В нашем мире Макаров настаивал на продолжении похода отряда Вирениуса на восток, но Алексеев, в целом разделяя такую позицию, не дожал этого через голову ГМШ. В итоге Рожественский и Авелан добились возвращения всех его кораблей на Балтику. Отсутствие реальной поддержки наместником было воспринято Макаровым как личная обида. Затем ответ – снятие с «Севастополя» Чернышова, старого соплавателя Алексеева. Кстати, поделом: за аварию, когда при входе на рейд столкнулись и получили повреждения два броненосца. И понеслось. Но не надолго… До гибели Степана Осиповича при взрыве «Петропавловска».

Хоть Вадика так и надирало, ему хватило ума и осторожности не сболтнуть комфлоту о личном скромном участии «лекаря с “Варяга”» в разрешении «проблемы отряда Вирениуса». Алексеев тогда спросил Банщикова, в чем Руднев видит смысл заставлять броненосец и три крейсера, способные значительно усилить наличные силы в Артуре и Владивостоке, или неизбежно отправящуюся на Дальний Восток вторую эскадру, раздергивать лишний раз свои машины. А это естественная цена за ловлю купцов. В ответ Вадик, скромно потупясь, сказал, что хоть побудительных мотивов Всеволода Федоровича и не знает, но имеет смелость предположить, какой может быть реакция британской биржи на известия о русских крейсерах, досматривающих и топящих британские же торговые пароходы. После чего попутно изложил свои мысли об организации против Японии биржевой войны…

Логика и неожиданно широкий охват проблематики войны со стороны столь юного офицера заметно подняла его в глазах наместника. И сам не любитель Великобритании, Алексеев так загорелся идеей, что теперь за эту часть плана Петровича Вадик мог быть спокоен. «А молодежь-то моя широко мыслит!» – подвел черту под этим вопросом наместник. Только бы Петрович теперь выполнил свою самую рискованную часть плана, действительно захватив «Ниссин» и «Кассугу». Вот на это уж точно будет такая биржевая реакция…

Кроме того, Вадик рассчитывал, что высказанные им Евгению Ивановичу опасения о том, что главная угроза для России сейчас не столько в успехе или неуспехе той или иной морской операции, сколько в вопросе налаживания переброски, снабжения и развертывания сухопутных сил, помогут избавить Макарова от излишней мелочной опеки со стороны наместника. Поддержал его и Бок, согласившись с тем, что высадка в Корее значительной массы войск объективно свидетельствует о намерениях японцев вскоре вторгнуться в Маньчжурию с более дальним прицелом, чем перерезать коммуникацию с Артуром. И с учетом полномочий и решительности Алексеева именно от него во многом зависит, как скоро армия будет готова решительно противодействовать планам неприятеля.

В завершение разговора Вадик попросил у лейтенанта Бока какой-нибудь штабной экземпляр макаровской «Тактики», которую собирался почитать в дороге. И тут оказалось, что книга эта имеется лишь одна! У контр-адмирала Витгефта… Свой же экземпляр адъютант наместника дал пролистать кому-то из флаг-офицеров Старка, и он был благополучно «зачитан». Посетовав на то, что не удосужился предметно изучить ее раньше, Вадик вскользь упомянул про мнение Руднева о том, что каждый офицер флота обязан знать ее как «Отче наш». Похоже, что Алексеев намотал на ус эту как бы невзначай брошенную фразу.

Впоследствии, когда Макаров прибыл в крепость и, сетуя на идиотский отказ из-под шпица в духе «экономии» и борьбы с «непредусмотренными расходами», попросил его разрешения напечатать доптираж «Тактики» непосредственно во Владивостоке, возражений в штабе наместника не возникло.

Одним словом, в том, что, в отличие от Куропаткина, с Макаровым адмирал Алексеев в итоге сработался, несмотря на особенности темпераментов и характеров того и другого, был и скромный вклад младшего лекаря с «Варяга», что было отмечено товарищем морского министра и зятем премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина, контр-адмиралом фон Боком во второй книге его нашумевших мемуаров, увидевшей свет в 1924 году.

В ней Борис Иванович особое внимание уделил становлению личностного альянса будущих канцлера Российской империи, Главнокомандующего Российского Императорского флота, начальника ГМШ и морского министра. Альянса, столь много значившего для России, как в последние предвоенные годы и в ходе Великой войны, так и для определения того выдающегося места, которое со дня ее окончания по праву занимает наша Родина в мировом сообществе.

Из книги воспоминаний Б. И. фон Бока «Записки адъютанта». СПб. Типография «Голике и Вильборг», 1908

Завтрак у наместника

Второго октября 1903 года, сменяя в полдень дежурного адъютанта при наместнике его величества на Дальнем Востоке, я был изумлен, когда он передал мне, что с минуты на минуту должен прибыть из Японии наш посланник барон Розен и что адмирал Алексеев приказал провести его незамедлительно в кабинет.

Это известие своей неожиданностью вызвало мое крайнее удивление. С введением наместничества адмиралу Алексееву были переданы все дипломатические переговоры с Японией, Китаем и Кореей, для чего была создана в Порт-Артуре дипломатическая канцелярия под управлением Плансона. Всякий приезд наших посланников из упомянутых стран был заблаговременно известен. За ними посылался один из крейсеров, а скучающие артурцы по таким случаям устраивали пышные приемы, как на эскадре, так и в городе. Поэтому было ясно, что приезд барона Розена связан с какой-то таинственной целью.

Незадолго до часу посланник прибыл, и я проводил его в кабинет наместника. В этот день в Артуре было особенно тихо, потому что накануне начались соединенные маневры армии и флота, и все суда и войска ушли из крепости. Как будто он был вызван именно в этот день, чтобы не возбуждать в городе лишних разговоров о его приезде.

В час был завтрак, на котором, кроме наместника и Розена, присутствовал только я. Продолжая начатый в кабинете разговор, наместник сказал барону Розену, что его доклад только укрепил в нем уверенность в неизбежности войны. Уверение генерала Куропаткина, посетившего незадолго до этого Японию, в неподготовленности японцев к войне адмирал объяснял полным незнакомством генерала с японцами.

– Наиболее для меня ценным, – сказал наместник, – являются донесения большого знатока японцев, капитана 2-го ранга Русина, которые всегда только подтверждают мое мнение о неизбежности войны. По лихорадочной деятельности их флота, пребывающего в постоянных упражнениях, слишком очевидна их подготовка к войне с нами.

Как бы в ответ на это, у нас, под давлением министра финансов, ввели вооруженный резерв, выводящий наши суда на много месяцев в году из строя. Далее наместник жаловался, что на его донесения о неизбежности войны Петербург остается глухим. Когда он недавно просил об увеличении кредитов на плавание судов эскадры, для сокращения пагубного вооруженного резерва, то получил не только отказ, но и предупреждение, что с приходом на восток для усиления флота новых боевых судов срок вооруженного резерва должен быть увеличен, так как кредиты для плавания судов останутся без изменения.

– В результате моему штабу вместо подготовки к войне приходится разрабатывать вопрос, насколько, из-за экономических соображений Минфина, нашим судам придется сокращать плавания. Из последнего доклада адмирала Витгефта я вижу, что броненосцам и крейсерам с будущего года возможно будет плавать четыре месяца в году, а миноносцам лишь один. Эта экономия погубит боеспособность флота. Не может быть боевого флота без упражнения в маневрировании и артиллерийской стрельбе.

Введение вооруженного резерва было в то время новизной, изобретенной ГМШ ради экономии. Суда стояли в портах, их личный состав получал значительно уменьшенное жалованье, не расходовалось на походы угля. Маневрирование и артиллерийская стрельба вычеркивались на это время из жизни команды, и суда пребывали в сонном состоянии.

Далее наместник говорил, что главным фактором в морской войне является нанесение неприятелю первого удара. Если мы этого не сделаем сами и будем выжидать его со стороны японцев, то война может перекинуться на сушу и быть весьма длительной и требующей многочисленных жертв и потерь, из-за нашей одноколейной Сибирской железной дороги, провозоспособность которой ничтожна.

Высказав это, наместник смолк. Через некоторое время он, перейдя из-за присутствия лакеев на французский язык, сказал:

– Вы понимаете, барон, причину вашего срочного вызова мною, и я должен вас предупредить, что я даже допускаю возможность вашего невозвращения в Японию. Упомянутый мною «первый удар» должен быть нанесен нами.

Барон Розен, как старый дипломат, хладнокровно воспринял эти слова и лишь прибавил, что война, конечно, неминуема.

Далее наместник начал развивать свою мысль о начале военных действий: наш флот должен был на следующий день выйти к берегам восточной Кореи, миноносцы произвести минную атаку на суда японского флота и затем соединиться с флотом в Мозампо.

Завтрак подходил к концу. Вставая, наместник обратился ко мне:

– Сделайте распоряжение о немедленном прекращении маневров. Судам вернуться в Порт-Артур и приготовиться к окраске в боевой цвет.

Через некоторое время я был вызван наместником в кабинет и в присутствии барона Розена получил от него для зашифровки текст телеграммы государю. Содержание ее было о желательности немедленного объявления войны, дабы предупредить таковое со стороны Японии.

В срочных случаях ответы на телеграммы получались через четыре часа, но прошло уже десять часов, а ответа всё не было. Наместник нервничал, неоднократно вызывая меня, прося запросить дипломатическую канцелярию об ответе. Наконец, около четырех часов утра Плансон принес расшифрованную телеграмму для доклада.

Телеграмма была подписана главноначальствующим по делам наместничества контр-адмиралом Абазой. Смысл ее был таков, что государь император не допускает возможности великой России объявлять войну маленькой Японии, а наместник вызывался в Петербург для личного доклада государю. Прочтя депешу, адмирал Алексеев приказал мне передать распоряжение о продолжении прерванных маневров и тут же передал телеграмму государю о невозможность в столь тревожное время покидать ему Дальний Восток.

До января наместник неоднократно вызывался в Санкт-Петербург. Был прислан за ним специальный поезд, но он каждый раз отклонял выезд из-за угрозы войны. Двенадцатого января 1904 года наместником не были получены обыденные ежедневные депеши от наших посланников в Токио, Пекине и Сеуле. На запрос дипломатической канцелярии о причинах этого был от всех трех представителей получен одинаковый ответ, что им предписано сноситься непосредственно с Санкт-Петербургом.

В тот же день наместник подал государю прошение об отставке и о снятии с себя ответственности за возможные последствия. Ответа на это прошение до начала военных действий получено не было.

Министр иностранных дел граф Ламсдорф, не подозревая об отнятии от наместника права переговоров с дальневосточными посланниками, выпустил в первые дни войны «Красную книгу», в которой сваливал всю вину за происшедшее на адмирала Алексеева. Книга, выпущенная и разосланная в количестве пятидесяти экземпляров, была по Высочайшему повелению у всех получивших ее отобрана и уничтожена.

Оказалось, что с 12 января переговоры с посланниками велись контр-адмиралом Абазой. Таким образом, к началу военных действий наместник Алексеев не был в курсе дипломатических переговоров. Кончилось все это 26 января 1904 года…

Шестого апреля 1903 года Евгений Иванович Алексеев был произведен в полные адмиралы с оставлением в звании генерал-адъютанта, а 30 июля назначен наместником Его Императорского Величества на Дальнем Востоке. На этом посту Алексеева (впрочем, сам адмирал в официальных документах неоднократно высказывался против учреждения там наместничества и просил, в случае, если таковое будет учреждено, отозвать его с Дальнего Востока) застала в 1904 году Русско-японская война. В начале ее ему пришлось играть роль страдательную: общественное мнение России, не подготовленное к войне правящими сферами, возложило на него ответственность не только за ее возникновение, но и за нашу неподготовленность к ней. А в качестве Главнокомандующего он был лишен всей полноты власти в руководстве военными операциями, вследствие назначения ему «самостоятельного помощника» генерала Куропаткина, занимавшего до тех пор пост военного министра.

В июле 1903 года японское правительство обратилось к русскому с предложением пересмотреть существующие договоры России, как с Японией, так с Китаем и Кореей, и представило проект их изменений, направленный к созданию полного господства Японии в Корее и к вытеснению России не только из этой страны, но и из Маньчжурии. Алексееву, по высочайшему повелению, поручено было, совместно с нашим посланником в Токио, рассмотреть его и составить проект ответных предложений для представления таковых на высочайшее благовоззрение.

Выполняя это поручение, Алексеев исходил из следующих оснований: не допускать вмешательства Японии в маньчжурские дела, обеспечить свободу плавания русских судов вдоль всех корейских берегов, воспрепятствовать образованию из корейской территории стратегической базы для враждебных действий Японии, во всем же остальном предоставить ей широкие права в Корее.

Составленный на этих основаниях ответ нашего правительства, как известно, не удовлетворил Японию. В октябре 1903 года она представила второй проект соглашения, рассмотрение которого, по высочайшему повелению, опять было поручено Алексееву, с указанием установить примирительную формулу, «отнюдь не отказываясь от основных наших требований».

Пятого ноября 1903 года он представил графу Ламсдорфу второй проект соглашения, указав, что «необходимо теперь же ответственно остановиться на последствиях, которые могут произойти в случае отказа Японии принять наш проект».

Основываясь на энергичной деятельности Японии в Пекине и Сеуле, направленной против России при сочувствии и поддержке Англии и Америки, а также принимая в расчет непрекращающиеся приготовления Японии к усилению ее боевой готовности, Алексеев предположил, что непринятие Токио наших предложений может сопровождаться не только занятием Кореи, как предполагалось прежде. Нам следовало быть готовыми и к жесткому обращению японцев по маньчжурскому вопросу в согласии с Китаем. Ввиду возможности такого исхода переговоров он предлагал замедлить передачу нашего проекта, «дабы иметь время привести в исполнение некоторые начатые мероприятия, направленные к усилению нашего военного положения на Дальнем Востоке, что, в свою очередь, окажет влияние на японскую притязательность».

После некоторых изменений, внесенных в столице, проект был передан японскому правительству 20 ноября. Он, как и предвидел Алексеев, не удовлетворил Японию, которая, не выжидая уже результатов дальнейших переговоров, перешла от слов к делу.

24 декабря Алексеев телеграфировал в Санкт-Петербург о целом ряде мероприятий японцев, несомненно, свидетельствовавших об их намерениях занять Корею и установить над нею протекторат. Придавая этому значение серьезной опасности для нас в военном отношении, «не с целью вызвать вооруженное столкновение, а исключительно в видах необходимой самообороны», он предлагал принять ряд предохранительных мер по поддержанию равновесия в стратегическом положении сторон, нарушаемом оккупацией Кореи. Или: первое, объявить мобилизацию в войсках Дальнего Востока и Сибири, ввести военное положение в Маньчжурии для удержания страны в спокойствии, для обеспечения целости Китайско-Восточной ж.-д. и подготовки сосредоточения войск и занять войсками нижнее течение Ялу; или второе: довести до военного состава и начать перевозку в Иркутск двух армейских корпусов, предназначенных для усиления войск Дальнего Востока. Одновременно с тем принять меры по подготовке к мобилизации остальных подкреплений, объявив на военном положении Маньчжурию и обе наши приморские крепости – Порт-Артур и Владивосток.

В ответ, 30 декабря, через военного министра Куропаткина, Алексеев получил указания: с началом высадки армии японцев в Корее объявить Порт-Артур и Владивосток на военном положении; приготовиться к мобилизации и приготовить к выдвижению на корейскую границу отряды для прикрытия сосредоточения наших войск в южной Маньчжурии. Вместе с тем ему указывалось принять меры к тому, чтобы на корейской границе не произошло каких-либо столкновений, которые могли бы сделать войну неизбежной. В целях во что бы то ни стало избежать разрыва с Японией в Санкт-Петербурге решено было «насколько возможно продолжать обмен взглядов с токийским кабинетом», и посему через Алексеева отправлен был в Токио третий по счету наш проект соглашения с Японией.

Ознакомившись с ним, Алексеев тотчас, 20 января 1904 года, телеграфировал: «Непрекращающиеся военные приготовления Японии достигли почти крайнего предела, составляя для нас прямую угрозу». Поэтому «принятие самых решительных мер с нашей стороны для усиления боевой готовности войск на Дальнем Востоке не только необходимо в целях самообороны, но, может быть, послужит последним средством избежать войны, внушая Японии опасения за благоприятный для нее исход столкновения».

Он предложил немедленно объявить мобилизацию на Дальнем Востоке и в Сибири, подвезти войска к району сосредоточения и решительными действиями нашего флота не допустить высадку японских войск в Чемульпо.

В ожидании ответа на эти насущные запросы, он вывел порт-артурскую эскадру на внешний рейд практически в полном составе, дабы, по получения согласия Петербурга на свои предложения, не теряя ни минуты, двинуть флот к берегам Кореи.

Двадцать четвертого января Алексеевым была получена из МИДа депеша лишь с извещением о разрыве дипломатических отношений с Японией. Не содержа никаких практических, реальных указаний, как ему надлежит трактовать этот факт и что следует делать, она говорила лишь о том, что вся ответственность за последствия, которые могут произойти от перерыва в дипломатических отношениях, остается на Японии.

Двадцать пятого числа он получил наконец краткую информацию МИДа, что… ответ на его предложения от 20 января будет дан в течение суток! Поэтому вице-адмиралу Старку было им дано устное указание иметь эскадру полностью готовой к выходу к Чемульпо немедленно по получении приказа от наместника.

В этом и кроется причина запрета штабом эскадры на постановку противоторпедных сетей кораблями в трагическую ночь начала войны. Запрета, повлекшего столь печальные последствия…

Ожидавшийся ответ адмирал Алексеев получил лишь 27 января, когда японцы начали военный действия и бомбардировали Порт-Артур. Причем он вновь был составлен столь расплывчато и неопределенно, что его положения можно было трактовать как, с одной стороны, перекладывание на его плечи бремени окончательного решения, так и с другой – желательности избежать международной ответственности за инициативу открытия враждебных действий.

Если оглянуться назад, становится очевидно, что имея в виду ясно выраженное государем горячее желание «избавить Россию от ужасов войны», наместник лишен был возможности что-либо предпринять. Он должен был проявить крайнюю осторожность в своих действиях, чтобы посылкою эскадры к корейским берегам не повести к вооруженному столкновению с Японией, которого в столице избегали до последнего момента.

Такое отношение Алексеева к депеше Министерства иностранных дел, полученной им 25 января, нашло себе затем подтверждение в правительственном сообщении о разрыве дипломатических сношений, успокоительно заявлявшем, что таковой не означает начала войны.

В общем, роль наместника Алексеева в ходе переговоров с Японией ограничилась совещательным участием его в них и ролью передаточной инстанции дипломатических бумаг, которыми МИД обменивалось со своим представителем в Токио и с токийским кабинетом. По существу же, представления, сделанные Алексеевым в Санкт-Петербург, проникнуты были духом твердого, энергичного отпора всем притязаниям Японии на Маньчжурию, деятельной военной подготовки к возможным с ее стороны агрессивным действиям и к захвату в них инициативы.

Вера в благоприятное «разрешение кризиса», царившая в Петербурге, сделала также то, что любые мероприятия по усилению нашего военного положения на Дальнем Востоке осуществлялись крайне экономно, не спеша, без сознания их крайней необходимости и неотложности.

Имея в виду неравенство в условиях мобилизации России и Японии и тревожное положение политических дел уже летом 1903 года, Алексеев считал необходимым иметь всегда под рукою не менее пятидесяти тысяч войск. Для этого сформировать новых 44 батальона пехоты, соответственно увеличить количество кавалерии и артиллерии, усилить гарнизон Порт-Артура, приблизить войска к району сосредоточения армии и придать им новую «стратегическую организацию».

Однако на ряде совещаний, происходивших в Порт-Артyре в июне 1903 года под председательством военного министра, генерала Куропаткина, эти пожелания подверглись сокращению: вместо 44 батальонов предположено было сформировать лишь 22, а формирование особого Квантунского армейского корпуса признано и вовсе… ненужным!

В октябре 1903 года адмирала Алексееву предложено было отказаться от одного из двух армейских корпусов, предназначенных к перевозке в Маньчжурию в случае войны. А когда он на это не согласился, то число формируемых батальонов было сокращено с 22 до 18, формирование 9-й Восточно-Сибирской стрелковой бригады предположено было сделать путем выделения батальонов из состава других Восточно-Сибирских стрелковых бригад и отложено до весны 1904 года!

Сокращены были также и испрашивавшиеся наместником кредиты. Вместо 12 миллионов рублей единовременно и 17 миллионов в течение шести лет Особое Совещание под председательством графа Сольского признало более целесообразным «предусмотреть потребности военного ведомства лишь на ближайшее время» (!). И потому ассигновало на усиление обороны Дальнего Востока на истекавший 1903-й и предстоящий 1904 годы сверхсметным кредитом – по 3 миллиона рублей, а на 1905 год – 6 миллионов рублей. Несмотря на все тревожные для мира признаки, Алексееву только в первых числах января 1904 года разрешено было расходовать этот трехмиллионный кредит…

Такое же отношение встречали в Петербурге и требования Алексеева относительно усиления боевой готовности Тихоокеанской эскадры. Еще за два года до войны и затем регулярно наместник доносил об огромном некомплекте в личном составе эскадры, но последний так и не был пополнен к началу войны. Пополнение некомплекта снарядов к орудиям эскадры производилось крайне медленно и несообразно положению вещей. С огромной канцелярской волокитой производилось создание на месте средств, необходимых для починки судов.

Так, в течение трех лет не мог быть утвержден в Петербурге план устройства порта в Порт-Артуре. Он переходил из одной финансовой или технической комиссии в другую, между тем как в Дальнем порт вырос быстро, и министерство финансов не пожалело на него денежных затрат. К постройке сухого дока в Порт-Артуре можно было приступить лишь в начале 1903 года, и также после неоднократных напоминаний и ходатайств. По соображениям экономическим, для эскадры было введено положение так называемого «вооруженного резерва», сократившее кредиты на плавание и практическую стрельбу, печальным образом сказавшееся на качестве боевой подготовки экипажей.

Таким образом, нося громкий, ответственный титул «наместника его императорского величества на Дальнем Востоке», адмирал Алексеев, в действительности, вследствие межведомственной розни трех министерств, имевших непосредственное отношение к делам далекой окраины, и бюрократической централизации управления ею, лишен был реальной полноты власти.

Высочайшим указом Правительствующему сенату, данным 28 января 1904 года, адмиралу Алексееву предоставлены были «для действий военно-сухопутных и морских сил, сосредотачиваемых на Дальнем Востоке», права главнокомандующего над армиями и флотом, а 12 февраля последовало назначение командующим Маньчжурской apмией генерала Куропаткина, как «самостоятельного и ответственного начальника». Создалось двоевластие, пагубность которого увеличивалась тем, что оба они, и главнокомандующий, и командующий армией, разно смотрели на характер ведения войны. К счастью, в августе 1904 года эта коллизия разрешилась…

Глава 5

Жук в муравейнике

Санкт-Петербург, 16 февраля – 10 марта 1904 года

Хотя вагоны были из высшего разряда, а литерные поезда преодолевали расстояние от Артура до столицы «всего» за двенадцать суток против пятнадцати обычного скорого курьерского, но к прибытию в конечный пункт назначения доктор Банщиков чувствовал себя немногим лучше, чем после суточного похода на катере – слишком уж изматывающее долгим было это «ту-дух-ту-дух». С «артурским» поездом он расстался на берегу Байкала, через который переправлялся на ждавшей «лейб-медика его высокопревосходительства наместника государя императора на Дальнем Востоке дохтура Банщикова» санной тройке фельдегерской службы. И, пожалуй, этот отрезок пути оставил в душе Вадима самый неизгладимый отпечаток. Даже зимой Царь-озеро и его берега были потрясающе красивы! Не влюбиться в этот первозданный край с первого взгляда было просто невозможно. И все было бы прекрасно, если б не общая тупость эскортировавшего его офицера, на роль собеседника, увы, никак не подходившего.

Навстречу по льду, по проторенному зимнику, маршировали колонны солдат в тулупах, валенках и огромных меховых папахах. Сонно покачивались в седлах господа офицеры. На санях везли орудия с передками, тянулись бесконечные обозы. Лошадей поменяли на зимней станции, устроенной прямо посреди озера, пока седок и его сопровождающий угощались крепким сибирским чаем с местными травами и душистым, цветочным медом. Затем был зимник на Ангаре и аккуратный, новенький иркутский вокзал. Подъездные пути, забитые армейскими эшелонами с одной стороны, и гражданскими, бегущими со своим нехитрым скарбом от войны, с другой.

И вновь литерный, до Санкт-Петербурга. Главным событием на этом этапе путешествия стало описанное выше сорокаминутное общение с вице-адмиралом Макаровым, стоившее по потерям нервных клеток всего остального пути от Шанхая до столицы Российской империи…

Питерское утро встретило его бодрящим морозцем. С темного, почти ночного неба сеял мелкий колючий снежок. Стряхнув с себя остатки дремоты и подхватив саквояж с нехитрым багажом, Вадик ступил на землю, по которой он ходил последний раз с собутыльниками студентами сто шесть лет тому… вперед. И первое, что бросилось в глаза – высоченные сугробы, практически скрывшие ограждение платформы, такие же девственно-белоснежные, как и на Байкале. «А вот с экологией нам крупно повезло», – подумал Вадим, вспомнив цвет городского снега начала будущего века.

Он планировал для начала взять извозчика и, развезя пакеты Макарова, снять номер в какой-нибудь гостинице с видом на Неву и перекусить. Но на перроне его поджидал холеный офицер в форме кавторанга гвардейского экипажа с флигель-адъютантскими вензелями свиты его императорского величества на погонах. Судя по всему, посланные с дороги телеграммы сработали, хотя фонтан мистицизма и цитат из дневников раз за разом всё более истощался – нельзя же всё время тянуть одну и ту же песню.

Только, как выяснилось, телеграммы слал не он один. Получив известие от лейтенанта Бока, флигель-адъютант государя граф Гейден решил лично встретить Банщикова, несмотря на ранний час. Делать нечего: вместо сна – с места в карьер, вместо прихваченного в Артуре и порядком помявшегося за путешествие цивильного костюма пришлось остаться в шинели и тужурке. Но, пожалуй, это и к лучшему, при первом знакомстве лучше выглядеть «порохом пропахшим» честным служакой, чем заурядным обывателем.

Забросив по ходу нехитрые пожитки, зарезервировавали номер в ближайшем приличном заведении, в ушаковском Гранд-отеле «Москва», и не теряя более ни минуты – в путь. До Зимнего от площади Николаевского вокзала с тяжеловесной, припорошенной свежим снежком конной статуей Александра III долетели за минуты, пусть и на конной тяге. Гейден, прочитав за это время личное письмо от лейтенанта Бока, непринужденно перешел в разговоре с Банщиковым почти на дружеский тон, уговорившись через день-два обязательно посидеть вдвоем и обсудить происходящее на Дальнем Востоке подробно.

По прибытии, позаботившись о том, чтобы гостя немедленно покормили и напоили чаем с дороги, флигель-адъютант царя умчался по делам. Оставалось только сидеть и ждать. Когда-нибудь венценосец выкроит минутку между семейными завтраками, обедами, фамильными сплетнями, прогулками, вклеиванием в альбом фотографий и докладами министров…

«Когда-нибудь» случилось часов через семь. При свете закатных лучей короткого зимнего дня. До этого дважды забегал Гейден, извиняясь, что придется чуть-чуть подождать. По его распоряжению покормили прекрасным обедом, что тоже было неплохо. Вадик сумел за это время окончательно успокоиться и собраться с мыслями. Но наконец за ним пришли.

Николай принял доктора с «Варяга» в своих покоях на втором этаже северо-западного ризалита дворца. Миновав адъютантскую и бильярдную в кильватер Гейдену, Вадим оказался в просторном помещении высотой в два дворцовых этажа, оформленном в британском стиле эпохи Шекспира или королевы-девственницы, кому как больше нравится. Три его огромных окна смотрели на Дворцовый мост и окруженное кованой решеткой здание Адмиралтейства, чей вонзившийся в небо величественный шпиль мерцал в лучах заходящего солнца мягким розовым цветом…

«А ведь к этой самой решетке через год могут прилипнуть комки мозгов расстрелянных гвардейскими драгунами питерских рабочих. И будут они такого же розового цвета, как отблеск адмиралтейской иглы. Если все покатится так, как один раз уже произошло». Вадим с трудом отогнал от себя неожиданно нахлынувшие мрачные «воспоминания о будущем»…

Справа от себя он обнаружил массивный, украшенный искусной резьбой и фестонами камин, сложенный из белого крымского камня. В камине весело потрескивали березовые полешки, согревая все обширное помещение императорской библиотеки и создавая ощущение покоя и домашнего уюта. Две еще не зажженные люстры на длинных подвесах мерцали таинственными переливами пламени, отражавшегося в горном хрустале.

Но библиотека поражала не только своим убранством. По периметру трех внутренних стен стояли шкафы, наполненные множеством книг. Такие же точно шкафы находились и над ними, на антресолях, огражденных резными перилами искусной работы. «Пожалуй, это все прочесть – никакой жизни не хватит. Не Ленинка, конечно, но для одного-то читателя… Вау!»

На антресоли вела выполненная с ними в едином стиле двухмаршевая лестница. Судя по всему, отделка потолка, ряды книжных шкафов и сами антресоли были сделаны из красного дерева, приятно контрастировавшего по цветовой гамме с широкими, идеально подогнанными и ошлифованными дубовыми досками пола. Неподалеку от лестницы находился большой стол с лампой под зеленым абажуром. Ее желтоватый свет падал на большую карту, придавленную с двух сторон парой книг: очевидно до этого она была свернута в рулон…

Из-за стола навстречу вытянувшемуся по стойке смирно и отдавшему честь Банщикову поднялись трое. Двое – из роскошных, обитых темным бархатом под цвет красного дерева кресел. Оба в парадных мундирах, при палашах, орденах и адмиральских эполетах. Третий – с обычного рабочего стула, украшением которому служила лишь резная спинка.

Невысокий, ладный. В скромной форменной тужурке с погонами каперанга на плечах и единственным Владимирским крестиком в петлице.

Как предупредил Банщикова заранее Гейден, адмиралами были командир гвардейского экипажа контр-адмирал Константин Дмитриевич Нилов и генерал-адъютант императора граф Николай Николаевич Ломен. Вадик хоть и видел их на фотографиях в «том» времени, но лиц совершенно не запомнил. Зато капитан первого ранга был ему известен. Очень и очень хорошо.

Скромная, доброжелательная улыбка в густые усы. Мягкий, но несколько отрешенный взгляд огромных лучистых глаз… «Блин, так ведь можно подумать о глазах женщины, но никак не мужчины» – усмехнулся про себя Вадик. И этот взгляд… Нет, не отрешенный все-таки. Так смотрят иногда на забавляющихся котят или щенков. С легкой снисходительностью, благожелательным интересом, даже каким-то ласковым умилением. И при этом еще с чуть заметным, практически неприметным, как крохотная изюминка на огромном торте, ощущением превосходства сапиенса над милой и занятной зверюшкой. От которой ему достаточно просто отвернуться, чтобы забыть о ее существовании. Навсегда…

«Господа, делайте ваши ставки!» – пронеслось в мозгу. Мысль эта, полная решимости, азарта и упоения риском, была скорее мыслью Михаила Банщикова, чем Вадима Перекошина.

* * *

Царь внешне невозмутимо выслушал рассказ о бое, только пару раз уточнив у Вадика заинтересовавшие его небольшие детали и накоротке обменявшись по ним мнениями с Ниловым и Ломеном. Чего, собственно, и следовало ожидать, ведь рапорты и наместника, и Банщикова он прочел в день их получения. Но вот вручение младшим лекарем «утонувшего» крейсера личного послания от адмирала Алексеева застало и самодержца, и всех здесь присутствующих несколько врасплох. Николай даже приподнял в недоумении правую бровь, что на секунду придало его лицу довольно растерянное, если не сказать комичное выражение.

Однако о причинах такого неожиданного и удивительного доверия своего генерал-адъютанта к Вадиму он распрашивать не стал, ограничившись сдержанным выражением благодарности и заверением, что, как и просил Евгений Иванович, он прочтет письмо сразу после завершения этого разговора. Хотя и невооруженным глазом видно, что сей факт вызвал у Николая Александровича некий живой интерес.

Процедура вручения Георгия 4-й степени, требовавшая от него не более чем заученной рутинной улыбки и стандартных фраз, могла стать чем-то более занятным…

«Неужели решили присмотреться ко мне повнимательнее, ваше величество? Хотите еще интересненького? Его много есть у нас. Для вас. Вот только присутствующие здесь ваши адмиралы для этого разговора совершенно лишние. Да и душка граф Гейден тоже. Увы… Что же делать-то с ними? Всю ведь малину портят, ей-богу. Надо выкручиваться как-то».

Однако для того чтобы вот так запросто предложить самодержцу выпроводить за дверь парочку-троечку его придворных и переговорить наедине, Вадику не хватило ни духу, ни ощущения нужного градуса заинтригованности у Николая. А рисковать быть изгнанным из дворца «с волчьим билетом» за бестактность не хотелось совершенно.

После вручения ордена, иконки от имени императрицы и поздравлений Николай, явно давая понять, что аудиенция подходит к концу и что сейчас лекарь Банщиков, скорее всего, последний раз в своей жизни может лицезреть рядом с собой батюшку-царя в столь интимной обстановке, сообщил, что адмирал Нилов займется вопросом устройства дальнейшей его службы. После чего с милой, чуть грустной улыбкой осведомился:

– Михаил Лаврентьевич, может быть, у вас имеется какая-либо отдельная просьба к нам? Или пожелание? Не стесняйтесь, пожалуйста…

– Благодарю вас, ваше величество! Простите, но такая просьба действительно есть. Помните, в тех телеграммах, что я вам отсылал из Шанхая, были указаны даты гибели «Енисея» и «Боярина»? – Вадик вытащил из внутреннего кармана запечатанный сургучом конверт.

– Да, что-то там было про это. И еще что-то не совсем понятное, про охоту на зайцев… Хм… У вас еще одно послание?

– В некотором роде, государь… А можно ли сейчас попросить найти те телеграммы?

– Прямо сейчас? Боюсь, что нет, Михаил Лаврентьевич. Да и зачем это? – чуть заметно улыбнулся Николай.

По сдержанным улыбкам окружающих и короткому смешку Нилова Вадим понял, что, по-видимому, допустил некую бестактность. Да и в самом деле, откуда ему было знать, что император всероссийский не имел ни личного секретаря, ни референта, а с корреспонденцией и другими деловыми бумагами всегда работал сам? И он, лекарь Банщиков, только что ничтоже сумляшеся попытался отдать распоряжение самому царю… Но тушеваться и комкать беседу было совершенно немыслимо, и Вадик продолжал напирать:

– Вы случайно не обратили внимания, государь, что о гибели «Боярина» я вам написал если не до того, как он погиб, то уж точно до того, как информация о его гибели могла дойти до Шанхая?

– Нет… Но позвольте, ведь если… То как же тогда вы узнали? – озадаченно протянул самодержец всея Руси. – И разве такое вообще возможно?

– Я обязательно вам объясню, почему это стало возможным, ваше величество. Чуть позже. Но сначала, если позволите, про зайцев…

– Да, конечно… Будьте добры.