— Давай, брат, — сказал мальчик. — Садись, конь отдохнул. Мы можем ехать.
Царские конюшни из оштукатуренного кирпича с каменными пилястрами были выстроены широким четырехугольником. Они были наполовину пусты — царь устроил маневры, что делал всякий раз, когда на него снисходило новое тактическое озарение.
По пути в караульную Александр остановился посмотреть на кобылу, которая только что ожеребилась. Как он и надеялся, поблизости не было никого, кто мог бы отправить его прочь со словами, что лошади в такое время крайне опасны. Он прокрался к кобыле, задобрил ее и погладил жеребенка; теплые ноздри лошади ерошили ему волосы. Вскоре она слегка подтолкнула его, давая понять, что все, этого довольно, и Александр оставил их в покое.
На утоптанный двор, источавший запахи конской мочи, соломы, кожи, воска и жидкой мази, только что завели трех странных лошадей. Их чистили чужеземные конюхи в штанах. Недоуздки, которые приводил в порядок раб из конюшен, были причудливо разукрашены: блестящие золотые пластины, увенчивающие их красные камни овальной формы, крылатые быки, вычеканенные на удилах. Лошади были прекрасные: высокие, мощного сложения, не заезженные. Вскоре привели и еще лошадей.
Дворцовый распорядитель, несший в этот день дежурство, заметил смотрителю конюшен, что варварам долго придется дожидаться возвращения царя.
— У фаланги Бриса, — заметил мальчик, — полно хлопот с сарисами. Пока они научатся с ними управляться, пройдет немало времени. — Сам он пока что был в силах приподнять только один конец этого гигантского копья. — Откуда эти лошади?
— Они проделали путь из Персии. Послы великого царя, за Артабазом и Менаписом.
Эти сатрапы бежали в Македонию после неудавшегося мятежа. Царь Филипп счел их полезными, мальчик — достойными интереса.
— Но они гости и друзья, — возразил он. — Отец не позволит великому царю забрать их, чтобы убить. Скажи этим людям, чтобы они не ждали.
— Нет, это помилование, как я понимаю. В любом случае, послов принимают, с чем бы они ни явились. Так положено.
— Отец не вернется прежде полудня. Думаю, позднее, из-за пеших гетайров. Они все еще не могут быстро построиться. Позвать Менаписа и Артабаза?
— Нет, нет, сначала послы должны получить аудиенцию. Покажем этим варварам, что мы знаем толк в приличиях. Аттос, поставь этих лошадей в отдельную конюшню; чужеземцы всегда заносят какую-нибудь болезнь.
Ребенок внимательно осмотрел лошадей и их сбрую, потом постоял в раздумье. Затем вымыл ноги у акведука, оглядел свой хитон, зашел к себе и переоделся в чистый. Он часто слушал рассказы сатрапов, когда тех расспрашивали о великолепии Персеполиса: тронном зале с золотыми деревьями и виноградом, лестнице, по которой могла подняться целая кавалькада, необычных обрядах гостеприимства. Персы, это было очевидно, любили церемонии. Превозмогая боль, он расчесал волосы, насколько мог без посторонней помощи.
В расписанном Зевксисом зале Персея, одном из парадных залов, где принимались почетные гости, управляющий двором присматривал за двумя рабами-фракийцами с синей татуировкой, расставлявшими маленькие столики с пирожными и вином. Послы сидели на почетных местах. На стене над ними Персей избавлял Андромеду от морского дракона. Персей был одним из предков, и говорили, что Персию основал тоже он. Казалось, что его потомки сильно переменились. Герой был обнажен, в одних лишь крылатых сандалиях; послы носили полное мидийское облачение, от которого изгнанники отвыкли за время своего пребывания у Филиппа. Каждая пядь тела у этих людей, кроме разве что рук и лиц, была прикрыта одеждой, и каждая пядь одежды — разукрашена. Круглые черные шляпы послов были прошиты блестками, даже их бороды, завитые маленькими круглыми колечками, словно панцири улиток, тоже казались вышитыми. К отделанным бахромой туникам были пришиты рукава, ноги обтягивали штаны — пресловутое отличие варваров.
Поставили три кресла, но сидели только двое бородатых мужчин. Сопровождающий их юноша стоял за креслом старшего посла. У него были длинные шелковистые иссиня-черные волосы, кожа цвета слоновой кости, лицо одновременно надменное и нежное и темные, сияющие глаза. Старшие спутники были заняты беседой, и он, первым заметив стоявшего в дверях мальчика, одарил того чарующей улыбкой.
— Да будет ваша жизнь долгой, — сказал мальчик, входя. — Я Александр, сын Филиппа.
Бородатые головы обернулись. Через мгновение послы встали и призвали на сына царя сияние солнца. Не потерявший самообладания управляющий назвал их имена.
— Пожалуйста, садитесь. Подкрепитесь, вы, должно быть, устали после долгой дороги.
Он часто слышал эту фразу. Послы не шевелились, и Александр понял, что они ждут, пока он сядет первым. Никогда еще ему не оказывали такого почета. Он вскарабкался в кресло, предназначенное для царя. Подошвы его сандалий не доставали до пола, и управляющий подал рабу знак принести скамеечку для ног.
— Я пришел развлечь вас беседой, потому что моего отца нет дома, он делает смотр войскам. Мы ожидаем, что он вернется после полудня. Все зависит от пеших гетайров, — правильно ли они выполнят построение. Сегодня у них должно получиться лучше, они работают с большим усердием.
Послы, выбранные среди прочих за их беглый греческий, наклонились вперед. Оба не вполне освоились с непривычным македонским диалектом, его дорическими гласными и резкими согласными, но ребенок говорил очень отчетливо.
— Это ваш сын? — спросил он.
Старший посол сдержанно ответил, что это сын друга, и представил его. Юноша с глубоким поклоном снова отказался сесть, но улыбнулся. На мгновение их сияющие глаза встретились. Послы обменялись восхищенными взглядами. Все было очаровательно: прелестный сероглазый принц, маленькое царство, провинциальная наивность. Царь сам муштрует войска! Это все равно, как если бы ребенок похвастал тем, что царь сам готовит себе обед.
— Вы не едите пирожные. Я возьму одно.
Он откусил немножко: ему не хотелось разговаривать с набитым ртом. Его познания в этикете не простирались до умения вести легкую беседу за едой, поэтому он прямо перешел к делу.
— Менапис и Артабаз будут рады помилованию. Они часто говорят о родине. Я не думаю, что они взбунтуются снова. Можете сказать это царю Оху.
Несмотря на неуклюжие выражения, старший посол понял большую часть тирады. Он улыбнулся в черные усы и заверил, что не преминет это сделать.
— А что с полководцем Мемноном? Он тоже прощен? Мы думаем, что его можно было бы простить, после того как его брат Ментор выиграл войну в Египте.
Посол на мгновение сощурил глаза.
— Ментор Родосский, — сказал он через некоторое время, — всегда был ценным наемником, и, без сомнения, великий царь милосерден.
— Мемнон женат на сестре Артабаза. Вы знаете, сколько у них сейчас детей? Двадцать один! Все живы! У них много близнецов. Одиннадцать мальчиков и десять девочек. У меня только одна сестра. Но, думаю, этого достаточно.
Оба посла поклонились. Они знали о домашних неурядицах царя.
— Мемнон говорит по-македонски. Он рассказывал мне, как проиграл сражение.
— Мой принц, — улыбнулся старший посол, — вам следует изучать войны по рассказам победителей.
Александр задумчиво посмотрел на него. Его отец всегда брал на себя труд разбираться в ошибках побежденных. Мемнон надул одного его друга на покупке лошади, он не моргнув глазом рассказывал, как проиграл сражение, но он чувствовал, с кем можно говорить об этом, а с кем нельзя. Если б этот юноша спросил его, он, наверное, ответил бы по-другому.
Управляющий отослал рабов, но сам задержался в зале, чтобы вовремя прийти на помощь, если это понадобится. Пока такой необходимости не было. Мальчик слегка куснул пирожное, перебирая в уме наиболее важные вопросы: на все не хватило бы времени.
— Сколько человек в армии великого царя?
Оба посла поняли вопрос правильно, оба улыбнулись. Правда принесет только пользу. Мальчик, без сомнения, запомнит большую часть сказанного.
— Без счета, — сказал старший. — Как песчинок на морском берегу или звезд на безлунном небе. — И он стал описывать мидийских и персидских лучников, конные войска Нисибиса на рослых лошадях, воинов из дальних краев империи — киликийцев и гирканцев; ассирийцев в плетеных бронзовых шлемах и с булавами в железных шипах; парфян с луками и кривыми саблями; эфиопов, одетых в леопардовые и львиные шкуры, перед боем раскрашивающих лица красным и белым, а к стрелам своим привязывающих камни; арабов, ездящих на верблюдах, бактрийцев, — и так далее, до самой Индии. Александр слушал, как всякий ребенок, с округлившимися от восторга глазами. Он упивался рассказом о чудесах, пока тот не был закончен.
— И все они должны сражаться, когда великий царь посылает за ними?
— Все до последнего, под страхом смерти.
— Как много времени нужно им, чтобы собраться?
Последовала внезапная пауза. Прошло столетие с похода Ксеркса, послы сами не знали ответа. Наконец они сказали, что царь властвует над обширными странами и людьми многих наречий. Говорят, что от Индии до побережья год пути. Но войска стоят везде, где только могут понадобиться.
— Выпейте еще немного вина. Есть ли дорога, ведущая прямо в Индию?
Потребовалось время, чтобы ответить и на это. В дверях теснились слуги. Новость быстро распространялась.
— Каков царь Ох в бою? Он храбр?
— Как лев, — ответили послы в один голос.
— Каким крылом конницы он командует?
Ответы послов стали уклончивыми. Мальчик набил рот остатками пирожного. Зная, что с гостями нельзя быть грубым, он переменил тему.
— Если солдаты приходят из Аравии, Индии и Гиркании, не зная персидского, как он говорит с ними?
— Говорит с ними? Царь? — Это было так трогательно: маленький стратег снова стал ребенком. — Ну, сатрапы провинций выбирают военачальников, которые могут говорить на их языках.
Александр слегка покачал головой и поднял брови:
— Солдаты любят, чтобы с ними говорили перед сражением. Им нравится, когда знаешь их имена.
— Я уверен, — вкрадчиво сказал второй посол, — им нравится, когда вы знаете их. Великий царь, — добавил он, — разговаривает только со своими друзьями.
— С друзьями мой отец разговаривает за ужином.
Послы что-то пробормотали, не отваживаясь глядеть друг на друга. Варварство македонского двора было широко известно. Говорили, что царские симпозионы больше похожи на оргии горных разбойников, делящих награбленное добро, чем на званые пиры владыки страны. Милетский грек, клявшийся, что присутствовал на таком пиру, рассказывал, что царь Филипп, нимало не смущаясь, спустился со своего ложа, чтобы возглавить цепочку танцующих. Однажды, когда гости, повздорив, кричали на весь зал, он бросил гранат в голову своего военачальника. Грек, обладая бесстыдством этой нации лжецов, дошел до того, что заявил, будто военачальник ответил ломтем хлеба и не только остался в живых, но и не потерял своего поста. Если верить в это хотя бы наполовину, чем меньше будет сказано самими послами, тем лучше.
Александр, со своей стороны, боролся с дилеммой. Историю, которую он счел выдумкой и хотел проверить, ему рассказал Менапис. Изгнанник, должно быть, хотел посмеяться над Великим царем. Если упомянуть имя Менаписа, эти люди донесут на него, и бедняга будет распят по возвращении домой. Грешно предавать гостя и друга.
— Один мальчик сказал мне, — выкрутился Александр, — что, приветствуя Великого царя, люди должны простираться ниц. Но я сказал ему, что он глуп.
— Изгнанники могли бы объяснить вам, царевич, всю мудрость этого обычая. Наш владыка повелевает не только многими народами, но и многими царями. Хотя мы и называем их сатрапами, некоторые из них царской крови, и предки их правили от своего имени, пока их страны не были присоединены к империи. Великий царь должен возвышаться над другими царями так же, как те — над своими подданными. Склоняясь перед ним, подвластные цари должны чувствовать не больше стыда, чем перед богами. Если бы он не казался ровней божествам, его власть вскоре бы ослабла.
Мальчик выслушал и понял.
— Что ж, здесь у нас перед богами не ползают по земле, — ответил он вежливо. — Так что вам нет нужды делать это перед моим отцом. Он не привык к этому, ему это безразлично.
Послы с трудом сохранили серьезность. Мысль о том, чтобы пасть ниц перед этим варварским вождем, предок которого был подданным Ксеркса (и к тому же изменником), была слишком смехотворна, чтобы оскорбить их.
Управляющий, видя, что беседа идет к завершению, вышел вперед, поклонился ребенку — который, по его мнению, вполне этого заслуживал — и сообщил о неотложном деле, ждущем сына царя за пределами зала Персея. Соскользнув с трона, Александр попрощался с послами, правильно назвав каждого по имени.
— Сожалею, что не смогу вернуться. Мне нужно ехать. Некоторые из пеших гетайров — мои друзья. Сариса — отличное оружие для сплошного фронта, так говорит мой отец; задача в том, чтобы сделать ее подвижной. Поэтому он и проводит учения. Надеюсь, вам не придется долго ждать. Пожалуйста, спрашивайте все, что нужно.
Уже за порогом, обернувшись, он увидел устремленные на него прекрасные глаза юноши и приостановился, взмахнув на прощанье рукой. Послы, возбужденно переговаривавшиеся на персидском, были слишком поглощены беседой, чтобы увидеть этот молчаливый обмен улыбками.
Этим же днем, позднее, Александр возился со своим псом в дворцовом саду, среди резных урн с Эфеса — редкие цветы, посаженные в них, умерли бы в суровые македонские зимы, если бы их не заносили внутрь. От расписанной стои наверху к нему спускался отец.
Мальчик подозвал собаку, бегавшую с поноской. Они ожидали бок о бок, настороженные и подобравшиеся, пес навострил уши. Филипп сел на мраморную скамью и поманил Александра, поворачиваясь к нему зрячим глазом. Слепой уже зажил, на месте раны осталось только белое пятно на радужной оболочке. Этому изуродованному стрелой глазу царь был обязан жизнью.
— Иди, иди сюда, — сказал он, ухмыляясь и обнажая крепкие белые зубы со щербиной. — Расскажи-ка мне, что они тебе наговорили. Я слышал, ты задал им пару трудных вопросов. Что они ответили? Сколько войска будет у Оха в случае нужды?
Он говорил на македонском, хотя обычно разговаривал с сыном по-гречески, для пользы его образования. Не скованный чужим языком, мальчик увлеченно излагал речи послов: о десяти тысячах Бессмертных, о лучниках, копьеносцах и воинах, вооруженных топорами; он сообщил также, что лошади под всадниками могут понести, испугавшись запаха верблюдов, что цари в Индии ездят верхом на черных безволосых зверях, таких огромных, что на их спины можно водрузить башни. Здесь он искоса взглянул на отца, не желая показаться легковерным. Филипп кивнул:
— Да, слоны. Люди, чьи слова достойны, в чем я убедился, доверия, ручались мне, что такие звери существуют. Продолжай, все это весьма полезно.
— Они утверждали, что люди, приветствующие Великого царя, должны ложиться на землю лицом вниз. Я сказал им, что ты этого не требуешь. Я боялся, что их осмеют.
Филипп запрокинул голову и, хлопая себя по коленям, разразился утробным хохотом.
— Они этого не сделали? — спросил мальчик.
— Нет, ведь у них было твое позволение. Всегда делай из нужды добродетель, и тебе же будут благодарны. Ну, им повезло: они отделались от тебя удачнее, чем послы Ксеркса от твоего тезки, во дворце Эгии. — Он сел поудобнее. Мальчик беспокойно ерзал, мешая собаке, уткнувшейся носом в его лодыжку. — Когда Ксеркс навел мост через Геллеспонт и обрушился со своими полчищами на Грецию, он начал с того, что разослал своих послов во все стороны, требуя у племен землю и воду. Горсть земли за страну, фляга воды за реку; это был знак капитуляции. Наша страна находилась как раз на его пути на юг; мы неминуемо оказались бы у него за спиной, и он хотел быть уверенным в нашей покорности. Он послал семерых послов. Это было в те времена, когда царем был первый Аминта.
Александру хотелось спросить, не этот ли Аминта был его прадедом, но он не осмелился. Не следовало задавать вопросы о предках, если только те не были богами и героями. Пердикка, старший брат его отца, погиб в сражении, оставив маленького сына. Но македонцы нуждались в сильной власти царя, который смог бы избавиться от иллирийцев и править страной; они умолили Филиппа стать царем. Всякий раз, когда речь заходила о событиях более давних, Александру неизменно говорили, что он все узнает, когда станет старше.
— В те дни здесь, в Пелле, не было дворца, только крепость в горах, в Эгии. Мы держались там зубами и ногтями. Западные вожди, Орестиды и Линкестиды, считали себя царями; иллирийцы, пеоны, фракийцы каждый месяц переходили границу, чтобы захватить рабов и угнать скот. Но все они были детьми по сравнению с персами. Аминта, насколько я знаю, не подготовил никаких укреплений. Ко времени, когда прибыли послы, Пеония, которую можно было привлечь в союзники, была опустошена. В итоге он уступил и дал обеты верности, ради блага своей страны. Ты знаешь, кто такой сатрап?
Пес выпрямился и свирепо огляделся. Мальчик погладил его, понуждая лечь.
— Сына Аминты звали Александром. Ему, должно быть, было лет четырнадцать-пятнадцать, и у него уже были свои телохранители. Он был в Эгии, когда Аминта устроил там пир в честь послов.
— Он тогда уже убил своего вепря?
— Откуда мне знать? Его отец давал парадный обед, и он там присутствовал.
Мальчик знал Эгию почти так же хорошо, как Пеллу. Там находились старые гробницы богов, рядом с которыми пеоны — обитатели Пеонии, области в Северной Македонии, справляли все большие празднества; в Эгии же были возведены и царские усыпальницы предков, могильные курганы, вокруг которых вырубали деревья. Закрытые массивными дверями из кованой бронзы и мрамора, входы в них напоминали пещеры. Существовало поверье, что род прервется, если царь Македонии будет похоронен вдали от Эгии. Когда лето выдавалось жарким, царская семья покидала Пеллу и поднималась туда в поисках прохлады. Ручьи, протекавшие через заросшие папоротником горные долины, никогда не пересыхали. Храня холод снегов, лежащих наверху, они стекали с обрыва и неслись мимо домов, по двору крепости, — до тех пор, пока не сливались в единый поток, который отвесно обрушивался вниз мощным водопадом, скрывающим, наподобие занавеса, священную пещеру. Крепость была старая, хорошо укрепленная, с толстыми стенами, совсем не похожая на изящный дворец с колоннами. В огромном зале был сложен круглый очаг, а в крыше проделано отверстие, через которое уходил дым. Когда мужчины шумели на пирах, звук эхом отдавался от стен. Александр представил, как персы, с завитыми бородами и в блестящих шляпах, осторожно пробираются по грубому полу.
— Все завершилось попойкой. Может, персы привыкли к менее крепкому вину, может, они возомнили себя всевластными владыками, любая прихоть которых будет раболепно исполнена. Один из них спросил, где благородные женщины, заявив, что в Персии их присутствие на пирах введено в обычай.
— Жены персов остаются на симпосии?
— Это было бесстыдной ложью, которой они даже не думали кого-либо обмануть. Женщины персов содержатся еще строже, чем наши.
— Наши мужчины взялись за оружие?
— Нет, Аминта послал за женщинами. Женщины из Пеонии уже побывали рабынями в Азии, потому что их мужчины не подчинились Ксерксу. Справедливости ради должен сказать, что Аминте сопутствовала бы не большая удача, чем им. У него не было армии, — в нашем понимании. На что он мог рассчитывать — на гетайров из собственных поместий да на разноплеменный сброд, который подвластные вожди если и присылали, то по своему усмотрению, а могли не прислать вовсе, если им вздумалось. Ему не удалось захватить Пангейские золотые рудники, это сделал я. Золото, мой мальчик, золото — мать армий. Я плачу моим солдатам круглый год — есть война, нет войны, — и они сражаются
Мальчик задумчиво кивнул. Бородатые послы были вынужденно вежливы, но сопровождавший их юноша не притворялся.
— И женщины на самом деле пришли?
— Они пришли, оскорбленные, как ты догадываешься, не соблаговолив даже убрать волосы и надеть ожерелья. Они полагали, что покажутся на минуту и тут же удалятся.
Мальчик представил, как его мать восприняла бы подобное приглашение. Он сильно сомневался в том, что она показалась бы персам, даже ради того, чтобы избавить свой народ от рабства. Если она все же пошла бы на это, то причесалась бы и надела все свои драгоценности.
— Когда они узнали, что должны остаться, — продолжал Филипп, — то разместились, как положено порядочным женщинам, на дальних скамьях у стены.
— Там, где сидят мальчики-слуги?
— Да, там. Старик, которому показал это место его дед, показал его мне. Мальчики встали. А женщины опустили покрывала и сидели молча. Послы рассыпались в похвалах, понуждая их поднять покрывала, а своим собственным женщинам, сделавшим подобное в присутствии посторонних, поотрезали бы носы, да что там, много хуже, поверь мне.
Юный Александр увидел, как унизили его мать, сестер и остальных женщин царской семьи. Он был взбешен и упрекал отца. Но если персы и слышали эти упреки, то не придали им значения. Кто заботится о лающем щенке, если собака лежит спокойно? Один из них сказал царю: «Мой македонский друг, лучше бы эти госпожи не приходили вовсе, чем служить сущим мучением для наших глаз. Прошу тебя, уважь наш обычай: наши женщины разговаривают с гостями. Вспомни, ты послал нашему царю землю и воду».
Это было уже неприкрытой угрозой, как если бы он показал острие меча. Можно догадаться, какое повисло молчание. Потом царь подошел к женщинам и подвел их к персам, чтобы они сели с краю застольных лож, на которых те возлежали, как делают это флейтистки и танцовщицы в южных городах. Юный сын его видел, как персы дотрагивались до женщин, и друзья с трудом удерживали его. Потом он внезапно успокоился. Он поманил к себе юношей из своей охраны и выбрал семерых, еще безбородых. Украдкой переговорив с ними, он отослал их прочь. Подойдя к отцу, который, надо думать, чувствовал себя весьма скверно, если в нем оставался еще какой-нибудь стыд, он сказал: «Государь, вы устали. Не оставайтесь здесь до конца возлияния, предоставьте гостей мне. Они не испытают недостатка ни в чем, что приличествует им, даю слово».
Что ж, для царя это был выход. Он предостерег сына от необдуманных поступков и, извинившись, удалился. Послы, разумеется, решили, что теперь им ничто не возбраняется. Александр не выказывал гнева. Он поднялся, все время улыбаясь, и обошел ложа послов. «Дорогие гости, — говорил он, — вы оказываете честь нашим матерям и сестрам. Но, торопясь сюда, они собирались в такой спешке, что теперь вряд ли готовы показать свои лица. Позвольте нам отослать их, чтобы они умылись, переменили одежду и надели украшения. Когда они вернутся, вы сможете сказать, что в Македонии с вами обращались так, как вы того заслуживаете».
Мальчик сел прямо, его глаза сверкали. Он догадывался, что замышлял царский сын.
— Перед персами стояло вино, вся ночь была впереди. Они не жаловались. Вскоре в зал вошли семь окутанных покрывалами женщин в роскошных одеждах. Каждая подошла к ложу одного из послов. Даже теперь, когда из-за наглости персы потеряли права гостей и друзей, Александр медлил, выжидая, не одумаются ли они. Когда поведение послов не оставляло уже никаких сомнений, он подал знак. Юноши в женской одежде выхватили кинжалы. Без единого вскрика тела послов скатились на блюда, на фрукты и на разлитое вино.
Поделиться книгой: