслаждаться виртуальной порнореальностью.

Как не было интересных книг, так не было ничего даже отдаленно напоминающего антиквариат, за последний выдавался различный лом, стертые частично обломанные бронзовые распятия, разнообразные значки, изгрызенные то ли древоточцем, то ли истыканные шилом или гвоздями дощечки (якобы иконы), нержавейка, выдаваемая за серебро высшей пробы - такого количества простосердечных мошенников не водилось даже на жуликоватом измайловском "вернисаже" в столице. Гордин ходил, пошучивая, пытаясь завести знакомства, надеясь на будущее. Центральный рынок города П. занимал огромную площадь, обнесенную высоченным кирпичным забором, проходы в котором закрывались могучими коваными железными воротами. Характерно, что на постройку забора хватило почему-то и сил, и средств, а вот внутри функционировали чуть ли не довоенные строения, на крайний случай, сталинской эпохи, на переделку денег и сил не хватило, один-два свежесварганенных павильона и несколько на скорую руку возведенных навесов погоды явно не делали.

От рынка Гордин проехал две остановки на трамвае, излюбленном средстве передвижения земляков, до центральной улицы, конечно, Ленина, хотя в Москве подобные расстояния он легко преодолевал пешком.

Воспоминания нахлынули на него. Сорок лет назад в этих местах стоял частный дом его дяди по матери, Александра Федоровича Романова. Был дядя классным шофером, в Отечественную войну совершавшим опаснейшие рейсы по ледовой "дороге жизни" в Ленинград, за что был награжден всевозможными орденами и медалями. После войны у него часто собиралась обширная материнская родня (отцовско-отчимовские корни были на юге, в казачьей степи. То-то, когда Володя приходил в казачьей фуражке в школу, военрук приговаривал: "У тебя дед - казак, отец - сын казачий, а ты - хуй собачий", вызывая неподдельный смех охочих до сторонней насмешки школяров), отмечать всенародные советские и церковные праздники. Народ, с трудом выживший в войну на фронте и в тылу, был так упоительно счастлив тем, что уцелел, что устраивал шумное гульбище каждую субботу-воскресенье, с ночевой, хотя большинство жило очень небогато, мягко сказать, нищенски, но все равно любые праздники и дни рождения каждого из родни справлялись многолюдно, чаще всего вскладчину. Тогда и полюбилась Володе песня на стихи Павла Шубина (конечно, он не знал про существование такого поэта и вообще чьи слова у этой замечательной песни, да и кто знал тогда или сейчас знает имя автора этой песни! Sic transit gloria munia): "Выпьем за тех, кто командовал ротами, кто умирал на снегу, кто в Ленинград пробирался болотами, горло ломая врагу. И припев там был метафорически восхитителен: "Выпьем и снова нальем!", что и делали все поющие и пьющие попеременно и с преогромным удовольствием.

Романовы занимали тогда уже только часть своего огромного, доставшегося по наследству от прадеда, купца I-й гильдии, дома, а половину его сдавали организациям, так что на доме уже с фасадной стороны бросалась в глаза вывеска "Фотография". Около дома спереди был палисадник, а позади немалый двор со всей положенной частнику живностью, которую дважды в день щедро кормил вчерашний герой, позвякивая своими наградами, доверяя кормить скотину в остальное время жене-домохозяйке и многочисленной детворе. Отапливался дом огромной печью, где была восхитительная лежанка, к которой примыкали ещё более восхитительные полати из хорошо выструганного соснового теса, источавшего живительный запах в течение десятков лет и сочившегося порой нескончаемой янтарной живицей. Господи, как давно это было! Как переменилась жизнь! И вместо бревенчатого домика располагается сейчас нагло и самодовольно серийное жилое здание из мертвых бетонных плит, прикрытых на первом этаже завлекательной вывеской "Кассы Аэрофлота". Флота, которого тоже на самом деле уже почти нет.

Иногда Володя добирался к дяде сам по себе, не с родителями и сестрой. Вообще-то от родительского дома ему нужно было ехать сначала на автобусе до электрички минут пятнадцать, потом полчаса на пригородном поезде, а потом с пересадкой ещё на двух трамваях минут пятнадцать-двадцать. В городском транспорте Володю в детстве часто укачивало (постарше он уже попривык, окреп), порой до рвоты. А ещё он любил экономить копейки, которые полагалось платить за проезд, а ездить нагло без билета приучен не был, и порой он, восьми-девятилетний мальчуган, пацан, хаживал к дяде пешком. Путь километров 25-30 длиной, занимал у него тогда часа четыре. Видимо, недаром потом в мединституте, его, шестнадцатилетнего, отловил тренер по легкой атлетике и уговорил заниматься в секции, участвовать в соревнованиях и получить какие-то спортивные разряды. К своей любимой бабушке Василисе Матвеевне, жившей в поселке Балмошная (явно от слова "взбалмошная"), что на полпути между семейным гнездом Гордина и романовской вотчиной, Володя ходил пешком взад-вперед регулярно, два-три раза в неделю. Вообще, вольное у него было детство: с лесными гуляниями, собаками, неподотчетностью во времени и занятиях. Родители работали целыми днями и ночами, по 12 часов подряд, были заняты полностью своими взрослыми проблемами. Он, хоть и несколько трусоватый по тем временам (по сегодняшним - озорник и смельчак), очень любил читать книжки, брал их грудами в библиотеках (будучи записан наверное во все, которые имелись в округе), у соседей, у знакомых: читал быстро, жадно, так же, как и ел, глотал, не разжевывая, порой давясь нехитрой едой.

Когда он сбегал с уроков и коротал время в читальном зале, его нередко экзаменовали молодые библиотекарши, наскучась служебной рутиной, требуя пересказать содержание (он брал книгу обычно однократно и прочитывал средней толщины том за два-три часа, никогда специально не обучаясь скорочтению, тогда об этом тоже не слыхивали). Как же стыдно было пересказывать в десять лет "Приключения авантюриста Феликса Круля" Т. Манна, а девицы на выдаче книг, сами восемнадцатилетние, видимо, обожали тормошить малолетку и требовали подробностей. Многое сейчас забылось, но голые коленки королевы Марго из "Юности короля Генриха IV" Г. Манна как стояли всю юность перед гординскими глазами, так и сейчас нет-нет да и вспыхнут приглашающими к путешествию светофорами в городской сутолоке. Какой восхитительный мираж!

Много позже там же неподалеку от уже снесенного городскими властями дядиного дома жили Виктор Евстафьев и Лев Могендович, писатели, с которыми Гордин знался в студенческие годы, посещал их на дому, запросто брал у них читать книги, пытался в свою очередь услужить тем же, о чем-то беседовал, исподволь учился, если не обманчивой легкости литературному рукомеслу, то образу творческой жизни, манерам литературного поведения (Гордин был достаточно духовно пластичен и переменчив о ту пору, да и сейчас не совсем закостенел, только что-то удача стала подводить его чаще). А вот что привлекало их, сорокалетних тогда, в семнадцати-восемнадцатилетнем пареньке? Наверное, не его литературная одаренность, которая тогда проявлялась неочевидно, ведь стихи Владимира Гордина тогда редко кому кроме него самого нравились, хотя и довольно часто публиковались в "Молодогвардейском вестнике", возможно, просто завораживал духовный напор и энергия молодости, а может, он своей наивностью и искренностью, и тогда уже нечастых, развлекал областных метров, забавно им было смотреть на него, словно на говорящего попугая или ученую обезьяну?.. Этого сейчас уже не узнать, а хотелось бы.

Гордин очнулся. Давно умер Лев Могендович, учитель Кроликова, будто бы, как тому хотелось, впрочем, и на здоровье, а его единственный сын-наследник стал врачом-хирургом и как живет, неизвестно. Громко знаменитый и творчеством, и постоянными перебеганиями из одного литературного лагеря в другой, нередко прямо противоположный, Евстафьев транзитом через Петрозаводск - давно возвратился на свою малую родину, в деревню Ячменевка, что под славным городом К.

Гордин остановился в раздумьях. Он приехал в город П. в пятницу. Сегодня была, следовательно, суббота. Все присутствия были очевидно закрыты. Друзей у него в городе юности практически не осталось. Виктор Водченко и Вася Пиков - явно не в счет. Знакомых, конечно, хватало, но всех перед появлением на пороге надо было извещать предварительно, лучше всего позвонив по телефону. А не все телефоны он сейчас знал и не все были под рукой. Неплохо было бы повидаться с Петром Коврижниковым, главным редактором частного издательства и бывшим мужем Ирины Малофейкиной, которой он когда-то вполне платонически симпатизировал, чтобы перекинуться словом, закинуть удочку может быть, удалось бы договориться о каком-то переиздании его переводов Агаты Кристи (она по-прежнему хорошо раскупается на российском рынке) или возможном составительстве, впрочем, нет, вряд ли Петя настолько влиятелен, там руль держит золотозубый татарин, Петя просто фикция, технический исполнитель. Вдобавок, он же почти спился, с ним можно только пить, но Гордин, как вы знаете, был небольшим любителем алкоголя, разве только на халяву, а халявы много не бывает. Даже в России. Даже в городе П.

Купив в ближайшей палатке по килограмму яблок, апельсинов и бананов, Владимир Михайлович удовлетворенно сел на трамвай и поехал обратно, к родителям под крыло. Он думал в дороге о своем новом герое Евгении Витковском: каково же тому жилось в Берлине конца девятнадцатого века? Наверное, неплохо, кому же с деньгами плохо живется. Но вот его страсть, его безумная любовь к Тане Паниной не совсем была Гордину понятна. Лично он никогда не любил до озверения, разве что Марианну Петровну? Попробовала бы она с ним развестись лет так двадцать пять назад, он бы ей устроил варфоломеевскую ночку, он бы ей показал, где раки зимуют и кузькину мать...

Так вот, Евгений Витковский, поделился бы с Гординым опытом, каково совершенствовать мастерство хирурга, неся тяжеленный нравственный крест? И что его сделало "аскетом": собственная воля, неосознанная (или наоборот осознанная) жажда искупления или интуитивные поиски своей особой стези? Был он, Евгений, красавец, после перенесенных испытаний шевелюру имел все-таки густую, только тронутую благородной ранней сединой, но зачем он носил загнутые колечком усики по тогдашней моде, он-то, человек особой стати? И потом, странно, что многие очевидцы, отмечая властное лицо и характерный нос с горбинкой, заметно выделяющийся среди европейских скул, ничего не говорили про его глаза, которые, если хорошо присмотреться, были разные: левый - серо-голубого цвета, а правый - карий с зеленым фрагментом на радужке...

4

После обеда Гордин отказался от дневного морфея, предложенного радушными родителями. "Успею ещё на том свете выспаться", - мрачно пошутил он и опять отправился в путешествие по земле обетованной. Вечный скиталец, он только недавно решил, что слово это этимологически происходит от "скиталы" - шифровки, писавшейся на ремне, обернутом вокруг палки автора письма. Чтобы прочесть написанное, требовалось навернуть ремень на точно такой же посох. Скитала использовалась спартанскими властями для пересылки тайных сообщений полководцам. Так что с настоящими скитальцами ухо надо держать востро!

Владимир Михайлович вошел в центральный книжный магазин, располагавшийся рядом с ЦУМом. Занимавший весь первый этаж длинного четырехэтажного дома, он раньше казался и выше, и наряднее. Может быть, восприятию сейчас мешала грязно-зеленая краска, которой выпачкали (отнюдь не выкрасили) дом; должно быть, когда привыкнешь взглядом, то раздражение сникает, все милее и параднее постоянному жильцу, ведь уже не замечаешь ни выщербин, ни недостатков, которые всегда видны свежему ревнивому глазу.

Одним словом, с испорченным уже настроением Гордин вошел в магазин. Внутри были те же приметы нового времени, что и в столице, и, видимо, по всей стране... Вместо книг на полках стояли видеокассеты, аудиокассеты, пачки стирального порошка, детские игрушки, словом, книжный магазин напоминал лавку сельхозкооперации застойных времен, только с переизбытком забитую всевозможными товарами.

Отыскалось и два чисто книжных прилавка, где мирно соседствовали детские издания, фантастика, детективы и справочные пособия. Здесь-то и узнал Гордин, что иных давешних продавцов уж нет, а те - далече. Оказывается, давно умерла Стелла, величественная полная брюнетка царившая за прилавком в годы его провинциальной юности. Она была на три-четыре года постарше (в юности это значительный разрыв, особенно, если старше женщина), на неё многие засматривались, но Владимир Михайлович свято блюл ряд важных заповедей, главной из которых считал таковую: не люби - где живешь, а где любишь - не живи, старался он не нарушать сексуальное табу и относительно мест работы и книжных магазинов, приравниваемых по важности для него, а то и превосходящих работу. Но в этот раз он был сражен наповал: в отделе стояло белокурое совершенство, причем правая часть лица была закрыта волнистой прядью и левый голубовато-серый глаз смотрел куда-то поверх голов загадочно и эфемерно. Одето совершенство было в легкие светлые шифоновые брюки, мягкими и одновременно упругими волнами теряющимися за прилавком (так прячет хвост русалка) и такой же волнующийся и волнительный пиджачок.

"Пропал казак", - почему-то озорно и весело подумал Владимир Михайлович, брошенный год назад любимой супругой и с той поры не смотревший на лучшую половину человечества без внутренней дрожи и испуга, он попробовал подступиться к совершенству с каким-то книжным вопросом, но услышан не был, наконец, он все-таки понял, что спрашивал таким тихим от волнения голосом, что услышать его мог только глухонемой, в совершенстве читающий по губам собеседника.

Гордин не стал усугублять свое и так незавидное положение и, ничего не купив, ретировался на улицу. Оставшиеся до закрытия книжного магазина полтора-два часа он провел в соседнем ЦУМе, пересмотрев дважды, а то и трижды все отделы, все прилавки, все витрины на четырех этажах, приобретя в качестве сувениров селенитовые яйца кунгурской камнерезной фабрики и пару каменных же подсвечников.

Белокурое совершенство вышло точно в 19 часов, правая волнистая прядь по-прежнему закрывала пол-лица. Владимир Михайлович сначала пристроился в кильватере, потом догнал девушку и зашагал рядом.

- Извините, скажите, пожалуйста, вы не бываете в Москве около памятника Пушкину, - начал он отработанную тираду, чтобы навести мосты. Совершенство молчало, чуть повернув к нему голову и радостно светясь левым глазом.

- Девушка, дайте мне интервью, я - из столичной газеты "Макулатура и жизнь", специально приехал узнать ваше мнение о будущем нашей книготорговли, - продолжил Гордин чуть более уверенно. "Зацепило, - подумал он. - Клюнуло. Надо подсекать". (В детстве Вова был неплохим рыболовом, хотя последние тридцать-тридцать пять лет рыбачил только на бумажную удочку).

- Меня зовут Владимир, а вас как? - разыгрывал как по нотам свою сольную партию соблазнителя Владимир Михайлович.

- Света, - ответило совершенство неожиданно низким грудным голосом и стала по-прежнему сосредоточенно смотреть перед собой.

- Света, а вы любите поэзию? - гнул свое Гордин.

- Терпеть не могу. Я вообще читать не умею, - со смешком отрубила Света.

- Жаль, а я написал много-много книг, между прочим, о любви, прихвастнул Владимир Михайлович, издавший, если вы помните, всего одну стихотворную брошюру именно в городе П.

- То-то вы пешком ходите, а не на машине, - не совсем логично констатировала Света.

- А вы куда? Домой? А где вы живете? - продолжал наступление Гордин. Может вам подвезти?

- Мне два квартала пешком, - удостоила его оценивающим взглядом спутница.

- Можно я вас провожу? - настаивал Владимир Михайлович.

- Что ж, если не боитесь осложнений, пожалуйста, - уже откровенно насмешливо посмотрела на него Светлана.

- А чего мне бояться?

- У меня поклонники очень сердитые и спортсмены, между прочим, добавилась издевательская нотка в голосе совершенства.

- И я совсем недавно спортом занималась.

- Что-то не верится. Если только шашками.

Тут спутница попала не бровь, а в глаз. Гордин действительно был чемпионом института по поддавкам в незабываемые годы учебы. Так сладкая парочка, препираясь и подтрунивая друг над другом, подошли к кварталу, где начинались владения медицинского института, хорошо знакомые Гордину по восьми годам занятий в данном учебном заведении: сначала шесть лет студентом лечфака, потом два года ординатором, с двухлетним перерывом между годами ординатуры, потраченными на службу в Советской Армии.

Оказалось, что Света живет прямо напротив главного корпуса института, который, правда, уже перестал быть главным, в небольшом коттеджике, сохранившемся с незапамятных пор и стоявшем здесь задолго до учебы не только Гордина, но может быть, ещё и его матери, также окончившей местный мединститут.

- Ну вот я и пришла, - стала откланиваться Света.

- А телефон у вас есть?

- Конечно. Сумеете запомнить: 32-42-37.

- Уже запомнил, но все-таки запишу, я же писатель все-таки, - сказал Гордин и быстренько нацарапал номерок на бумажке, спрятав её поглубже в нагрудный карман пиджака.

Интересно, что же думал о случайной любви многомудрый и не менее энергичный Евгений Витковский? Вернувшись в родительский дом, Владимир Михайлович после обильного ужина опять со спиртным растекшийся на приютившем его просторном диване терзал так и эдак переплетенную в веселенький сине-зеленый с оранжевыми цветочками ситчик рукопись "Трех могил", выискивая столь насущные и высказываемые нечасто мысли.

5

Владимир Михайлович любил почитать Кальдерона на ночь. "Жизнь есть сон", - повторял он улыбчиво за испанским автором, а следовательно, "сон есть жизнь".

Сны у Владимира Михайловича были цветные, панорамные и даже стереоскопические, причем он всегда участвовал в сновидении в качестве главного героя. В раннем детстве ему снилось, что он летает, впрочем, и сегодня иногда этот юношеский дар возвращался к нему; любопытно, что в своих подростковых снах он часто разрастался в великана, человека прямо-таки космической величины, когда ноги его упирались в один континент, а голова почивала на другом, так что икры порой касались океанской волны, провисая между островками суши. И с каждым годом, даже с каждым днем сюжеты снов становились все более разветвленными, интрига все запутаннее, а сам Владимир Михайлович представал то Чингиз-ханом, то - Наполеоном, а то и вовсе - Франциском Ассизским.

Когда на очередном дне рождения он попытался посоветоваться со своим однокурсником Алешей Аховым, ставшем с годами видным психиатром, доктором наук и фээсбэшным полковником, руководителем секретной лаборатории по выработке радиоуправления людьми, тот успокоил его, мол, это не шизофрения и не маниакально-депрессивный психоз, а просто рудиментарная форма атараксии (воспоминания, основанного на переселении душ).

Когда он ощутил себя Тимуром, он проснулся ещё затемно. Судя по тому, что горели факелы и стража исправно несла службу, одновременно приглядывая за светильниками. Полог юрты был спущен, закрывая вход наглухо. Каждый раз, просыпаясь, он словно заново рождался, глядя на мир удивленными глазами, в которых окружающие читали власть и всезнание.

Он приподнялся на локтях. Начальник стражи, заслышав движение, приблизился к ложу повелителя и, не доходя пяти метров до него упал на оба колена, опустив голову, показывая тем самым, что он не достоин лицезреть владыку и смиренно ждет приказания.

Он лениво и властно махнул правой рукой. Внезапно что-то хрустнуло в локтевом суставе, руку пронзила сильная боль. Воздух перед глазами стал слоистым, как над сильным костром и совсем другой сюжет стал разворачиваться перед взором изумленного владыки, заставляя его испытывать неожиданные ощущения, для которых каким-то чудом находились слова...

Самолет из Турции опаздывал.

Владимир Михайлович, к счастью, успел принять душ, влезть в старый махровый эстонский халат, прилечь в таком виде на старый, ободранный кошками диван в гостиной, включить телевизор и два-три часа ещё покемарить, изредка просыпаясь и вздрагивая, переключаясь в короткий проблеск сознания с одной телепрограммы на другую при помощи электронного ручного пульта и опять ныряя в густой туман сонного небытия, чтобы снова, вздрагивая и просыпаясь, перепрыгивать со следующей телепрограммы на новую, думая между тем: вылетела жена с дочерью или ещё пребывают они на Эгейском побережье малоазийского полуострова, также нервничая и устав от аэропортовской толчеи и бесконечного ожидания.

Теща его, давно закончив приготовление праздничного ужина, сидела на боковой спинке все того же ободранного кошками дивана, как большая нахохлившаяся птица и молча клевала взглядом светящийся экран, не решаясь спорить с властолюбивым, как Чингиз-хан, зятем в выборе сюжета, озабоченная той же самой неотвязной думой: вылетели из далекой юной страны её горячо любимая дочь с ещё более любимой внучкой или ещё мыкаются, болезные, в тесноте и духоте турецкого аэропорта. Ее безусловно раздражал зять, пятидесятилетний увалень, разлегшийся под одеялом на диване и по-детски бездумно и несерьезно играющий переключателем программ вместо того, чтобы остановиться на приличном кинофильме или уже уснуть до прибытия опаздывающей родни по-настоящему и дать ей, старухе, возможность также незаметно отдохнуть.

Не звонил почему-то Андрей, муж внучки Златы, терпеливо ожидающий свою жену и тещу в Шереметьево и для этого арендовавший ещё с вечера служебную машину с шофером, чтобы не связываться со случайными лихачами и обдиралами. Андрей, по мнению Ядвиги Казимировны, был весьма дельным молодым человеком, сумевшим в последние годы сильно продвинуться по службе, не то, что муж её единственной дочери, якобы переводчик, а на самом деле спиногрыз и захребетник, большой знаток и потребитель импортного пива и разных соленых орешков в качестве пивной закуски, третий год толком не работавший и живущий за счет жены и отчасти за счет поступлений сдаваемой ею, одинокой усталой старухой, большой трехкомнатной квартиры на площади Восстания, заставляя между тем её ютиться в жуткой кладовке, заставленной почти сплошь ящиками с книгами и старыми рукописями, мало того, что она уже как-то жила в кладовке на заре семейной жизни дочери, устроив себе вынужденное лежбище на деревянной спинке отжившего свое дивана, положенной прямо на перевернутые горлышком вниз трехлитровые банки из-под соков и солений в далеком северном городе, куда её сослали за взрыв железной дороги, до сих пор не построенной внуками её палачей.

Звонка по-прежнему не было, и в дряхлую голову тещи лезли мысли одна другой несуразнее, а большой грузный усатый человек под одеялом, хозяйски похрапывающий на диване в гостиной, явная ошибка природы, ещё и умудрялся, как ребенок, играть телепереключателем, мешая ей сосредоточиться на одном каком-нибудь дельном сюжете. "Санта-Барбара" "Троиканка" или "Алундра" были её настоящей и требовательной жизнью, она знала наперечет имена, привычки и взаимоотношения героев этих увлекательных фильмов, почему-то обзываемых псевдоумными и якобы интеллигентными людьми навроде её самовлюбленного зятя "мыльными операми", хотя там никто не пел арий и тем более не взбивал мыльную пену, а наоборот все было как в жизни и даже лучше, потому что не было того безобразия, которое надоело вокруг, а если подобное и случалось, что сразу же разрешалось полнейшим благополучием телегероев.

Внезапно в дверном замке послышался скрежет заблудившегося ключа, не узнающего после двухнедельного отсутствия любимейшую точку приложения своих способностей и усилий хозяйки, домашние животные (два пса и три кошки) встрепенулись и выстроились в дверном проеме для встречи гостей, а в прихожую разом ввалились долгожданные путешественники, сопровождаемые Андреем и увешанные сумками, сумочками и пакетами, как новогодняя елка шарами, игрушками и тому подобной мишурой.

Увалень в халате, видимо не совсем протрезвевший от выпитого пива, по-пингвиньи выбрался из-под одеяла и доковылял до чемоданов и сумок, удивив старуху ещё раз тем, что схватив какой-то цветной пакет, немедленно убежал с ним в глубину гостиной, даже не поздоровавшись с прибывшими.

Общая встреча была краткой, внучка с зятем отбыли на той же машине к себе домой, обещая позвонить по прибытии, а Марианна Петровна, её ненаглядное солнышко, заключила в объятия сперва своего ненаглядного байбака, а потом совершенно сухо поцеловала в щеку свою мать и домоправительницу.