— О, отлично! — сказал мальчик. — Так им и надо.

— Где-то в зале, конечно, была и их свита. Двери мгновенно заперли; никто не должен был ускользнуть живым, чтобы принести весть Сардису. Никто так и не смог доказать, что по пути через Фракию послы не попали в устроенную разбойниками засаду. Когда все было кончено, тела зарыли в лесу. Как поведал мне старик, юный Александр сказал: «Вы пришли за землей и водой. Будьте довольны землею».

Отец сделал паузу, наслаждаясь взволнованным ликующим молчанием. Для мальчика, упивавшегося рассказами о мести с тех пор, как он стал понимать человеческую речь, — а ни один старый дом или клан в Македонии не обходился без собственных историй такого рода — это было не хуже театра.

— А когда царь Ксеркс явился, Александр сражался с ним?

Филипп покачал головой:

— К тому времени он сам стал царем; он знал, что не сможет противостоять персам. Вместе со своим войском он был вынужден присоединиться к великой армии Ксеркса, как прочие сатрапы. Но накануне великой битвы у Платей он сам, ночью, выехал из лагеря, чтобы выдать грекам диспозицию персов. Возможно, он спас Элладу.

Лицо мальчика вытянулось. Он нахмурился с отвращением и наконец сказал:

— Да, он был умным. Но я бы лучше дал сражение.

— Неужели? — сказал Филипп, ухмыляясь. — Я бы поступил так же. Будем живы, кто знает? — Он поднялся со скамьи, одергивая белоснежный гиматий с пурпурной каймой. — Во времена моего деда спартанцы, чтобы укрепить свою власть над югом, заключили договор с великим царем. Ценой тот назначил греческие города в Азии, которые тогда еще были свободны. Доныне никто не смыл этого черного позора с Эллады. Невозможно было противостоять Артаксерксу и спартанцам одновременно. И говорю тебе: города не будут освобождены до тех пор, пока греки не объединятся под предводительством одного военачальника. Дионисий Сиракузский мог бы стать таким человеком, но у него было достаточно забот с карфагенянами, а его сын — олух, который потерял все. Но время придет. Ладно, поживем — увидим. — Он кивнул, улыбаясь. — И это огромное безобразное чудище — лучшее, что ты мог подыскать себе среди собак? Я повидаюсь с охотником, он отыщет тебе пса с хорошей кровью.

Прыжком загородив ощетинившуюся собаку, мальчик крикнул:

— Я люблю его! — И в голосе его звучала не нежность, а вызов на смертельный бой.

Раздраженный Филипп сказал:

— Хорошо, хорошо. Нет нужды кричать на меня. Пес твой, кто осмелится повредить ему? Я предлагал подарок.

Последовала пауза. Наконец мальчик натянуто сказал:

— Спасибо, отец. Но я думаю, он будет ревновать и загрызет другую собаку. Он очень сильный.

Пес ткнулся носом ему под мышку. Они стояли бок о бок, единой стеной. Филипп пожал плечами и направился к дому.

Александр и собака принялись бороться, катаясь по земле. Пес сбивал мальчика с ног, сдерживая свою мощь, словно играл с подрастающим щенком. Наконец, сплетясь в клубок, они задремали на солнце. Александру снился зал в Эгии, с разбросанными кубками, блюдами, подушками; персы распростерлись в лужах запекшейся крови, как троянцы на фреске в комнате его матери. У дальней стены, где македонцы избивали остатки свиты, сражался приехавший с послами юноша — последний, кто оставался в живых. Он один отбивался от десятка нападающих. «Остановитесь! — крикнул сын царя. — Не смейте трогать его, он мой друг». Когда пес, зачесавшись, разбудил его, Александр и персидский юноша уезжали вдвоем на лошадях с разукрашенными недоуздками, чтобы осмотреть Персеполь.

Теплый летний день клонился к вечеру. На соленое озеро Пеллы упала тень от выстроенной на острове крепости, в которой хранилась казна и помещались темницы. По всему городу в окнах домов мерцали лампы. Раб из числа домашней челяди вышел с огнем, чтобы зажечь огромные смоляные факелы, которые держали сидящие у подножия дворцовой лестницы каменные львы. На равнине раздавалось мычание скота — стада гнали домой; в горах, обращенных к Пелле своими покрытыми тенью восточными склонами, серую тьму прорезали искры отдаленных сторожевых огней.

Мальчик сидел на крыше дворца, глядя вниз на город, лагуну и крошечные рыбачьи лодки, направляющиеся к причалам. Для него уже наступило время ложиться спать, и он держался подальше от глаз няни. Если сначала он повидает мать, она, может быть, позволит ему остаться. Рабочие, чинившие крышу, ушли по домам, не убрав лестниц; такой случай нельзя было упустить.

Он сидел на черепице пентеликского мрамора, завезенного царем Архелаем; под ним был водосточный желоб, между колен — антефикс в форме головы Горгоны, с поблекшей под открытым небом раскраской. Держась за змеистые волосы, он не мигая смотрел в провал внизу, пытаясь вызвать демонов земли. На обратном пути ему все равно пришлось бы смотреть вниз, и зловредных существ нужно было успокоить заблаговременно.

Вскоре демоны сдались; они всегда уступали, когда кто-то бросал им вызов. Александр съел черствый хлеб, который украл вместо того, чтобы идти ужинать. Судя по соблазнительному запаху, его ждало горячее молоко, приправленное медом и вином; но после ужина мальчика сразу перехватили бы и отправили в постель. Ничто не дается просто так.

Внизу раздалось блеяние. Привели черного козла, значит, уже пора. Самое главное — не появиться преждевременно. А когда его присутствие наконец обнаружится, мать не отошлет его обратно.

Мальчик стал спускаться по далеко отстоящим друг от друга перекладинам лестницы, сделанной для взрослых мужчин. Побежденные демоны земли держались в отдалении. Он пел себе победную песнь. Последний прыжок с понижающейся кровли на землю: там не было никого, кроме нескольких утомленных рабов, покончивших со своими дневными обязанностями. Внутри, должно быть, искала его Хелланика; придется обогнуть дом снаружи. Александр стал уже слишком взрослым для нее: он слышал, как мать говорила это.

Зал был освещен; рабы с кухни переговаривались на фракийском, сдвигая столы. Перед Александром вырос часовой, совершавший обход, — рыжий густобородый Менеста. Мальчик улыбнулся и отсалютовал ему.

— Александр! Александр!

Это была Ланика, поджидавшая за углом, за который мальчик только что повернул. Она сама отправилась на поиски и, должно быть, вот-вот увидит его.

Он бежал и думал одновременно. Вот Менеста.

— Быстро! — шепнул мальчик. — Спрячь меня за своим щитом.

Не дожидаясь, пока тот его поднимет, он вцепился в стража, обвив его руками и ногами. Жесткая борода щекотала темя.

— Мартышка! — пробормотал Менеста, как раз вовремя надвигая на себя вогнутый щит и прислоняясь к стене.

Хелланика прошла мимо, сердито призывая Александра. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы разговаривать с солдатами.

— Куда ты собрался? Я не должен…

Но ребенок сжал его шею, прыгнул вниз и исчез.

Он пробирался окольными путями, тщательно огибая навозные кучи, — нельзя же явиться служить богу грязным — и благополучно достиг уединенного конца сада, в который выходила боковая дверь из покоев матери. Снаружи на ступеньках уже собирались женщины с незажженными факелами.

Он спрятался от них за миртовой изгородью, — глупо было высовываться, пока процессия не войдет в рощу. Он знал, куда пойти тем временем.

Недалеко отсюда находилась гробница Геракла, его предка со стороны отца. Внутри ее маленького портика голубая стена уже погрузилась в сумрачную вечернюю тень, но от бронзовой статуи героя, казалось, исходило сияние, в агатовых глазах отражался последний свет. Царь Филипп посвятил статую богу вскоре после своего восшествия на престол; ему тогда было двадцать четыре года, и скульптор, знавший, как угодить заказчику, изваял Геракла примерно в этом же возрасте, но, на южный манер, безбородым, позолотив волосы и львиную шкуру. Клыкастая морда льва была надвинута на лоб героя наподобие капюшона, остальная часть шкуры плащом окутывала плечи. Эту голову потом скопировали для чеканки монет Филиппа.

Никто его не видел; Александр подбежал к гробнице и потер палец на правой ноге героя, над краем постамента. Только что на крыше он взывал к нему на их тайном языке, и Геракл сразу пришел, чтобы усмирить демонов. Настало время для благодарности. Палец был светлее остальной ступни от множества подобных касаний.

Из-за изгороди доносился звон систра и глухие раскаты тимпана, по которому пробегал быстрый палец. Пламя факелов отсветами ложилось на раскрашенный вход, превращая сумерки в ночь. Мальчик прокрался к изгороди. Большинство женщин пришло. Они были облачены в сияющие тонкие одежды: сегодня собирались только танцевать перед богом. На дионисийских мистериях, поднявшись из Эгии в горные леса, они наденут настоящую одежду менад и возьмут в руки тростниковые тирсы, оплетенные плющом, с верхушками из сосновых шишек. Никто больше не увидит тех пестрых одеяний и оленьих шкур — покрытые кровавыми пятнами, они будут брошены в лесу. Теперь же шкурки, составлявшие часть их одежды, были выделаны до мягкости и застегивались на пряжки кованого золота, а над искусно сделанными позолоченными тирсами потрудился ювелир. Жрец Диониса только что подошел; следом за ним мальчик вел козла. Теперь ждали только выхода Олимпиады.

Она, смеясь, появилась в дверях, с Герминой из Эпира, одетая в шафрановое платье и позолоченные сандалии с гранатовыми пряжками. Плющ в ее волосах был золотым, и его тонкие побеги дрожали, вспыхивая в свете факелов всякий раз, когда она двигала головой. Ее тирс обвивала эмалевая змейка. Одна из женщин несла корзинку с Главком. Его всегда брали танцевать.

Девушка с факелом обошла по кругу остальных; взметнулись языки пламени, в отблесках которого сияли глаза, а красные, зеленые, синие, желтые цвета одежд становились насыщенными, как цвет драгоценных камней. Выступая из тени, маской маячила грустная, мудрая, порочная морда козла, с глазами словно топазы и позолоченными рогами. Венок из молодых зеленых виноградных лоз висел у него на шее. Вместе со жрецом и мальчиком-служкой козел возглавил шествие к роще; женщины шли следом, тихо переговариваясь. Систры нежно, нестройно позвякивали в их руках. В ручье, питающем фонтаны, квакали лягушки.

Женщины поднялись на открытый холм над садом; вся эта земля принадлежала царю. Дорожка вилась между миртом, тамариском и кустами дикой оливы. Позади всех, двигаясь на свет факелов, никому не видный, легко ступая, шел мальчик.

Впереди темной высокой громадой маячил сосновый бор. Александр оставил тропу и осторожно пробрался в кустарник. Растянувшись на упругом ковре сосновых иголок, он поглядывал из своего укрытия на рощу. Менады воткнули факелы во вкопанные в землю подставки. Место для танца было приготовлено заранее, алтарь украшен гирляндами, на грубо сколоченных столах расставлены кубки для вина и чаша с водой, разложены опахала. На постаменте стоял Дионис, — ухоженный, очищенный от птичьего помета, вымытый и отполированный так, что его мраморные члены блестели, точно юная плоть. Олимпиада привезла статую из Коринфа, где та была изваяна по ее указаниям: юноша лет пятнадцати, в полный рост, с белокурыми волосами и тонким стройным телом танцора. Он был обут в богато украшенные красные сапоги, с одного плеча свисала шкура леопарда. В правой руке он сжимал тирс с длинной рукоятью, левой приветственно поднимал позолоченный кубок. Его улыбка не была улыбкой Аполлона, которая говорила: «Человек, познай себя; этого достаточно для твоей маленькой жизни». Нет, она манила: бог улыбался, готовый поделиться своей тайной.

Женщины встали в круг, соединив руки, и пропели заклинание, обращенное к богу. Потом они принесут в жертву козла. С тех пор, как здесь в последний раз была пролита кровь, прошел дождь; животное приблизилось без страха и, только когда нож вонзился в него, козел коротко всхрапнул. Предназначавшаяся богу кровь была собрана в неглубокий кубок и смешана с вином. Мальчик спокойно наблюдал за происходящим, опустив подбородок на скрещенные руки. Он видел бесчисленные жертвоприношения в открытых святилищах и в этой роще, куда мать приносила его в младенчестве, и он спал на сосновой хвое под бешеный ритм тимпанов.

Раздалась музыка. Девушки с тимпанами и систрами, девушка с авлосом[5] начали тихо раскачиваться, каждая в своем ритме. Голова Главка, поднявшаяся над открытой корзиной, тоже раскачивалась. Темп и мощь звука нарастали, руки сплелись за спинами, женщины стучали ногами по земле, их тела выгибались, волосы струились по плечам. На дионисийских плясках после жертвоприношения они пили вместе с богом неразбавленное вино.

Девушка с кимвалами подняла их высоко над головой, они клацнули, и лязгающий звук долго не замирал. Александр пополз вперед, пока не оказался почти в самом кругу света; никто не видел его. Кольцо танцующих завертелось, поначалу медленно — нужно было сохранить дыхание для пения, чтобы славословить триумф бога.

Александр мог разобрать большую часть слов, но он и без того знал гимн на память. После каждой строфы кимвалы лязгали и хор, с каждым разом все громче, затягивал: «Эвоэ, Вакх! Эвоэ! Эвоэ!!»

Его мать начала гимн, называя бога сыном Семелы, родившимся в огне. Ее глаза, щеки и волосы сияли, золотой венок сверкал, желтое платье отражало свет факелов, словно она сама была источником света.

Гермина из Эпира, встряхивая черными волосами, пела о том, как младенец-бог был спрятан на Наксосе от ревнивой Геры; его охраняли поющие нимфы. Мальчик подобрался поближе. Над головой у него оказался стол с вином. Александр украдкой кинул взгляд наверх: кубки и чаша для смешивания были старыми, украшенными росписью. Он взял один из кубков, чтобы рассмотреть рисунки, — там еще оставалось немного вина. Хорошо знакомый с обычаем, мальчик отлил пару капель в честь бога, потом допил остальное. Крепкое неразбавленное вино было достаточно сладким, чтобы прийтись по вкусу ребенку. Бог, казалось, остался доволен оказанным ему почтением, поскольку факелы засияли ярче, музыка стала завораживающей. Мальчик знал, что скоро и он станет танцевать.

Они пели о том, как дитя Зевса было перенесено в лесное логово старого Силена, который учил его своей мудрости до тех пор, пока бог не превзошел своего учителя, открыв власть багрового винограда. Все сатиры стали поклоняться тому, чья рука даровала радость и исступление. Теперь танец кружился, как колесо на хорошо смазанной оси. Стоя среди деревьев, мальчик начал отбивать ногой такт и хлопать в ладоши.

Бог вырос в юношу, прекрасного лицом и изящного, как девушка, но опаленного огнем молнии, которая стала повивальной бабкой для его матери. Он явился человеческому роду, осыпая дарами тех, кто угадывал его божественное происхождение, и ужасая, как разъяренный лев, неверящих. Его слава возросла, он стал слишком известен, чтобы продолжать прятаться. Ревнивую Геру невозможно было обманывать дольше. По великолепию и могуществу она узнала его и наслала безумие.

Музыка набирала силу, становясь быстрее и выше, музыка взвизгивала, превращаясь в предсмертный вскрик маленького зверька, ставшего чьей-то добычей в полночном лесу; кимвалы оглушительно звенели. Мальчик, проголодавшийся и вдобавок испытывающий жажду после быстрого танца, приподнялся на цыпочках, потянувшись за новым кубком. На этот раз дыхание у него пресеклось. Вино обжигало, как упоминавшийся в гимне огонь с небес.

Обезумевший бог блуждал по Фракии, пересек Геллеспонт и фригийские холмы, двигаясь на юг, к Карии. Те, кто делил с ним радость, не покинули его, но остались с ним, чтобы разделить безумие. Оно вводило их в экстаз, потому что даже безумие Диониса было божественным. От побережья Азии он проследовал в Египет, мудрые жители которого встретили его с почестями; какое-то время он отдыхал там, постигая мудрость египтян и делясь с ними своей. Потом, исполненный безумия и божественного сияния, он пустился на восток, пересекая бескрайние просторы Азии. Он не переставал танцевать, вокруг собирались почитающие его — так огонь воспламеняется от огня. Он пересек Евфрат по мосту из плюща, Тигр — на спине тигра. Он танцевал всю дорогу через равнины, и реки, и горы — высокие, как Кавказ, — пока не достиг страны Индии у последних пределов мира. За нею не было ничего, кроме опоясывающей землю реки Океан. Проклятие Геры утратило свою силу. Индийцы поклонялись Дионису; дикие львы и пантеры приходили, чтобы смиренно везти его колесницу. В блеске славы возвратился он в земли Эллады; Великая мать[6] очистила его от скверны крови, пролитой им за дни безумия, и он даровал радость сердцам людей.

Снова вступил хор; вместе с авлосом пронзительно зазвучал голос мальчика. Он выскользнул из своего хитона, разгоряченный танцем, пламенем факелов и вином. Золотые колеса запряженной львами колесницы вращались под ним, звучали пеаны, реки текли для него вспять, народы Индии и Азии танцевали под его песню. Менады призывали его; он спрыгнул со своей колесницы, чтобы танцевать среди них. Несущееся в пляске кольцо распалось и с громким смехом и криками сомкнулось вокруг него, и он кружился перед собственным алтарем. Он танцевал, пока они пели, ступая по росе, творя свое волшебство, и роща завертелась вокруг него, и он уже не мог отличить землю от неба. Но теперь перед ним возникла Великая мать с венком из светлых лучей в волосах; она взяла его на руки и расцеловала, и он увидел на ее золотых одеждах красные отпечатки своих окровавленных ног, прикасавшихся к земле, что впитала кровь жертвы. Ноги были красными, как сапоги на раскрашенной статуе.

Его завернули в плащ, и положили на толстый ковер хвои, и снова поцеловали, и мягко сказали, что даже боги должны спать, пока они молоды. Он может остаться здесь, если будет послушным, и очень скоро все вернутся домой. Ему было тепло в темно-красном шерстяном коконе; пахло сосной, тошнота и головокружение прошли, и факелы перестали вращаться. Они уже догорали, но горели все еще ярко и дружелюбно. Выглядывая из складок плаща, мальчик видел, как женщины уходят к роще — рука об руку или сплетаясь в объятии. Спустя годы он пытался вспомнить, слышал ли он другие, более низкие голоса, отзывающиеся из чащи, но воспоминания были обманчивы, и вызванные тени каждый раз говорили новым голосом. Во всяком случае, он не был испуган и не чувствовал себя одиноким; не так далеко раздавались смех и перешептывания. Танцующее пламя было последним, что видели его смыкающиеся глаза.

2

Ему было семь лет: возраст, в котором мальчики уходят из-под попечительства женщин. Пришло время сделать из него грека.

Царь Филипп снова вел войну на северо-востоке полуострова Халкидики, укрепляя границы своих земель, что подразумевало их расширение. Его семейная жизнь не стала спокойнее. Иногда ему казалось, что в браке он соединился не с женой, а с великим и опасным врагом, которого нельзя было вовлечь в войну и чьи шпионы были повсюду. Из девушки она выросла в женщину поразительной красоты, но страсть в Филиппе пробуждала не красота, а молодость — будь то молодость девушек или юношей. Сначала юноши удовлетворяли его желания, потом, по заведенному обычаю, он взял юную наложницу хорошего происхождения, дав ей права младшей жены. Оскорбленная гордость Олимпиады сотрясала дворец, как подземная буря. Царицу видели ночью вблизи Эгии, пробиравшейся с факелом к царским усыпальницам. Существовал древний колдовской обычай: написать на дощечке проклятие и, зарыв в землю, просить теней исполнить его. Говорили, что ребенок был вместе с нею. Когда Филипп после этого встретился со своим сыном, дымчато-серые глаза, хранящие отражения призраков, твердо выдержали его взгляд. Уходя, он чувствовал этот взгляд спиной.

С войной на Халкидики нельзя было тянуть, не следовало откладывать и заботы о воспитании мальчика. Некрупный для своих лет, он был необычайно развит. Хелланика выучила его буквам и счету; его музыкальный слух был непогрешим, а высокий голос верен. Солдаты из караульной и даже из казарм, к которым он удирал через день, научили его своему простонародному диалекту — и можно было только гадать, чему еще. И лучше вообще не думать, чему он выучился от матери.

Для отправлявшихся на войну царей Македонии второй натурой стала привычка защищать свой тыл. На западе иллирийцы были усмирены еще в первые годы царствования Филиппа. Востоком предстояло заняться в этот раз. И оставалась, наконец, вечная угроза племенных государств: домашние заговоры и междоусобицы. Если, перед тем как выступить в поход, он заберет мальчика у Олимпиады и приставит к нему наставника из числа своих собственных людей, оба эти зла будут неизбежны. Филипп гордился своими дипломатическими способностями, он умел-таки обходить острые углы. Царь отложил решение проблемы до утра и, проснувшись, вспомнил о Леониде.

Это был дядя Олимпиады, но больший эллин, чем сам Филипп. Влюбленным в идеальный образ Греции, юношей он отправился на юг, в Афины. Там он приобрел безупречный аттический выговор, изучал риторику и композицию и сравнивал учения различных философских школ достаточно долго, чтобы прийти к выводу: все они только и умеют, что оспаривать мудрость традиций и суждения здравого смысла. Что было естественно для человека его рождения, он завел знакомства среди аристократов и представителей наследственной олигархии, которые жили с оглядкой на добрые старые времена, порицали свою эпоху и, подобно своим предкам перед Великой войной, восхищались обычаями Спарты. В свое время и Леонид отправился с ними ознакомиться.

Привыкнув к высоким развлечениям Афин, драматическим действам, музыкальным состязаниям, посвященным богам шествиям, которые превращались в пышные представления, к ужинам с их утонченными играми и начитанными острословами, помнящими множество стихотворных строк, он нашел Лакедемон гнетуще провинциальным. Владыка Эпира, связанный глубокими корнями с подвластной ему землей, он счел чуждым и неудобным расовое правление спартиатов над илотами, а грубоватая фамильярность обращения спартиатов друг с другом и с ним самим неприятно резанула его благовоспитанный слух. И здесь, как и в Афинах, дни величия миновали. Подобно одряхлевшему псу, который, получив трепку от более молодой собаки, еще скалит зубы, но держится на почтительном расстоянии, Спарта уже не была прежней с тех пор, как фиванцы подошли к ее укреплениям. Меновая торговля отошла в прошлое; деньги проникли в страну и пользовались здесь тем же почетом, что и повсюду; богатые собрали в своих руках обширные земли, бедные больше не могли вносить долю в общие столы и опускались до уровня открытых приживалов, вместе с гордостью утратив и отвагу. Только в одном Леонид нашел спартанцев верными великому прошлому. Они по-прежнему воспитывали мальчиков в строжайшей дисциплине — храбрых, неизбалованных и почтительных, которые делали, что им сказано, сразу же и без вопросов, вставали, когда входили старшие, и никогда не заговаривали первыми. «Аттическая культура и спартанское воспитание, — думал он на пути домой. — Соедини их в податливом детском сознании, и получишь совершенного человека».

Он вернулся в Эпир; влияние, обусловленное его высоким положением, возросло еще больше вследствие путешествий. С его познаниями продолжали считаться долго после того, как они устарели. Царю Филиппу, имевшему агентов во всех греческих городах, было известно многое; тем не менее после беседы с Леонидом его собственный греческий стал представляться ему скорее беотийским. А вместе с аттической речью явились и аттические афоризмы: «Ничего в избытке», «Хорошее начало — половина дела» и «Слава женщины в том, что о ней не говорят ни хорошо, ни дурно».

Компромисс казался идеальным. Семейство Олимпиады было уважено. Леонид с его страстью к благопристойности не позволил бы царице выходить за пределы приличествующих ей занятий и взял бы на себя обязанности хозяина дома. Она быстро обнаружила бы, что лезть не в свое дело при нем даже труднее, чем при Филиппе. При посредничестве своих друзей с юга Леонид мог бы нанять необходимых учителей, искать которых у самого царя не было времени, и удостовериться, чтобы они были благонадежны и хорошей нравственности. Состоялся обмен письмами. Филипп отбыл успокоенный, оставив распоряжение встретить Леонида со всей торжественностью.

В день его ожидаемого прибытия Хелланика разложила лучшую одежду Александра и прислала своего раба наполнить ванну. Пока она мыла царевича, вошла Клеопатра. Девочка была приземистой толстушкой, с рыжими волосами Олимпиады и коренастым сложением Филиппа. Она ела слишком много, потому что нередко бывала несчастной, зная, что мать любит Александра больше, чем ее, и по-другому.

— Теперь ты школьник, — сказала она. — Ты не сможешь заходить в женские комнаты.

В печали и затруднении он часто утешал ее, развлекал или дарил разные вещицы. Когда сестра кичилась перед ним своей принадлежностью к роду женщин, он ее ненавидел.

— Я войду, когда захочу. Кто, по-твоему, остановит меня?

— Твой учитель.

Она принялась распевать это на все лады, подпрыгивая на месте. Выскочив из ванны и забрызгав весь пол, он швырнул девочку прямо в одежде в воду. Мокрого, Хелланика перекинула его через колено и отшлепала сандалией. Дразнившая брата Клеопатра была отшлепана следом и вытолкана за дверь, на руки служанке.

Александр не плакал. Он хорошо понимал причину появления Леонида. Не было необходимости объяснять ему, что, если он не станет повиноваться этому человеку, неповиновение это будет стоить его матери поражения в ее войне, и в следующий раз предметом сражения будет он сам. Внутри он весь был покрыт рубцами — следами подобных битв. Когда угрожала очередная битва, шрамы ныли, как старые раны перед дождем.

Хелланика расчесала его спутанные волосы, вынудив стиснуть зубы. Он легко плакал, слушая старые военные песни, в которых названые братья умирали вместе под падающий ритм флейты. Он прорыдал полдня, когда его собака заболела и умерла. Он уже знал, что значит скорбеть о павших, он выплакал всю душу по Эгису. Но плакать из-за собственных ран значило лишиться покровительства Геракла. Это уже давно стало частью их тайного соглашения.

Вымытый, причесанный и разодетый, он был вызван в зал Персея, где Олимпиада и гость сидели в почетных креслах. Мальчик ожидал встретить престарелого ученого. Он увидел щеголеватого мужчину лет сорока, с прямой осанкой и едва седеющей черной бородой. Он осматривался, словно полководец, который, даже не занимаясь делами, ни на минуту не забывает о своей роли. Мальчик довольно много знал об уловках военачальников, главным образом от солдат. Друзья хранили его секреты, а он — их.

Леонид вел себя сердечно: расцеловал мальчика в обе щеки, положив твердые ладони ему на плечи, и выразил уверенность, что царевич будет достоин своих предков. Александр вежливо подчинился; чувство реальности заставило его пройти через это, как солдата на параде. Леонид не надеялся на столь удачное начало. Мальчик, хотя и слишком красивый — что небезопасно, выглядел здоровым и бодрым; несомненно, он легко поддастся обучению.

— Ты вырастила прекрасного ребенка, Олимпиада. Эти чудные детские одежды демонстрируют твою заботу. Теперь мы должны подыскать для него что-нибудь приличествующее мальчику.

Глаза Александра обратились к матери, которая собственноручно вышила его хитон из тонкой вычесанной шерсти. Очень прямо сидя в своем кресле, она кивнула ему и стала смотреть в сторону.

Леонид отправился в приготовленные для него во дворце комнаты. На переговоры с подходящими учителями требовалось время. Тем, которые были достаточно знамениты, пришлось бы оставить свои школы, некоторых следовало прощупать на предмет опасных мыслей. Его собственная работа должна была начаться немедленно; он видел, что время не ждет.

Дисциплина оказалась поверхностной. Мальчик поступал как ему хотелось: вставал с петухами или спал, слонялся среди детей и взрослых мужчин. Хотя его чрезвычайно избаловали, нельзя было не признать в нем характера. Но его речь была ужасна. Не говоря о том, что он почти не знал греческого, где он выучился своему македонскому? Можно подумать, что он родился под стеной казармы.

Было ясно, что обычных школьных часов недостаточно. Его следовало прибрать к рукам от рассвета до заката.

Каждое утро перед восходом солнца он делал физические упражнения: два круга по беговой дорожке, прыжки, гири и метание копья. Когда наконец наступало время завтрака, еды никогда не бывало вдоволь. Если мальчик говорил, что он голоден, ему приказывали сказать об этом на правильном греческом, чтобы, на правильном же греческом получить ответ, что скудные завтраки полезны.

Его одежду сменил домотканый хитон, грубый для кожи и лишенный украшений, — такие носили и царские сыновья в Спарте. Приближалась осень, погода становилась все холоднее и холоднее; он закалился, обходясь без плаща. Все время в движении, чтобы согреться, он испытывал еще более сильный голод, но еды получал немногим больше.

Леонид видел, что ему повинуются угрюмо, без жалоб, но с постоянным нескрываемым негодованием. Было слишком очевидно, что он сам и его режим стали ненавистным тяжелым испытанием, которое мальчик выносил ради матери, подавляя свою гордость. Леонид чувствовал себя неловко, но не мог разрушить выросшую стену. Он был из тех людей, в которых однажды принятая роль отца начисто стирает все воспоминания детства. Его собственные сыновья могли бы сказать ему об этом, если бы они вообще что-либо сказали. Он исполнял свои обязанности по отношению к мальчику и считал, что никто не смог бы исполнить их лучше.

Начались уроки греческого. Вскоре выяснилось, что на самом деле Александр говорит достаточно бегло. Язык ему просто не нравился. Сущий позор, сказал ему ментор. Он бойко отвечал на вопросы, вскоре выучился писать, но не мог дождаться того момента, когда, покинув классную комнату, сможет перейти на свободный македонский и арго фаланги. Когда он понял, что придется говорить по-гречески целый день, он с трудом этому поверил. Даже рабы могли пользоваться родным языком, разговаривая между собой.

Он получал передышки. Для Олимпиады северное наречие было не подвергнувшимся порче наследством героев, греческий — вырождающимся местным говором. Царица говорила на нем с греками, — из любезности к низшим, и только с ними. У Леонида были общественные обязанности, и на время, когда он был занят, пленник вырывался на свободу. Если, сбежав из тюрьмы, он успевал в казармы ко времени обеда, с ним всегда делились похлебкой.

Верховая езда осталась в числе удовольствий, но вскоре он лишился своего излюбленного спутника, молодого воина из гетайров, которого привычно поцеловал, когда юноша помогал ему спешиться. Леонид наблюдал, стоя во дворе конюшни. Подчинившись приказанию отойти и видя, как его друг, вспыхнув, покраснел, мальчик решил, что рубикон перейден. Он вернулся назад и встал между ними:

— Я первый поцеловал его. И он никогда не пытался поиметь меня.

Он воспользовался казарменным выражением, не зная другого. После зловещего молчания Леонид потащил его домой. В классной комнате, все так же безмолвно, он выпорол его.

Он устраивал гораздо худшие порки своим сыновьям. Высокое положение Александра и Олимпиады предъявляли свои требования. Но это было наказание для мальчика, а не для ребенка. Леонид не признавался самому себе, что ожидал подобного случая, желая посмотреть, как воспримет экзекуцию его питомец.

Он не услышал ничего, кроме звука ударов. В конце он хотел перевернуть мальчика и заглянуть ему в лицо, но тот его опередил. Ожидавший либо спартанской стойкости, либо жалоб, Леонид встретился со взглядом сухих расширенных глаз; бледный ободок вокруг огромных черных зрачков, плотно сжатые белые губы, раздувшиеся ноздри — нескрываемая ярость, сгущенная молчанием, словно бушующее в сердцевине горна пламя. На мгновение Леонид ощутил подлинную угрозу.

Единственный среди живущих в Пелле, он видел Олимпиаду ребенком. Но она взвивалась сразу же, выставив ногти; лицо ее няни было покрыто шрамами. Сдержанный гнев мальчика был иного рода. Леонид едва ли не страшился, что он может прорваться.

Его первым движением было взять Александра за шиворот и вытрясти из него это открытое неповиновение. Но каким бы ограниченным человеком Леонид ни был, в нем жило напряженное чувство собственного достоинства. Кроме того, он был призван сюда, чтобы воспитывать готового к битвам царя Македонии, а не укрощать раба. Мальчик, по крайней мере, умел владеть собой.

— Молчание солдата. Мне приятен тот, кто в состоянии выносить боль ран. Никаких занятий на сегодня.

Он получил в ответ взгляд, в котором читалось невольное уважение к заклятому врагу. Когда мальчик выходил, Леонид увидел кровавые полосы на спине его домотканого хитона. В Спарте это было бы безделицей, и все же он сожалел о своей чрезмерной жестокости.

Мальчик ничего не сказал матери, но та обнаружила рубцы. В комнате, где они делились многими тайнами, она со слезами обняла сына, и вскоре они плакали вместе. Александр перестал первым; подошел к очагу и, сдвинув камень, вытащил восковую куколку, которую уже видел в тайнике. Он хотел, чтобы мать заколдовала Леонида. Олимпиада быстро выхватила фигурку у него из рук, сказав, что он не должен до нее дотрагиваться и, кроме того, фигурки вовсе не для этого. Фаллос куколки был пронзен длинным шипом, но на Филиппа колдовство не действовало, несмотря на многократные попытки. Олимпиада не знала, что ребенок за ней наблюдал.

Для него обретенное в слезах утешение оказалось коротким и лживым. Встретившись в саду с Гераклом, он почувствовал себя предателем. Он плакал не от боли, он плакал по утраченному счастью, но сумел бы сдержаться, если бы не мать. В следующий раз она ничего не узнает.

Был, однако, составлен заговор. Олимпиада никак не могла примириться со спартанской одеждой, она любила наряжать сына. Выросшая в доме, где благородные женщины сидели в зале, как царицы у Гомера, и слушали песни рапсодов о предках-героях, она презирала спартанцев, нацию безликой послушной пехоты и немытых женщин — грубых, как солдафоны, плодовитых, как зайчихи. То, что ее сына превращают в подобие этих серых плебеев, привело бы ее в ярость, допусти царица, что такое возможно. Негодуя на само предположение, она подарила сыну новый хитон, вышитый синим и алым. Заявив, что не будет вреда в том, чтобы выглядеть подобно благородному человеку, когда дяди нет поблизости, она сунула подарок в ларь для одежды в комнате Александра. Позднее к хитону добавились коринфские сандалии, хламида из милетской шерсти и золотая наплечная застежка.

Хорошая одежда позволила ему прийти в себя. Поначалу осторожный, со временем пользуясь безнаказанностью, он стал беспечнее. Леонид, зная, на кого возложить вину за это, не сказал ничего. Он просто подошел к сундуку и забрал новую одежду вместе с лишним одеялом, спрятанным там же. Злодей прогневал богов, думал Александр, теперь ему конец. Но мать только печально улыбнулась и спросила, как же он мог попасться. Леониду нельзя было не подчиняться, он оскорбился бы и уехал домой. «И тогда, моя радость, наши несчастья только начнутся».

Игрушки игрушками, власть властью. Ничто не делалось просто так. Олимпиада тайком осыпала его другими подарками. Мальчик стал хитрее, но и Леонид — бдительнее; время от времени он производил обыск ларей как нечто само собой разумеющееся.

Подарки, приличествующие мужчине, ему дозволялось принимать. Друг сделал для него колчан, совершенную маленькую копию с ремнем через плечо. Найдя, что колчан висит слишком низко, Александр уселся во дворе, чтобы передвинуть пряжку. Язычок был неудобным, кожа жесткой. Он уже собирался вернуться во дворец и поискать шило, как свет ему заслонил незаметно подошедший мальчик постарше. Он был красивым и крепким, с отливающими бронзой светлыми волосами и темно-серыми глазами. Протянув руку, мальчик сказал:

— Позволь, я попробую. — Он говорил уверенно, на греческом, который был выучен явно за пределами классной.