– Вот в этом конверте содержится некий короткий текст, который был написан мной еще на «Варяге». Конверт запечатан корабельной печатью, а сверху еще и консулом в Шанхае. Поэтому очевидно, что он не открывался с двадцать восьмого января… Понимаю, что обращаться к вам с такой просьбой с моей стороны не совсем деликатно, но… Пожалуйста, государь, сегодня вечером, будьте любезны, найдите несколько минут и сравните то, что там написано, с вашими личными дневниковыми записями за то же число. И еще за первое февраля. Если вам это покажется интересным, то я с удовольствием отвечу на все ваши вопросы. Если они у вас возникнут, конечно.

– Обещаем вам это, любезный Михаил Лаврентьевич… Мы, конечно, здорово утомили вас ожиданием сегодня, да еще и с дороги. Но что поделаешь, очень много дел навалилось. Кстати, а где вы планируете остановиться?

– У Ушакова, ваше величество.

Отшутившись у подъезда от не менее императора заинтригованного Гейдена, Вадик к ночи добрался наконец до своего номера, ванны и ждущей его постели. Господи, какое же это было блаженство: просто ни о чем не думать и зарыться в подушки после всей этой громадной психологической нагрузки! Просто заснуть в уверенности, что все идет правильно, что, как только он все прочтет… А ведь, наверно, уже прочел…

* * *

Вторая встреча с самодержцем состоялась на следующий день, и судя по тому, что посыльный из Зимнего прибыл уже в десять утра, а в приемной на этот раз долго ждать не пришлось, расчет оказался верным. Кроме императора на доктора с «Варяга» в этот раз пришли посмотреть барон Фредерикс и еще два офицера в полковничьих чинах, которых Вадим не знал, но о роде их обязанностей догадался сразу.

В этот раз царь принял Вадима в своем рабочем кабинете – длинной зале, выполненной в псевдоазиатском стиле, где кроме камина, углового дивана, нескольких кресел и рабочего стола, в многочисленных шкафчиках хранились сувениры, привезенные им из большого восточного путешествия на «Памяти Азова».

После взаимных приветствий, предваряя первый нетерпеливый вопрос, который уже был готов сорваться с губ Николая, Банщиков неожиданно обратился к царю с решительной просьбой удалить из кабинета всех. И когда, после краткого раздумья, последнее было выполнено заинтригованным и выглядевшим чуть-чуть растерянным монархом, Вадик, упав на колено, выдал заранее заготовленную фразу:

– Разрешите поздравить ваше величество с долгожданным наследником!

Опешивший Николай потянулся было левой рукой к звонку, но на полпути замер как вкопанный.

– А с чего вы взяли, что…

– Ваше величество, то недомогание, что мучило государыню императрицу в последние несколько недель, вызвано началом беремености. Она вам разве еще не сообщила?

– Нет… Но позвольте, если даже нам ничего подобного не известно, то откуда вам? На Дальнем Востоке? И с дневниками? Ведь слово в слово! Но это решительно невозможно… Вы иллюзионист или… провидец, Михаил Лаврентьевич? Ведь это же чудеса какие-то.

– Никаких чудес или фокусов. Все куда прозаичней. Но и много серьезнее. Видите ли, Николай Александрович…

Царь, осознав, что вместо «величества» или «государя» его назвали просто по имени-отчеству, даже приоткрыл от изумления рот…

– Я не только коллежский ассесор Михаил Банщиков, младший корабельный врач с крейсера «Варяг». Я еще и Вадим Перекошин, 1988 года рождения, студент пятого курса Московского медицинского института. Поэтому я знаю о многих событиях, которые пока еще не произошли. Поэтому я знаю, что у вас не только будет наследник, у нас вы его назвали Алексеем, но я знаю и когда он родится, и чем будет болеть, и как долго он проживет. А также что именно надо постараться сделать, чтобы он прожил подольше, чем ему было отпущено Богом в моем мире. Или времени, что правильнее, наверное. И дневники ваши я читал, потому что они были… вернее, будут изданы отдельной книгой в конце девяностых годов этого века…

– Но как вы можете быть и собой, и кем-то еще? Вы сами часом не больны, любезный Михаил Лаврентьевич?

– Нет, ваше величество, часом не болен, – усмехнулся старой шутке Вадик, пытаясь хоть немного унять нервную дрожь, – а как это получилось… Мой отец, весьма крупный ученый, ставил эксперимент по переносу человеческого сознания в пространстве и времени. Целью его было найти способ точно узнавать, что именно и как происходило в прошлом. В качестве первой пробной задачи он выбрал установление истины о том, как и что происходило во время боя «Варяга» и «Корейца» с японской эскадрой. Вы удивитесь, ваше величество, но по ряду событий, имевших место в этом бою, у историков сто лет спустя не будет достоверной информации. О некоторых подробностях дела на рейде Чемульпо папа и хотел узнать…

– Сознания… То есть души, вы это хотите сказать? По переносу души?! Но это же подвластно только… – Взгляд машинально перекрестившегося Николая выражал если не ужас перед открывшимся святотатством, то полное смятение чувств.

– Наука за сто лет доказала, ваше величество, что душа, или сознание, при несомненной божественности ее происхождения, есть тонкая энергетическая субстанция, подчиняющаяся определенным физическим законам. Чтобы вам было понятнее – это нечто отдаленно сродни электричеству. И мой отец и его коллеги смогли рассчитать некоторые законы ее целостного перемещения в пространственно-временном континууме. Точность расчетов требовалась огромная. Они задействовали специальные электрические счетные машины, производящие миллиарды арифметических операций в секунду… Да, не удивляйтесь. Такая техника была в распоряжении ученых в начале «моего» двадцать первого века. Так что я не вижу в этом ничего религиозно-мистического.

Только вот не все пошло так, как они планировали. Что-то, видимо, не учли, или при вычислениях произошел технический сбой. Сейчас не установить, что случилось. Но в итоге на борту «Варяга» оказался я и еще пара человек из совсем другого времени. Из мира, который, наверное, теперь даже не возникнет. Ибо в том, нашем, мире «Варягу» прорваться в море не удалось, так он на дне Чемульпо и остался.

– Невероятно… Господи, прости их, грешников! И нас… – Николай несколько раз истово перекрестился. – Как же можно было так дерзнуть, Михаил Лаврентьевич? Хотя… Зная пытливые натуры господ ученых, можно понять. Они и на смерть пойдут ради того, чтобы докопаться до сути. По три раза на дню будут ящики Пандоры открывать в поисках знания. Только вот каково от этого знания будет всем остальным? Подумали ли?

– Разделяю ваши сомнения, государь. Тем более что я сам оказался жертвой этой высокой науки. Но уж раз случилось, то случилось, как говорится. И потом, ежели Господь это попустил, возможно ему самому так было угодно… Наше явление сюда со знаниями о будущем. О ловушках и предательствах, которые ждут впереди и Россию, и лично вас, вашу семью. Одно это и утешает…

– Вы думаете, что сие чудо – есть Божий промысел?

– Другого объяснения мне на ум просто не приходит, если честно… Только давайте для начала о главном, ради чего я старался попасть к вам, о вопросе, не терпящем отлагательств, – о наследнике. В моем мире вы его назвали Алексеем…

После чего, дав небольшую передышку обрадованному, все же сына тот ожидал более десяти лет, но изрядно перепуганому царю, Банщиков мягко перешёл к родовой болезни британских монархов – гемофилии. Через час, ошеломлённый комбинацией потоков мистики, предсказаний из будущего и доступной даже средним умам просветительской информации, Николай Александрович безропотно согласился устроить врачебный консилиум.

Для дальнейшей беседы решили привлечь всех светил тогдашней медицины: Боткина, Сеченова, лейб-медика Гирша и Бехтерева, которые должны были подтвердить или опровергнуть слова Банщикова. Последний – психиатр с мировым именем – должен был, как с усмешкой сказал Банщиков, освидетельствовать его самого и подтвердить, что «часом, я все же не болен».

Единственным возражением Николая, выслушавшего рассказ о гемофилии и ее лечении во время ожидания медицинских светил, было, что все его дочери абсолютно здоровы. За что его величество нарвался на краткое изложение курса генетики для чайников, о наследовании разного вида хромосомами различных видов генетических болезней. Ход оказался весьма удачным – наука высокого градуса крепости подействовала на самодержца не хуже мистики распутинского разлива – и там и тут ни фига не понятно, зато звучит умно. Но впоследствии, узнав государя поближе, Вадик старался не пользоваться этим приемом…

Оставшиеся пару часов, пока рыскавшие по Питеру курьеры собирали медиков, Вадик использовал, чтобы рассказать о не вошедших в отчеты подробностях боя у Чемульпо. Царь узнал о «бесчестной» мине Берлинга и «разведенном» командире английского крейсера, о задуманной охоте на итальянские крейсера, о «фиктивной» гибели «Варяга», а также в общих чертах был посвящен в самые ближайшие планы Руднева-Карпышева и выявленные в ходе их Русско-японской войны проблемы в армии и на флоте.

Несмотря на испытанное душевное потрясение, Николай сумел довольно-таки быстро собраться и с интересом вникал как в подробности болячек русских вооруженных сил по версии Петровича, так и в способы избавления от них. Идея увести из-под носа у вероломно напавших на Россию врагов два броненосных крейсера была им всецело одобрена. Судя по всему, царь-то простачком не был. Быстро смекнув, сколь страшным, точным и убийственно эффективным оружием может оказаться «феномен послезнания», он несомненно пришел и к логическому выводу о том, что у империи отныне появилась самая главная тайна.

Но долго концентрироваться на военных делах он не смог. Поперекладывав из стаканчика в стаканчик карандаши, Николай резко встал из-за стола, извинился и, вызвав адъютанта, попросил его угостить Вадима цейлонским чаем с ликером. После чего, предложив гостю чувствовать себя как дома, вышел в одну из арок, ведущих к дверям будуара Александры Федоровны…

Вернувшись минут через двадцать, царь явно пребывал в приподнятом настроении.

– Знаете, доктор, я пока не понял до конца, кто вы, откуда вы и чего вы добиваетесь на самом деле, но императрица только что подтвердила, что она на самом деле непраздна. Она не хотела говорить, пока сама не была на сто процентов уверена. И еще из-за древнего суеверия – мол, в первые три месяца лучше никому не рассказывать.

Да. Пожалуй, я начинаю вам верить, Михаил Лаврентьевич, – неожиданно перейдя с официального «мы» на интимное «я», Николай улыбнулся и как-то совсем по-новому, без прежней вчерашней отрешенности небожителя или резко сменившей ее настороженности сегодня утром, взглянул на Банщикова. – Так что там у нас по поводу «Варяга»? Если изловит итальянцев, поведет их прямиком во Владивосток? Помню. И про экипажи, и про телеграфы с Черного моря. По поводу полномочий Руднева и производства Всеволода Федоровича в контр-адмиралы – не волнуйтесь. В данных обстоятельствах это вполне логичное решение. Об этом я уже распорядился, и Владивостокский отряд крейсеров будет подчинен ему. А сейчас давайте все-таки пригласим медиков. Ведь если, действительно, у сына будет та самая болезнь… – Николай не договорил фразы, но Вадим успел заметить, как по его лицу проскользнуло какое-то затравленное, обреченное выражение. – Все уже прибыли, я полагаю…

* * *

В присутствии спешно собранных по столице именитых коллег Вадик резко сменил тон: никакой фантастики или мистики, главное – убедить известнейших профессионалов. С царем заранее договорились, что об истинной природе доктора никто, кроме самого императора, знать не должен.

– В долгом морском путешествии на Дальний Восток я заинтересовался исследованием привыкания русских матросов к тропическому климату. Как вы знаете, господа, условия работы в кочегарнях даже на самых современных судах крайне тяжелы. Проблема эта встанет тем острее, чем больше и чаще будут присутствовать наши паровые суда в южных морях, и поэтому вызывала у меня особый интерес.

В числе прочих экспериментов, я брал у наших моряков в разных широтах по две-три капельки крови для исследования, в надежде обнаружить изменения, вызываемые климатом. Сравнивал их между собой и с пробами крови аборигенов тех мест.

Увы, изменений состава крови в зависимости от климата мне выявить не удалось. Зато обнаружилась другая совершенно поразительная вещь: судя по всему, мне опытным путем удалось обнаружить наличие четвертой группы крови у человека. Кроме уже известных трех: несколько лет назад наш австрийский коллега Карл Ландштейнер опубликовал доклад об открытии им именно трех групп крови.

Его слушатели завороженно хлопали ресницами…

– Конечно, практикуя в качестве военного врача, я немало времени уделил и изучению трудов Николая Ивановича Пирогова. Как, вне всякого сомнения, известно уважаемым коллегам, Николай Иванович подчёркивал пользу переливания крови при некоторых видах ранений. Однако, изучив описанную мировую практику, я пришёл к выводу, что подобные переливания всегда производились чисто эмпирически, случайным образом выбирая донора – человека, отдающего свою кровь для переливания. В результате случалось, что после этой процедуры раненые внезапно умирали, хотя, казалось бы, никаких причин для летального исхода не было.

Я рискнул предположить, что существует, возможно, некий фактор, нами пока не учитываемый, который позволяет узнать, от кого можно брать кровь для переливания конкретному пациенту. И моё предположение полностью подтвердилось. Продолжив работу по описанной Ландштейнером методике, я и обнаружил ещё одну группу! Причем группу, встречающуюся много реже, чем три другие. Таким образом, господа, на сегодня мы можем утверждать, что российской медицинской науке известно четыре группы крови! Следовательно, я в этом практически уверен, все происходившие ранее трагедии при переливании имели место вследствие незнания врачами особенностей этой четвертой группы крови хомо сапиенс. Очевидно, что, переливая пациенту именно кровь одной с ним группы, мы имеем весьма большие шансы на успех переливания.

Далее. Из истории медицинской науки мы знаем, что впервые переливание в России произвёл гражданскй генерал-штаб-доктор Андрей Мартынович Вольф в 1832 году, когда он переливанием крови спас жизнь роженице с кровотечением. Но массовому использованию переливания крови мешает вдобавок, как ни парадоксально это звучит, её свёртываемость. Она сводит на нет все попытки хранения крови и не позволяет переливать большие её объёмы, а небольшие не дают необходимого эффекта.

Я лично несколько раз пробовал сохранить свою кровь. Но всегда она сворачивалась! Это вынудило меня пуститься на поиски препарата, который смог бы блокировать ее свёртывание. Эмпирическим путём я добавлял в капли крови различные доступные мне вещества, рассчитывая найти способное дать нужный результат. И, господа, мне вновь повезло! Я совершенно случайно обнаружил это вещество.

Им оказался цитрат натрия, или, иначе говоря, натриевая соль лимонной кислоты. Я не до конца ещё понимаю, как именно действует это вещество, но оно даёт необходимый эффект! Более того, оно безвредно для человека: из двенадцати случаев переливаний, что я уже произвёл, лишь однажды я наблюдал у пациента озноб, который могу объяснить только реакцией на так называемый консервант, так как температуры у пациента не было, равно как любых других признаков интоксикации организма.

В последнем моём плавании, на паровом катере до Шанхая, у одного из раненых матросов нашего крейсера – комендора Оченькова – открылось кровотечение из осколочной раны. Хотя мне и удалось остановить его посредством наложения жгута, пациент терял силы на глазах. По счастью, он еще на «Варяге» был одним из участников моих экспериментов, и я знал, что группа крови этого человека совпадает с моей. В итоге я произвёл, так сказать, прямое переливание. И несмотря на некие антисанитарные условия и частные сложности, эффект был поразительный, господа…

В заключение могу лишь добавить, что практика – критерий истины. Отныне для меня это бесспорно. Если мы промедлим, то переливание крови введут в массовую медицинскую практику и без нас. Чтобы не потерять русский приоритет и научиться спасать больных с врожденными заболеваниями крови (при этих словах Николай болезненно дернулся), нужно сделать следующее… – И Вадик перешёл к изложению практических подробностей…

В итоге, его слушатели план одобрили как в целом, так и в частностях. Вдохновленный и одновременно напуганный, самодержец пообещал всемерное содействие, включая выделение подходящего здания и шефство над проектом одного из гвардейских полков, что на первых порах автоматом решало проблему поиска доноров.

* * *

Когда доктора покидали дворец, оживлённо обсуждая детали предстоящей работы, с ними вместе был милостиво отпущен и Вадик: на сегодня впечатлений императору вполне хватило. Как-то само собой получилось, что охрипший и оголодавший герой дня отправился не в гостиницу, а на ужин к Боткину, где и заночевал у него в одной из гостевых спален. Постоянным собственным углом в Петербурге он пока не успел обзавестись…

Главным итогом первого «научного доклада» Вадика стало то, что по указу самодержца был создан Институт исследования крови при Императорской Академии наук. Следующие несколько месяцев он разрывался между помощью коллегам в работах означенного института и всем остальным, то есть «спасением мира». Российского. Отягченного дураками, плохими дорогами и фаталистом-императором, за которого, как за самое слабое звено этого бардака, и пришлось начинать тащить…

По медицинской части Банщикову пришлось выкроить время на несколько лекций в Петербургском университете. После невинной подколки Боткина на одном из званых ужинов у Вадика просто взыграло самолюбие, и он не смог ответить отказом на предложение прочитать краткий курс лекций по гематологии и военно-полевой хирургии. Хотя в последней области были специалисты куда большего уровня, послушать доктора с героического крейсера набивались полные аудитории.

После отработки в институте техники забора крови и установления сроков хранения консерванта работа была приторможена самим Вадиком: ему хотелось избежать ненужных разговоров вследствие непрекращающейся череды открытий на этапе разработки способов определения группы крови. Рецепт у Вадика, однако, был «в рукаве», и уже спустя полгода были разработаны стандартные сыворотки для определения групп. Это был триумф.

Хотя и Банщиков впоследствии не раз сам говорил об этом, столь быстрый успех не был бы достигнут, если бы не личное участие императора. Николай II собственноручно написал письмо с приглашением вернуться в Россию человеку, которого знает каждый студент-медик в нашем мире – Илье Ильичу Мечникову. В нашей реальности он, оставив Россию в 1887 году, перебрался в Париж и до самой смерти работал в институте Пастера. Перед неожиданно открывшейся перед ним перспективой руководства собственной лабораторией микробиологии и иммунологии, с полным карт-бланшем и поддержкой в работе со стороны правительства, Мечников не устоял. Даже с учетом того, что общее руководство институтом осуществлял Боткин. А вскоре в компанию к ним добавились Эммануил Гартье и Николай Фёдорович Гамалея: Вадик слышал от отца об успешной работе Петроградского оспопрививательного института после прихода к власти большевиков.

Первой вершиной международного признания достижений Института крови ИАН стало сообщение о присуждении группе его ученых и специалистов Нобелевской премии по медицине за 1905 год. То, что в списке, кроме четырех фамилий медицинских светил с мировыми именами, оказажется еще и фамилия бывшего военного врача с крейсера «Варяг», кое-кого не удивит. А кто-то еще долго будет шипеть в прессе о фаворитизме и тому подобном. Но что тут поделаешь: завистники были и будут всегда. Обращать внимание на это тявканье из-за угла, а тем более почивать на лаврах, фавориту императора некогда.

Направив работу по линии спасения наследника престола, а с ним заодно и миллионов раненых или больных сограждан с помощью переливания крови в нужное русло, совершенно неожиданно для всех окружающих Банщиков увлёкся… химией. На самом деле, конечно, он лишь перестал скрывать своё «увлечение», но почти для всех, в том числе и для Боткина, с которым Вадик близко сошелся за прошедшие месяцы, было поначалу абсолютно непонятно, с чего это он лично принялся за исследования азокрасителей? Наезжая в институт, Вадим все больше и больше времени проводил с Мечниковым, разведшим у себя в лаборатории целую плантацию плесени. На самом деле ларчик открывался просто: создать стрептоцид он имел приличные шансы еще до окончания текущей войны. А с пенициллином ему нужно было постараться успеть хотя бы к грядущей.

* * *

На следующее утро после того как Банщиков первый раз заночевал у Боткина, за завтраком гость ошарашил своего именитого коллегу просьбой организовать ему встречу одновременно с министром финансов и тремя-четырьмя представителями крупных русских банков. После чего, спросив несколько адресов, он заскочил по поручению Макарова с бумагами в ГМШ, а затем с письмом Алексеева к Дубасову. Хотя оно, по большей части, и потеряло свою актуальность, к царю-то он уже пробился, воспользоваться поводом, чтобы представиться лично начальнику МТК, с которым впоследствии предстояло много поработать по «Плану Петровича», стоило. Затем Вадик отправился строить себе цивильное платье и заниматься прочими скучными, но необходимыми житейскими делами.

Кстати, визит к вице-адмиралу Дубасову имел и один неожиданный итог. Если сам председатель МТК в разговоре был довольно сух и официален, что и не удивительно при том ворохе неотложных дел, которые на него свалились, то вот случайный разговор в приемной вице-адмирала повлек за собой определенные интересные последствия.

Узнав, что молодой офицер, дожидающийся своей очереди на прием, это и есть «тот самый лекарь с “Варяга”», также ожидающий своей очереди плотный, но подтянутый контр-адмирал лет сорока пяти – пятидесяти на вид, неожиданно попросив у дежурного лейтенанта не торопиться пока с вызовом в кабинет, решительно увлек Вадика за собой в коридор. Как оказалось, это был Николай Александрович Беклемишев, командир второго флотского экипажа. Причем контр-адмиралом он был довольно свежим: не так давно он, еще в чине каперанга, командовал пришедшим с Дальнего Востока в составе отряда вице-адмирала Чухнина броненосцем «Наварин».

По тому неподдельному интересу, с которым Беклемишев выпытывал подробности боя «Варяга» и «Корейца», Вадик понял, что перед ним сейчас находится весьма одаренный, любознательный и решительный моряк. Чего стоило одно только его высказывание о том, что прорвись «Варяг», первое, что нужно было бы сделать – это топить или брать «гарибальдей»! Обалдевшему Банщикову большого труда стоило вовремя прикусить язычок.

Затем разговор плавно перетек на общее состояние флота, на то, что нужно срочно делать для перевода предприятий на круглосуточный режим работы. Кого отправлять на восток немедленно. И тут Вадик был вновь ошарашен. Беклемишев вполне серьезно считал, что сейчас в наилучшем состоянии для похода находятся три броненосца береговой обороны из состава учебно-артиллерийского отряда…

Об этих корабликах Петрович даже не упоминал в своих инструкциях, вскользь обронив фразу, что «все остальное не стоит пока и рассматривать». И вот, по мнению контр-адмирала, совсем не производящего впечатление человека недалекого или отъявленного авантюриста, выходило, что эти кораблики могут принести серьезную пользу как на театре боевых действий, так и по дороге туда, занимаясь перехватом контрабандной торговли. Проблему же относительно небольшой их дальности плавания можно было решить отправкой вместе с ними угольных пароходов, например, черноморских доброфлотовских.

Вадику идея запала. В конце концов, наши ББО это вам не американские «океанские» мониторы, борт русских «адмиралов» повыше. И он начал ее думать. Вместе с Петровичем, которому изложил все это в одной из первых своих «питерских» докладных телеграмм. В итоге инициатива Беклемишева вылилась в одну из самых дерзких и известных морских операций России в ходе этой войны, да и не только этой, по большому счету. А поскольку инициатива обычно наказуема, ему самому и довелось претворять в жизнь ее последствия.

* * *

Слово государя, конечно, закон, но между словом и делом подчас бывают перерывы. И если неотложные распоряжения военного характера «по списку Руднева» были отданы, слава богу, довольно оперативно, а на будущее было решено раз в декаду созывать специальное «Особое совещание по делам флота в военное время», то с организацией научно-медицинской практики Банщикова все получалось не слишком споро. Несколько дней Николай Александрович раздумывал над тем, кого из родни стеснить в пользовании каким-нибудь из дворцов поплоше для размещения Института крови; какой именно из полков гвардии отрядить для экспериментов по донорству; какую статью расходов двора ужать…

Одним словом, уже к концу февраля весь двор знал, что герой «Варяга» и организатор прорыва «Манджура» лекарь Банщиков является новым «властителем дум самодержца». Или, что вернее, его новой игрушкой, которая венценосцу пока не надоела. Хотя в подробности официально никто не был посвящён, но кто-то уже тихо трясся за «свои поляны», а кто-то наоборот – жил надеждой на будущие дивиденды от монаршьих благоволений. Безразличных практически не было.

Поэтому особых усилий Боткину прикладывать не пришлось. Каждый из участников созванного Вадиком тайного совещания с готовностью принял приглашение: кто выслушать героя, кто посмотреть на новую дворцовую диковину, кто оценить перспективность для роли очередного фаворита. Главным же намерением собравшихся было попытаться что-то с этого поиметь. И разочарованными они не остались. Скорее наоборот.

– Я пригласил вас, господа, чтобы сообщить пренеприятнейшее известие, – начал Вадик у развешенной на стене карте мира, – России объявлена война. Знаю, что все вы в курсе, – перекрыл он недоумённый шёпот, – но вы совершенно не имеете представления о характере ведущейся войны. И её возможных результатах. Это не война пехотного батальона против взбунтовавшихся хунхузов и даже не поход пехотной дивизии на завоевание Бухары, Хивы или Ташкента… Присутствующий министр финансов господин Коковцов не даст мне ошибиться и подтвердит, что по объёму затраченных обеими сторонами средств, с учётом достраивающихся на Балтике кораблей и перебрасываемых на восток дивизий, война с Японией уже сейчас превосходит предыдущую войну России с Турцией.

Происходит так потому, что в планах Японии война быстрая. Они желают уже вскоре прикончить наши имеющиеся на востоке морские силы, а сразу за этим, высадив свою экспедиционную армию, числом в разы превосходящую все, что мы пока имеем в Маньчжурии или будем там иметь месяца через три-четыре, разгромить Куропаткина. Но если вдруг мы не согласимся после этого на мир под их диктовку, разгром русских сил по частям их тоже вполне устроит. Они уже начали бить порт-артурскую эскадру, затем возьмутся за владивостокские крейсера. В худшем случае – когда новейшая эскадра с Балтики придёт на Дальний Восток – она без поддержки уже имеющихся там сейчас сил тоже не сможет победить японцев. В результате самураи по частям разгромят на море более чем вдвое превосходящий их русский флот.

Картина боевых действий на суше может быть аналогичной, если даже не еще более удручающей, – полков и дивизий у нас, конечно, раза в три больше, но перебрасывать их по транссибирской магистрали мы можем лишь небольшими группами. При выдвижении в район боя нашей пехотной дивизии по грунтовой дороге для преодоления тридцати вёрст требуются сутки. Их пехотная дивизия морем это же расстояние преодолеет за пару часов. В результате у японцев, как и на море, есть возможность бить нас по частям, благодаря близости побережий, выставляя против одной нашей дивизии пять-десять своих, причем в нужное время и в нужном месте.

Тем временем их английские и американские покровители сделают все, чтобы закрыть для России рынки внешних заимствований. И в первую очередь – парижский, тем самым лишив нас возможности игры вдолгую и заставив искать мира на японских, вернее англо-североамериканских условиях.

Может быть, вам подобное изложение событий внове, но с точки зрения «нейтральных» штабистов где-нибудь в Лондоне или Вашингтоне всё так и будет. Они сами уверены и своих банкиров убедили, что в начавшейся войне победит Япония.

Главная задача России в этой войне – не допускать игры по предложенным противником правилам. Победить быстро и малой кровью, победить неожиданно, как для японцев, так и их западных покровителей. Затягивание войны – это кредиты под грабительские проценты. Это обставление их сопутствующими кабальными условиями. В этом вопросе альтруистов нет. Думаете, немцы не воспользуются ситуацией и не попытаются перетянуть одеяло на себя при заключении нового торгового договора?

Это грозит России тем, что, как и в затянувшуюся в семьдесят седьмом году турецкую войну, вся кровь русских воинов осядет прибылью в иностранных кошельках. А нам кроме того будет угрожать еще и внутренний бунт.

Но… Чтобы победить быстро, нужны… конечно же, деньги. Нет-нет! На ваши личные средства я не покушаюсь, хотя в вашем патриотизме и готовности пожертвовать некоторое количество ассигнаций для победы я уверен. («Пусть попробуют теперь отказаться».) Речь идет совсем о других финансах.

Всё дело в том, что пока ни Россия, ни Япония в этой войне не в состоянии нанести друг другу безусловных поражений. Наши экономически значимые территории слишком далеки от Японии. А все их территории для наших войск также сейчас недоступны из-за островного положения Японии и временной слабости нашего флота. И так будет продолжаться до тех пор, пока наши моряки не станут доминирующей силой на море. В нынешних же условиях балансирования война будет вестись до тех пор, пока у противников есть деньги. И кто первый скажет, что их нет, тот и проиграл.

Как я уже говорил, ваши визави – банкиры Лондона и Нью-Йорка – уверены в победе той лошади, на которую они поставили. И даже если Россия оберёт всех своих подданных, включая вас, до нитки, даже если немцы для нас всерьез раскошелятся, все равно ей пока не сравнится по объёму военных расходов с кредитными возможностями половины мира.

В сложившейся ситуации русские солдаты и матросы могут выиграть одно-другое отдельное сражение, но выиграть войну – а для России это значит не просто разромить японцев в паре-тройке сражений, но не допустить её затягивания, – можете только вы, господа! Для этого важно не только найти деньги для снабжения армии и флота всем необходимым, нужно еще и подорвать доверие как международных банкиров, так и рантье к японским долговым обязательствам. Без значительных иностранных заимствований у Японии просто не будет шансов для продолжения войны. Это как борьба с пожаром – можно пытаться залить его водой, можно пытаться вытащить из дома все, что может гореть, а можно просто перекрыть к огню доступ кислорода. А деньги и есть кислород войны.

И, как мне представляется, решение проблемы существует, даже несмотря на сговор финансистов Уолл-стрит и Сити. На идею меня натолкнул один из романов французского писателя Жюля Верна. Возьмите книжки – я отметил нужные страницы закладкой.

Суть в том, что дальневосточный театр военных действий крайне беден телеграфными линиями. И если наши войска в Артуре и Владивостоке имеют прямой телеграфный провод в Петербург, а отсюда на весь мир, то японским сообщениям о боевых действиях для попадания на их телеграф нужно от полусуток до нескольких дней.

Имея преимущество в получении информации хотя бы на десять часов, ваши агенты и подставные фирмы на крупнейших биржах мира смогут оперативно покупать русские и японские облигации накануне их подорожания и продавать накануне их удешевления![4] Наши военные руководители безусловно поспособствуют оперативному получению необходимой информации о ходе военных действий. Остальное, как говорится, дело техники.

Глядя на то, как зажглись неподдельным энтузиазмом глаза его слушателей, Вадику невольно подумалось: «Эх, мне бы фору в пару часов в поступлении информации, когда я поигрывал на Форексе, не пришлось бы тогда отцу лезть в услужение к этому долбаному полубандитскому олигарху…»

– Итак, господа, согласны ли вы помочь России разорить Японию?

Банкиры дружно закивали в ответ – похоже, что поиметь с этого юнца можно было много.

– Вы сможете помочь присутствующим здесь патриотам России краткосрочными казначейскими займами на срок три-пять дней в моменты активизации рынка военных облигаций, господин министр? Если государь император даст согласие на эту неординарную, но, несомненно, военную операцию, конечно? – заранее предупрежденный царем Коковцов выдержал томительно-театральную паузу. И согласился…

– Главное в намеченном деле, господа, полное доверие между нами и полная секретность для всех остальных. По моей информации, на днях с Дальнего Востока должны прийти крайне положительные сведения о боевых действиях. Вы можете через своих агентов потихоньку покупать русские облигации уже прямо сейчас. Но когда я скажу: «Пора покупать», пускайте на облигации все доступные свободные средства…

* * *

Телеграмма о прибытии во Владивосток «Варяга» с парой взятых у японцев броненосных крейсеров ушла в мир с двенадцатичасовой задержкой. На этой новости русские облигации поднялись на шесть процентов, а японские подешевели на пять процентов.

Двенадцать часов спустя рынки подробно обсуждали новую телеграмму – с «японским» опровержением, мол, не может такого быть! Рынок качнулся к исходному состоянию, но спрос на русские бумаги «почему-то» не упал.

Ещё спустя двенадцать часов увидели свет подробности эпопеи «Варяга», включая абордаж «Ниссина» и «Кассуги». Рынок взорвался. Довершили дело вышедшие в Лондоне и Нью-Йорке статьи находящихся во Владивостоке иностранных журналистов. Доверять японским бумагам не хотел никто. Ну, или почти никто – лишь «какие-то» трейдеры начали потихоньку обменивать подорожавшие еще на пять процентов русские облигации на деньги и подешевевшие уже на семь процентов от номинала японские бонды.

Сообщение об атаке Владивостока Камимурой даже задерживать не пришлось. Оно «просто» было дополнено абсолютно правдивыми сведениями о том, что «Варяг» в доке и надолго, «Рюрик» поврежден, а трофейные крейсера не в состоянии дать ход. Плюс к этому разбиты две береговые батареи, пытавшиеся дать отпор нападающим, многочисленные пожары в городе… Те, кто доверился японским бумагам, «вдруг» обогатились на четыре процента. Правда, некоторые из них «почему-то» сразу же стали покупать русские бумаги.

Сутки спустя пришли пикантные подробности касательно того, что четыре сотни снарядов Камимуры привели к гибели всего лишь двух с небольшим десятков жителей Владивостока и нескольких моряков. Что «Варяг» в доке исключительно из-за повреждений при Чемульпо, которые почти устранены. «Рюрик» хоть сейчас готов к выходу в море, а итальянские крейсера неподвижно стоят в порту только из-за нехватки экипажей, которые вот-вот прибудут из Севастополя и Кронштадта. Особую пикантность корреспонденциям придавал тот факт, что «Варяг» бил по врагу прямо из дока, а свежезахваченные корабли, хоть и не могли дать ход, тоже выпустили по противнику порядка полусотни снарядов.

Вишенкой на торте послужил попавший в газеты рапорт об «Оборудовании ложных позиций для отвлечения огня противника» лейтенанта Балка. В довольно язвительной форме в сводной таблице приводились затраты русской стороны на оборудование двух ложных огневых позиций (порядка сотни рублей) и стоимость снарядов, потраченных японцами на их «подавление» – около десяти тысяч британских фунтов. Маятник цен на облигации качнулся в противоположную сторону.

Спустя месяц (фотографии тогда приходилось физически возить в редакции, а Владивосток был той еще окраиной) в газетах мира появился фотоотчет о бомбардировке Владивостока. Особо красноречиво получилась фотография бортового залпа уцелевших пушек «Варяга», посылающих снаряды из дока. И подпись под ней – «Непобежденная кость в горле императорского японского флота», – похоже, что она одна привела к очередному колебанию маятника биржевых котировок.

Или тут была виновата фотография с дальномерного поста, на которой была изображена маневрирующая японская эскадра в окружении многочисленных всплесков русских снарядов? Или снимки участков расстрелянного леса с подсчетом, во что обошлась японской казне ломка русских сосновых дров с напоминанием о цене одного двенадцатидюймового снаряда в шестьдесят фунтов? Да еще правдивый отчет о неудачном минном заграждении, на котором час «гуляла» японская эскадра, проиллюстрированный еще одной фотографией восьми исполинских взрывов на фоне дымного горизонта? Повторить минную ловушку Руднев не надеялся, но охоту еще раз наведываться к Владивостоку эта новость у Камимуры отбила наверняка…

Успех фотоотчета заставил Вадика задуматься, и вскоре во Владивостоке появилась пара кинооператоров, занимавшихся до этого только съемками столичных торжеств и прочих мероприятий с участием членов Императорской фамилии. Нельзя сказать, что оба они – и Ягельский и Сашин-Федоров – горели желанием оказаться на войне. Тем более вдвоем. Конкуренция-с, знаете ли… Но разве просьба императора – не закон для подданных?

* * *

В дополнение к наградам за Чемульпо и прорыв «Манджура» Банщиков совершенно для него неожиданно был награждён еще и Анной 3-й степени. С формулировкой «За спасение раненых с “Варяга”». В газеты не попала мелкая деталь – ходатайствовал об «Анне» для Вадика сам министр финансов Коковцов с подачи члена правления Русско-Китайского банка Вышнеградского, а также Ададурова и Мухина, председателей правлений Русского торгово-промышленного и Волго-Камского банков. И если первые два ордена Вадик больше относил к результатам «командной игры», где честно оценивал свою роль достаточно скромно, то вот третий вполне искренне грел ему душу. Хотя, конечно, и он тоже был результатом «некоего послезнания». Но ни Петрович, ни Василий до подобного не додумались. А значит, теперь и ему можно считать себя равноправным членом команды…

От еще одного из «патриотичных банкиров» – Лазаря Полякова – Вадику перепал роман Жюля Верна в увесистом золотом переплёте, а от Карла Шпана и Жданова с Филипповым – скромный вклад на сто тысяч рублей, из которых семьдесят он тут же направил во вновь созданный фонд пожертвований на «Дело Великого Сибирского пути». Это было второе его глобальное достижение: царь по итогам их третьей встречи распорядился всемерно ускорить завершение строительства Кругобайкальского участка Транссиба.