- Придет? - усмехнулся Завехрищев. - Да он уже пришел. Он, Петров, теперь все время с нами. Вот только не знаю, кто будет следующий - ты или я?

Мотор чихнул и заглох.

- Та-ак, - сказал Завехрищев. - Рассветет через час. Пойдем или будем ждать? Фонарей-то нету. - И, подумав, добавил: - А трасса где-то рядом. Нутром чую.

Вадим вынул из зажимов автомат, а из ящика с боекомплектом пару рожков, вставил рожок, другой сунул в карман скафандра. Это был автомат Селиванова, остальное оружие осталось в машине Велибекова.

- Дай-ка мне. - Завехрищев взялся за ствол, но Вадим выдернул автомат и молча повесил на шею.

- Хрен с тобой, таскай сам, - сказал Завехрищев. - Смотри только, не подстрели с перепугу-то.

Ни за что на свете Вадим не признался бы, что оружие он взял после того, как услышал тоненький голосок: "Возьми автомат-то, паря, и не отдавай этому бугаю. Спасешь и себя, и бугая".

Они выбрались из бронетранспортера и вначале при свете фар, а затем во все более сгущающейся темноте пошли к трассе. Поначалу вообще ничего не было видно, и они плелись еле-еле, потом обозначился контур леса, просека. Идти стало легче.

Завехрищев молчал, Вадим думал о своем.

Наконец начало светать. Давным-давно уже должна была появиться трасса, а они все еще шлепали по бетонке.

- Ни хрена нам отсюда не выйти, - сказал Завехрищев, и тут вдруг из леса раздался глуховатый старческий голос:

- Эй, ребята, вы куда это направились? Там, чай, Объект, туда не велено. Или вы из этих, из ликвидаторов? Тогда почему не откуда надо идете?

- А откуда надо, дед? - обрадованно взревел Завехрищев. - Ты чего там прячешься-то? Да не боись, дедуля, мы свои.

- Свои, говоришь? - отозвался дедуля. - Иди тогда на мой НП, покажу на карте, откуда вы маршируете. Только один иди, а этот, с ружьем, пусть пока на месте стоит.

Завехришев, бухая сапожищами, устремился к невидимому деду, добежал до опушки, поорал: "Эй, дедуля, где ты?" - побегал по кустам, после чего обернулся к Вадиму и широко развел руками - нету, мол, никого.

- Леший озорует! - крикнул Завехрищев, и тут вдруг все подернулось густым белым туманом, и Вадим остался совсем один, ничего перед собой не видя и не слыша ни звука.

Впрочем, один он оставался совсем недолго. Туман рядом с ним рассеялся, обнаружив идеально круглую, висевшую на уровне глаз сферу с крохотным мужичком внутри. Мужичок был в драном костюме и потерявшей форму кепочке, ни дать ни взять ветеринар Лыхманов из Красногюлья, только очень маленький, с пальчик.

- Веревкин, - представился мужичок, приподняв кепочку.

Если присмотреться, он был вовсе не стар, этот Веревкин, и под кепкой у него оказалась копна спутанных серых волос.

- Рассусоливать некогда, мил человек, так что слушай, - сказал Веревкин. - В овраге, что на краю Марьевки, есть пещера.

Он подробно описал, как найти пещеру и как в этой пещере найти ученическую тетрадь в косую линейку, на которой он записал Знание. Далее Веревкин объяснил, каким образом можно прочесть тайнопись, после чего попросил:

- А теперь стрельни в меня, мил человек, из своего автомата, пока Хозяин не хватился. Только целься получше, чтоб наповал. Чтоб дух, значит, вон. Иначе вам отсюда не выбраться.

- Это с какой такой стати стрелять-то? - удивился Вадим.

- Стреляй, Вадим, - раздался тихий, как далекое эхо, голос. - Мочи ведь нет.

- Андрей? - спросил Вадим. - Ты где, Андрюха?

- Стреляй, Вадим, не спрашивай больше. Сжалься над нами.

- Над нами? - спросил Вадим.

- Там и Андрей, и Селиванов, и Грабов, и Велибеков, - сказал крошечный Веревкин. - Кому-то, убив меня, ты поможешь прямо сейчас, кому-то потом, когда овладеешь Знанием. Давай, Вадик, не тяни, а то всем будет очень-очень плохо.

Вадим прицелился. Веревкин был до того крохотный, до того жалкий! Снял ради такого случая кепочку, прижал к груди и встал на колени.

Короткая очередь разнесла человечка вместе со сферой в клочья. Кто-то в тумане дико заверещал, белая пелена пришла в движение, в ней закрутились вихри, пронеслись смерчи, засвистал ветер. Что-то тяжелое ударилось о землю, туман стал быстро рассеиваться, и в какие-то секунды пропал совсем.

В пяти шагах от Вадима лежал перекрученный, как кукла, Веревкин - уже нормального роста, в замусоленном, драном пиджаке и потерявших форму портках, с кепкой в крепко сжатом коричневом кулаке. Сквозь дыры в подметках проглядывали грязные подошвы. Этот Веревкин был лыс и стар, рот и заросшие щеки ввалились, кожа на сомкнутых веках натянулась. Грудь превратилась в кровавое месиво.

- Дай-ка автомат, - спокойно сказал невесть откуда взявшийся Завехрищев.

Вадим, не в силах оторваться от Веревкина, безропотно отдал. Зачем он теперь, этот автомат, ведь все уже вроде бы сделано. Все, что просили маленький человечек и Андрюха. А что вообще-то сделано? Что?

- Ну, ты, Петров, даешь, - сказал Завехрищев, уже повесивший автомат на свою бычью шею. - Мужика-то зачем ухлопал? - И вдруг отрывисто, как на плацу, скомандовал: - Кру-угом. Три шага вперед, руки за спину. Шагом арш!

Глава 5 ХМУРЫЙ И ВЕРБЛЮД

Это называлось карантин. Отдельное одноэтажное здание, в котором обитали только Вадим, Завехрищев и сменный медперсонал. Белые приборы, белые хрустящие простыни, постельный режим, трижды в день уколы, в промежутке какие-то горькие пилюли, питание, можно сказать, классное. В коридоре пост наблюдения круглосуточный, с телефоном, со строгими медсестрами. Наружная дверь закрыта на ключ, Вадим уже проверял. Палата отдельная, большая, около пятнадцати квадратных метров, вот только вид из окна неважнецкий - клочок земли с пожухлой травой и высоченный бетонный забор. Да, и еще - на окне решетка.

У Завехрищева была своя палата. С тех пор как их поместили в диспансер, они друг друга не видели.

Слава Богу, что у Завехрищева хватило ума надеть-таки автомат на плечо и не строить из себя конвоира. Он это сделал, как только они вышли на трассу. Между прочим, в скафандрах никто не хотел сажать, попутные машины проносились мимо, пока не сжалился один дядька, оказавшийся военным пенсионером.

Им ничего не говорили, однако ясно было - дозу они хватанули изрядную. Вадим чувствовал непривычную слабость, тянуло в сон. Порой в полудреме он слышал, как кто-то тащится по коридору в клозет, и понимал, что это Завехрищев.

За каких-то четыре дня, проведенных в диспансере, они превратились в полусонных маразматиков, у которых одно на уме - своевременное питание и своевременный горшок, причем второе все больше и больше выходило на первый план, а это уже был нехороший знак.

На пятый день в палате у Вадима появились трое: знакомый ему пожилой доктор с бородкой клинышком и двое крепко сбитых мужчин, один постарше, лет сорока, другой лет на десять моложе, все, естественно, в белых халатах.

Вадим лежал, натянув простыню до носа, и сонно помаргивал.

- Тоже дипразин? - спросил тот, что постарше.

- Тоже, - ответил доктор.

- Как бы их денек не поколоть? - сказал молодой. - А то какие-то сонные тетери.

- Это зачем? - спросил доктор.

- Затем, что заберем обоих, - сказал молодой. - Для следственного эксперимента.

- Категорически возражаю, - заявил доктор. - Мы, понимаете, добились стабильности, а вы хотите, чтобы все насмарку? Вам не жалко этих солдатиков?

- Полдня вас устроит? - спросил молодой.

- Черт с вами, - бухнул доктор, потом, спохватившись, добавил: Извините, но у нас свои законы. Переступать через них, сами понимаете...

- Никто вас за это не повесит, - перебил его тот, что постарше. Значит, с завтрашнего дня никаких антигистамин-ных препаратов.

Он подошел к Вадиму, вгляделся в его лицо и неожиданно подмигнул.

Спустя полчаса после их ухода Вадим вышел в коридор, намереваясь посетить Завехришева - следственный эксперимент все же, надо согласовать, как себя вести, что говорить, - но медсестра, молодая, здоровенная бабища с бородавкой на носу и сурово сжатым ртом, грудью встала перед дверью сержанта, каркнув: "Не велено". Вадим, даже будучи в форме, не стал бы связываться с такой тумбой - сомнет ведь, потом стыда не оберешься, а теперь, когда и чихнуть-то боязно, что уж тут говорить? Видать, недавние посетители дали строгий наказ не пушат. Странно, что часового у дверей не поставили.

Следующий день в силу того, что сон уже не наваливался с такой неумолимостью, показался бы длинным и скучным, если бы ближе к вечеру в палате вновь не появились эти двое, уже без доктора.

На сей раз Вадим рассмотрел их повнимательнее, и того, что постарше, строгого, неулыбчивого, назвал про себя "Хмурым", а того, что помоложе и поразвязнее, разговаривающего презрительно, через губу, - "Верблюдом".

- Совсем другой коленкор, - взглянув на Вадима, сказал Хмурый и вновь, как вчера, неожиданно подмигнул.

Уж лучше бы он этого не делал. Представьте, что вам подмигнул бронзовый памятник.

- Только кратко, - сказал Верблюд. - Что произошло на ксп?

И уставился на Вадима.

- На Объекте, что ли? - уточнил тот.

- Только кратко, - повторил Верблюд, придвигая к кровати стул и вежливым жестом предлагая Хмурому сесть.

Хмурый жестом же показал: садись, мол, садись - и отошел к окну, якобы поглядеть на забор, однако же ушки у него были на макушке, так и топорщились.

- Вы про эту стрельбу? - сказал Вадим. - Так я не виноват. Можете спросить у Завехрищева.

- Завехрищев говорит, что толком ничего не понял, - усмехнулся Верблюд, усаживаясь. - Так что выкручивайся сам.

- Это он, наверное, для того, чтобы не показаться дураком, - сказал Вадим. - Дело в том, что стрелял Грабов.

* * *

- Грабов, который уже восемнадцать часов, как был мертв? - вновь усмехнулся Верблюд, на сей раз более презрительно. - Ты, парень, ври, да не завирайся.

- Ну хорошо, пусть стрелял Грабов, - не оборачиваясь, вмешался Хмурый. - Выпущен был весь рожок. Завехрищев должен был это увидеть. У него было время. Однако же...

- Однако же он отрицает, что видел Грабова, - подхватил Верблюд. - И я понимаю его. Не мог человек в здравом уме видеть, что покойник стрелял из чужого автомата, а если говорит, что видел, значит, у него с чердаком не все в порядке.

Хмурый повернулся и спросил:

- Как ваш автомат оказался у Грабова?

- Вывернул из рук, - ответил Вадим. - Он был как из железа, этот Грабов.

- Значит, он пострелял, этот Грабов, потом вернул тебе автомат, не оставив на нем ни одного своего отпечатка, залез под брезент и во второй раз дал дуба, - сказал Верблюд. - Так, что ли?

- Нет, он попросту исчез, - произнес Вадим, понимая, что Дело плохо. Этот Завехрищев, этот подлец, явно спасал свою задницу. Явно и подло. Оно конечно, кто поверит, что покойник, да еще со стажем, как-никак восемнадцать часов прошло, способен на подвиги, но ведь он, этот подлый Завехрищев, все видел собственными глазами. Будешь компотом отдавать, будешь компотом отдавать. Ну скотина, ну подонок.

- Я понимаю, вы сейчас проклинаете Завехрищева, - сказал Хмурый. Действительно, единственный свидетель - и все отрицает не в вашу пользу. Тогда докажите, что он врет. Но только без этих, без рогатеньких.

Да как же без них-то, если именно они, рогатенькие, во всем и виноваты? Вы, ребята, чем приставать к болезному, взяли бы да разобрались, отчего это вдруг погибла охрана Объекта, которая находилась на КСП, а также группа наблюдения в неприступном бункере. Если первых можно было перестрелять либо накрыть пыльным мешком, то к тем, что в бункере, вообще никто не мог подступиться. Их-то кто порешил?

Вадим примерно так и сказал.

- Это уже другой вопрос, - не моргнув глазом, отреагировал Верблюд. Тут работает комиссия, она во всем разберется. Не волнуйся, парень, не такое раскручивали.

Он прищурился и добавил:

- Ты вот все финтишь, Петров, все тень наводишь, а мужичок-то тоже на тебе. Или, скажешь, это опять Грабов? Ишь ты, любитель пострелять, мать твою.

Вадим досадливо отвернулся, а Верблюд встал и заявил:

- У тебя, Петров, впереди вечер и еще ночь. Постарайся придумать что-нибудь правдоподобное ради своей же пользы. Чтобы потом люди при твоем имени не плевались.

- Да уж, вы постарайтесь, - поддержал Хмурый Верблюда, но уже мягче. Порой о чем-нибудь забываешь, о чем-нибудь очень существенном, очень важном. О том, например, что стрелок ты пока неважнецкий и попасть в сердце для тебя проблема, потому что ты точно не знаешь, где оно находится.

Верблюд покосился на Хмурого, но тот продолжал как ни в чем не бывало.

- Или же о том, что в тумане, не видя человека, выстрелить ему прямо в грудь невозможно. И как бы ты ни был силен, тебе ни за что не одолеть обладателя черного пояса Велибекова. Ну и так далее. И еще, Петров, не вздумайте сотворить с собой какую-нибудь глупость. Бывает, знаете ли, у некоторых желание выкинуть ночью, особенно под утро, этакий фортель: а вот, мол, я вас, дураков, оставлю с носом. Поберегите свое доброе имя.

- Доброе! - фыркнул Верблюд, закипая. - Вы бы еще, товарищ подполковник, его к ордену представили.

- Спокойно, капитан, спокойно, - одернул Верблюда Хмурый. - Нагнали тут страхов на парня, а завтра следственный эксперимент. Он и наговорит невесть что с перепугу-то.

- Может, и так, - процедил Верблюд.

Пообещав завтра приехать в девять, они ушли, а Вадим стал думать, какая же все-таки сволочь этот капитан и какой хороший человек этот подполковник, даром что хмурый. Взял да подсказал, о чем говорить. А ведь действительно: не умел он так стрелять, да еще из автомата - что ни выстрел, то в сердце. Есть, в конце концов, результаты зачетных стрельб, где прямо сказано, что рядовой Петров стреляет на четверку. Правда, там на дальность, по фигуре, а тут ребята стояли рядом. Но все равно ведь на четверку же, не на пятерку. В общем, надо хорошенечко обдумать, что сказать, а то этот Верблюд прицепится к словам - нипочем не отцепишься. Нет, ну сволочь. Чтобы, говорит, потом люди не плевались. Скотина. А Завехрищев какая скотина!

Вадим вдруг замер, пораженный догадкой. Разыграли, подумал он, уверенный, что попал в точку. Верблюд специально играл поганца, а Хмурый благородного, чтобы он, Вадим, верил Хмурому, как папе родному. Один запугивает, другой подставляет жилетку: поплачь, сынок, порыдай, избави свою душу от наболевшего. И действительно, стоит только поверить, и расскажешь все от "а" до "я".

А уже потом, когда они из тебя все вытрясут, все, все, можно ив расход. Либо в кутузку лет на пятнадцать.

Для доброго имени в этом деле как-то не оставалось места.

* * *

Не спалось. Приперли, гады., к стенке. Вадим крутил и так и этак, пытаясь объехать в будущих показаниях скользкие моменты, но нет, ничего не получалось. В показаниях этих была масса дыр, и из каждой дыры торчали рогатенькие, а там, где рогатенькие, логики не жди. То есть всему, что произошло, никакого реального объяснения нет и быть не может. В частностях можно отбрехаться, но в целом - хм, хм, хм. Взять Велибекова. Да, против него как у Вадима, так и у Завехрищева кишка была тонка, но тем не менее драка-то произошла. Почему завязалась драка? Не могла же она начаться просто так. И потом, умелый боец Велибеков погиб, а ты, Петров, почему-то остался жив. Это не я, товарищ Верблюд, это комбинезоны, товарищ Верблюд. Ах, комбинезоны! С презрительной усмешкой: ах, комбинезоны! Дальше про меткость. Действительно, попасть каждому бойцу точно в сердце, тем более из автомата, невозможно, но какого черта была открыта стрельба? И так по каждому конкретному случаю. Нет, не отбрехаться. Кинул вроде бы Хмурый спасательный круг, а он оказался набит песком.

"Интересно, какую мы дозу хватанули? - подумал Вадим. - А то, может, и нечего волноваться".

Оно, когда лежишь, вроде бы ничего, так, кольнет где-нибудь, но это и по-здоровому бывало, вот только когда встаешь с кровати, начинаешь понимать, что дело-то, ребятки, аховое, она, эта болезнь с красивым названием, высасывает силы по капельке, а боль - ну что боль, лекарства эту боль снимают почти начисто, и поэтому совсем незаметно, как болезнь высасывает жизнь.

А вдруг с болезнью обойдется? Бывает же, говорят, что обходится. Тогда сидеть на нарах, если только не присудят вышку. Такое, говорят, тоже бывает. В общем, перспективна.

Нет, решительно не спалось, да тут еще луна эта, дурында круглая.

Прошаркал в сортир Завехрищев, долго там оставался, потом вышел в коридор и начал бубнить о чем-то с вахтенной медсестрой. Сегодня опять дежурила эта комодоподобная бабища.

Наговорившись вдосталь, он поплелся к себе, хотя нет, не к себе. Шмыгающие его шаги приближались, шмыг да шмыг, и вот он тихо приотворил дверь и просунул в нее свою круглую, коротко стриженную голову.