— Замолчи! — проревел Филипп так громко, что его услышали бы и на поле боя. — Неужели у тебя нет стыда перед ребенком? Что видит он в этой комнате? Что он слышит? Говорю тебе, мой сын будет воспитан правильно, даже если вынужден буду…

Смех заглушил его голос. Олимпиада отпустила ребенка и подалась вперед, опираясь на ладони; рыжие волосы рассыпались по обнаженной груди, по открытому рту и глазам ребенка. Она смеялась до тех пор, пока от высоких сводов потолка не отозвалось эхо.

— Твой сын? — выкрикнула она. — Твой сын!

Царь Филипп дышал, как после долгой пробежки. Он шагнул вперед и занес руку. Мгновенно выйдя из страшного оцепенения, ребенок откинул завесу волос Олимпиады, и, вскочив, выпрямился на постели. Его серые глаза с расширенными зрачками казались почти черными, губы побелели. Он ударил отца по занесенной руке, и тот опустил ее от изумления.

— Убирайся! — взвизгнул ребенок, сверкая глазами, свирепый, как дикая лесная кошка. — Уходи прочь! Она ненавидит тебя! Убирайся! Она выйдет замуж за меня!

Филипп сделал три глубоких вдоха, широко раскрыв рот и глаза, словно человек, которого ударили по голове дубинкой. Потом, нагнувшись, он ухватил ребенка за плечи, поднял его и одной рукой вышвырнул вон из комнаты, рывком открыв огромную дверь. Застигнутый врасплох, застывший от потрясения и ярости, ребенок не сопротивлялся. Скользя по мраморному полу, он докатился до лестницы и полетел вниз по ступенькам.

С грохотом и звоном юный Эгис выронил копье, выдернул руку из ремней щита и в три-четыре прыжка пересек лестницу, успев подхватить ребенка. Его голова казалась неповрежденной, глаза были открыты. Наверху царь Филипп медлил, держась за дверь. Он не захлопнул ее до тех пор, пока не убедился, что с сыном все в порядке, но ребенок об этом не знал.

Выброшенная вместе с мальчиком змея, ошеломленная, ушибленная, сорвалась с него, когда он начал падать, и стекла вниз по ступеням, исчезнув во тьме. Эгис видел ее, но ему хватало других забот.

Он отнес ребенка вниз, сел у основания лестницы и, держа его на коленях, осмотрел при свете воткнутого в кольцо на стене факела. Ребенок застыл, затвердел, глаза закатились так, что видны были одни белки.

«О боги преисподней, — думал юноша, — что же мне делать? Если я покину пост, начальник стражи пустит мне кровь. Если его сын умрет у меня на руках, это сделает царь». Как-то ночью в прошлом году, еще до появления нового фаворита, Филипп поглядывал на Эгиса, но тот притворился, что ничего не видит. Сейчас он увидел, и увидел слишком многое: жизнь его, пожалуй, не стоит и мешочка бобов.

Губы ребенка посинели. У Эгиса в дальнем углу лежал толстый шерстяной плащ, приготовленный для холодных предрассветных часов. Юноша подобрал его и закутал Александра, стараясь не причинить ему боль жестким панцирем.

— Ну же, — сказал он встревоженно, — ну же, послушай, все хорошо.

Казалось, ребенок не дышит. Что делать? Отхлестать его по щекам, как женщину, зашедшуюся в истерическом припадке? Это, скорее всего, добьет его окончательно.

Глаза ребенка пришли в движение, взгляд стал осмысленным. Он с натугой втянул воздух и испустил пронзительный крик.

С глубоким облегчением Эгис ослабил плащ на дергающемся тельце. Он ласково бормотал и приговаривал над ребенком, как над испуганной лошадью, не сдерживая его слишком сильно, но давая почувствовать твердую руку. В комнате наверху его родители осыпали друг друга проклятиями. Через какое-то время — Эгис не считал минуты, в запасе у него была вся ночь — эти звуки стихли, и ребенок заплакал, но плакал не долго. Придя в себя, он успокоился. Он лежал, кусая нижнюю губу, сглатывая и вглядываясь снизу вверх в лицо Эгиса, который пытался вспомнить, сколько мальчику лет.

— Вот мой юный начальник, — сказал Эгис мягко, тронутый почти взрослой борьбой чувств, отразившейся на личике ребенка. Он отер это личико плащом и поцеловал, пытаясь представить, каким же будет этот золотой мальчик, когда станет достаточно взрослым для любви. — Давай, сладкий мой, будем стоять на часах вместе. Мы приглядим друг за другом, верно?

Он обнял ребенка и ласково погладил его. Прошло какое-то время, — и тишина, тепло, неосознанная чувственность в заботе юноши, смутное сознание того, что им скорее восхищаются, чем жалеют, понемногу погасили боль, изуродовавшую, казалось, все его существо. Рана затягивалась, оставляя невидимые рубцы.

Вскоре ребенок высунул из складок плаща голову и огляделся:

— Где мой Тюхэ?

Что имеет в виду странный ребенок, призывая свое счастье? Увидев озадаченное лицо Эгиса, Александр добавил:

— Моя змея, мой демон. Куда он уполз?

— А, твоя змея, та, что приносит счастье. — Эгис находил любимцев царицы крайне мерзкими. — Она ненадолго спряталась, скоро вернется. — Страж плотнее укутал ребенка, тот дрожал. — Не принимай это близко к сердцу, твой отец не хотел оскорбить тебя. Вино говорило в нем. А сколько тычков и оплеух получил я от своего!

— Когда я вырасту… — Мальчик замолк и принялся считать свои пальцы. — Когда я вырасту, то убью его.

Эгис присвистнул:

— Ш-ш! Не говори так. Это противно богам — убийство отца вызывает фурий, которые преследуют человека, где бы он ни был. — Он принялся описывать фурий, но запнулся, когда увидел, что глаза ребенка расширились. Сказанного вполне достаточно. — Мы получаем пинки, пока молоды, и учимся переносить боль ран, которые ждут нас на войне. Ну-ка отодвинься. Взгляни, что я получил, когда в первый раз сражался с иллирийцами.

Он откинул с бедра подол короткого хитона из красной шерсти и показал длинный зазубренный рубец с вмятиной, оставшейся там, где наконечник копья рассек плоть почти до кости. Мальчик с уважением посмотрел на шрам и потрогал его пальцем.

— Ну, — продолжил Эгис, одергивая подол, — можешь представить, как это больно. И что не позволило мне заскулить вслух и покрыть себя позором перед товарищами? Отцовские оплеухи. Парень, изуродовавший меня, никому не успел похвастаться. Он был моим первым. Когда я показал отцу его голову, он подарил мне перевязь для меча, взамен детского ремешка, который он посвятил богам, и устроил пиршество для всей родни. — Эгис замолчал и кинул взгляд в сторону коридора. Кто-нибудь пройдет, наконец, мимо? Ребенка давно пора отнести в постель.

— Ты не видишь моего Тюхэ? — спросил Александр.

— Он где-то рядом. Это домашняя змея. Они не уползают далеко. Вот увидишь, он вернется за своим молоком. Не каждый мальчик может приручить змею. Я бы даже сказал, в тебе говорит кровь Геракла.

— Как звали его змею?

— Когда он был новорожденным младенцем, две змеи заползли к нему в колыбель.

— Две? — Ребенок нахмурился, сдвинув тонкие брови.

— Да, но это были злые змеи. Их послала жена Зевса Гера, чтобы они задушили малютку. Но он схватил обеих, по одной в каждую руку…

Эгис осекся, молча проклиная себя. Или этот рассказ вызовет у ребенка дурные сны, или, всего вероятнее, парень сбежит из дворца и попробует задушить какую-нибудь гадюку.

— Но понимаешь, все это произошло потому, что Геракл был сыном бога. Он вырос как сын царя Амфитриона, но царица, жена Амфитриона, понесла от Зевса. Поэтому Гера ревновала.

Ребенок настороженно вслушивался:

— И он был вынужден трудиться. Почему он работал так много?

— Эврисфей, новый царь, завидовал ему, потому что Геракл превосходил его во всем, он был герой и полубог. Эврисфей был простым смертным, понимаешь, и считалось, что царство отойдет Гераклу. Но Гера устроила так, чтобы Эврисфей родился первым. Вот почему Гераклу пришлось совершать свои подвиги.

Ребенок кивнул, как будто ему все было понятно.

— Геракл должен был совершать подвиги, чтобы доказать, что он — лучший.

Этого Эгис уже не слышал. В коридоре наконец раздались шаги начальника ночной стражи, совершающего обход.

— Никого не случилось под рукою, господин, — объяснил юноша. — Я ума не приложу, чем занята нянька. Ребенок посинел от холода, разгуливая по дворцу в чем мать родила. Он говорит, что ищет свою змею.

— Ленивая сука. Пошлю-ка я кого-нибудь из девчонок-рабынь, чтобы ее подняли на ноги. Сейчас слишком поздно, чтобы беспокоить царицу.

Он энергично зашагал прочь. Эгис посадил ребенка к себе на плечо, похлопал по ягодицам.

— Пора тебе в постель, Геракл.

Ребенок изогнулся, обеими руками обхватив его за шею. Эгис не выдал его. Для такого друга ничего не жалко. Пока что он делит с воином тайну — это все, что он мог дать Эгису.

— Если мой Тюхэ вернется, скажи ему, где я. Он знает мое имя.

Птолемей, известный всем как сын Лага, легким галопом гнал своего гнедого к озеру Пеллы; там, вдоль берега, было отличное место для верховой езды. Лошадь подарил Лаг, который с годами привязывался к юноше все сильнее, хотя детство того было довольно безрадостным. Сейчас Птолемею было восемнадцать; он был смугл, широк в кости, и его строгий профиль с годами обещал сделаться жестким. Он заколол своего вепря и мог сидеть за столом с мужчинами. Первого человека он убил в приграничной стычке и сменил мальчишеский поясной шнурок на красную кожаную перевязь, где висел кинжал с костяной рукояткой. Ясно было, что он заслужил доверие Лага. В конце концов они поладили друг с другом, и царь хорошо обращался с обоими.

Между сосновой рощей и озером он увидел, как Александр машет рукой, и направился в его сторону. Он любил мальчика, который, казалось, нигде не мог найти себе компанию: слишком сообразительный для младших, хотя ему еще не было и семи, слишком маленький для старших. Александр бежал через окаймленную низкорослыми камышами заболоченную пустошь, которая за лето спеклась и затвердела; его огромная собака разрывала землю в поисках мышей-полевок, периодически возвращаясь к хозяину, чтобы ткнуться перепачканным носом ему в ухо. Иногда она делала это, не отрывая передних лап от земли.

— Оп! — сказал юноша, поднимая Александра на квадратную матерчатую попону перед собой. Они потрусили дальше, выискивая ровное место. Птолемей хотел пустить лошадь в галоп. — Твой пес все еще растет?

— Да. Он недостаточно велик для своих лап.

— Кажется, ты был прав, он определенно молосской породы, чистокровной. У него начинает расти воротник.

— Как раз вон там тот человек собирался его утопить.

— Когда не знают, чье семя, не всегда платят за щенков.

— Он назвал его дрянью и привязал к нему камень.

— Кого-то после этого покусали, так я слышал. Мне бы не хотелось, чтобы такой пес меня покусал.

— Он был слишком мал, чтобы кусаться. Это сделал я. Послушай, теперь можно пуститься вскачь.

Пес, радуясь возможности размять свои огромные лапы, несся с ними наперегонки по берегу широкой лагуны, соединяющей Пеллу с морем. Потревоженные конским топотом, в осоке кричали и били крыльями дикие утки и чайки, длинноногие цапли и журавли. Звонким чистым голосом мальчик затянул пеан конницы гетайров,[4] яростное крещендо в тон ритму атаки. Его лицо пылало, волосы развевались, серые глаза казались голубыми. Он сиял.

Птолемей придержал лошадь, давая ей передохнуть, и принялся превозносить ее достоинства. Александр отвечал как знаток, как опытный конюх. Птолемей, иногда чувствовавший свою ответственность за мальчика, спросил:

— Твой отец знает, что ты столько времени проводишь с солдатами?

— Да. Он сказал, что Силан мог бы поучить меня бросать копье в цель, а Менеста — взять поохотиться. Я бываю только с моими друзьями.

Чем меньше говоришь, тем меньше откликается. Птолемей и прежде слышал, что царь снисходительно относится к грубому обществу мальчика, лишь бы он не ходил целый день за матерью. Юноша стегнул лошадь, посылая ее в легкий галоп. Но в стрелке копыта застрял камень, и пришлось спешиться, чтобы его вынуть. Голос ребенка прозвучал сверху:

— Птолемей, это правда, что по-настоящему ты мой брат?

— Что?

Его изумлением воспользовалась лошадь, потрусившая прочь. Мальчик, сразу же подхватив поводья, твердой рукой остановил ее. Но пришедший в замешательство Птолемей отвернулся, не поднимаясь в седло. Чувствуя, что допустил какой-то промах, Александр сдержанно сказал:

— Так говорили в караульной.

Птолемей не ответил. Мальчик ждал, понимая, что в этом молчании больше сосредоточенности, чем гнева. Наконец юноша сказал:

— Да, они могли так говорить, но никто не скажет этого мне. И ты не должен. Мне придется убить каждого, кто осмелится.

— Почему?

— Просто так надо, вот и все.

Ответа не последовало. Птолемей с тревогой увидел, что мальчик сильно задет. Он не хотел обижать Александра.

— Послушай, — сказал он неловко, — большой, взрослый мальчик вроде тебя… если ты не знаешь почему… Конечно, я был бы рад быть твоим братом, что тут говорить… дело в другом. Моя мать замужем за отцом. Это значило бы, что я — незаконнорожденный. Ты знаешь, что это такое.

— Да, — сказал Александр, который знал, что это — смертельное оскорбление.

Кто виноват, что мальчик наслушался всякого, отираясь среди своих друзей в караульной? Птолемей выполнил обязанность брата, прямо ответив на неприятный вопрос. Казалось, впрочем, мальчик полагает, что рождение требует некоего колдовства, — в его голосе сквозило смущение, а может, и знание. Разумно ответив Александру, юноша удивлялся затянувшемуся сосредоточенному молчанию.

— Что ты? Все мы рождаемся одинаково — в этом нет ничего дурного, такими нас сделали боги. Но женщины могут ложиться только со своими мужьями, иначе ребенок считается ублюдком. Вот почему тот человек хотел утопить твою собаку: из страха, что щенок пойдет не в породу.

— Да, — повторил мальчик и вернулся к своим мыслям.

Птолемей огорчился. В детстве, когда Филипп был всего лишь младшим сыном, и к тому же заложником, он много страдал, пока не перестал стыдиться своего рождения. Если бы его мать была незамужем, его могли бы признать; тогда никто не назвал бы его жалким или несчастливым. Все зависело от соблюдения приличий; и он чувствовал, что обошелся с мальчиком подло, не разъяснив ему этого.

Александр смотрел прямо перед собой. Его испачканные в земле детские руки уверенно держали поводья: руки были заняты своим делом, ум — своим. Эта способность, необычная для шестилетнего ребенка, вызывала смутную тревогу. Сквозь детски-сглаженные, округлые черты лица уже проступал прекрасный чистый профиль. «Копия матери, — подумал Птолемей, — ничего от Филиппа».

Мысль поразила его как удар молнии. С тех пор как он начал садиться за стол с мужчинами, до него стали доходить сплетни о царице Олимпиаде. Странная, непокорная, жуткая, дикая, как фракийская менада, способная навести порчу на того, кто встанет у нее на пути. Царь и встретился с ней в пещере при свете факелов, на Самофракийских мистериях; он начал сходить по ней с ума с первого же взгляда, еще до того, как узнал, из какого она дома, и с торжеством привез ее в Македонию, заключив вместе с браком выгодный союз с Эпиром. Говорили, что до недавнего времени в Эпире женщины правили без мужчин. Иногда в сосновой роще царицы раздавались звуки барабана и кимвалов, странное насвистывание доносилось из ее комнаты. Говорили, что она совокупляется со змеями; бабьи выдумки, но что происходило в роще в действительности? Знал ли мальчик, так долго бывший ее тенью, больше, чем следовало? Что из этого он понимал?

Птолемей словно отодвинул камень от входа в пещеру, ведущую в подземное царство, и выпустил рой теней, кричащих пронзительно, как летучие мыши. Таким же роем пронеслись в его голове десятки кровавых историй, уходящих корнями в глубь веков, рассказы о борьбе за трон Македонии: как племена сражались за верховное владычество, как брат шел на брата ради того, чтобы стать царем; войны, резня, отравления, копья, предательски пущенные во время охоты, ножи в спину — в темноте, на ложе любви. Птолемей не был лишен честолюбия, но сама мысль о возможности погрузиться в этот смердящий поток заставила его похолодеть. Опасные догадки, но какие же у него могли быть доказательства? Мальчик в беде. Забудь об остальном.

— Послушай, — сказал он, — ты умеешь хранить тайны?

Александр поднял руку и с расстановкой произнес клятву, подкрепленную леденящими кровь обетами.

— Это самая страшная, — закончил он. — Силан меня научил.

— Слишком страшная. Я освобождаю тебя от нее. Нужно быть осторожнее с клятвами вроде этой. Что ж, это правда: моя мать зачала меня от твоего отца, но он был тогда пятнадцатилетним мальчишкой. Это случилось еще до того, как он уехал в Фивы.

— О, Фивы. — Его голос прозвучал эхом другого голоса.

— Для своего возраста он был уже достаточно опытен. Не обращай на это особого внимания; мужчина ведь не может ждать до свадьбы, да и я не жду, если хочешь знать. Но моя мать уже была замужем за отцом, поэтому разговоры об этом — бесчестье для них. За такое оскорбление обидчика убивают. Не важно, понимаешь ты почему или нет, — просто так оно есть.

— Я буду молчать.

Его глубоко посаженные глаза были устремлены вдаль. Птолемей теребил узду лошади. «Что же мне оставалось делать?» — потерянно думал он. Александр все равно узнал бы от кого-нибудь другого. И тут вдруг живший в нем мальчишка пришел на помощь потерпевшему поражение мужчине. Он остановил лошадь.

— Если бы мы породнились как кровные братья, то могли бы говорить об этом кому угодно. — И он коварно добавил: — Но ты знаешь, что мы должны будем сделать?

— Конечно да!

Александр подобрал поводья левой рукой и вытянул правую стиснутым кулаком вверх. На запястье проступила голубая вена.

— Давай сделаем это сейчас.

Птолемей вытащил из-за пояса новый острый кинжал и посмотрел на мальчика, который весь светился от гордости и решимости.

— Подожди, Александр. То, что мы сейчас делаем, — очень торжественно. Твои враги будут моими, мои — твоими, до тех пор, пока мы не умрем. Мы никогда не поднимем друг на друга оружие, даже если наши семьи будут враждовать. Если я умру в чужой земле, ты исполнишь надо мной погребальные обряды, то же я сделаю для тебя. Братание подразумевает это.

— Обещаю. Приступай.

— Нам не нужно много крови.

Птолемей, не обращая внимания на подставленную вену, слегка надрезал белую кожу на руке. Мальчик, улыбаясь, смотрел вниз. Уколов собственное запястье, Птолемей соединил два пореза и сжал их.

— Сделано, — сказал юноша.

И сделано хорошо, продолжил он про себя. Какой-то добрый демон надоумил меня. Теперь они не смогут однажды явиться ко мне и сказать: «Он всего лишь ублюдок царицы, а ты — сын царя; так заяви о своих правах».