– Понимаю… Великих тайн больше нет?

– Великих нет.

– Прекрасно! – Алексеев потянулся за колокольчиком. – Борис Иванович! Зайдите к нам, будьте добры. Там, в малой гостиной, на столе… И как там, все разошлись? Отпустите их, а сами потом возвращайтесь.

– Вы с моим адъютантом познакомились? Очень хорошо. Ему готовить для контр-адмирала Витгефта документы к приказу и циркулярам, так что, надеюсь, вы не против, если мы продолжим беседу втроем. Вам на пару будет проще на меня нападать. Ровесники почти! – К Алексееву возвращалось приподнятое настроение, ведь бой у Чемульпо все же был выигран. И выигран он вчистую! Это значит, что именно его решение отправить к морским воротам Сеула «Варяга» лежит в истоке выдающейся победы российского флота. Но об этом пока действительно лучше помалкивать, хоть для того, чтобы не сглазить. Ведь, если Бог даст и у Руднева вправду получится… – Я бы хотел, чтобы он тоже был в курсе новых обстоятельств, которые вскрылись относительно неприятельского флота в ходе дела при Чемульпо. Как японцы ведут огонь, какие снаряды больше используют, фугасы или бронебойные, как показала себя наша техника?

– Как раз об этом Всеволод Федорович и пишет. Кроме того, в письме приводятся некоторые сведения, которые командир разузнал по своим дипломатическим и шпионским каналам. Например, о способе минных постановок с миноносцев и характеристиках японских снарядов. О проблемах с орудиями главного калибра у «севастополей», чьи тормоза отката может сорвать в любой момент с фатальными для станков последствиями. Причем, как оказалось, японцы осведомлены об этом, а наши инженеры почему-то не в курсе! О негодном качестве новых взрывателей наших бронебойных снарядов, что само по себе уже грозит поражением в войне. А также о характеристиках японских якорных мин, чей взрыв вполне способен детонировать минные погреба наших больших судов, поэтому все мины заграждения с них желательно немедленно убирать. О том, что японцы места стоянок своих кораблей даже в базах ограждают плавучими бонами, почитая их наилучшей защитой от внезапных минных атак. О том, что по их боевому уложению суда, назначаемые в крейсерство, получают двойной запас мин Уайтхеда, поскольку топить транспорты ими гораздо быстрее, чем артиллерией или подрывными зарядами. А ведь чем быстрее крейсер справляется с этой работой, тем проще ему скрыться от возможной погони, тем больше он изловит призов…

– Что-то уж больно много интересного накопал наш Всеволод Федорович в этой чемульпинской дыре. И про пушки «севастополей» еще вдобавок… Откуда это все?

– Этого не знаю, к сожалению. Но с консулом и офицерами французского стационера он общался много и часто. На крайнюю важность информации, которой с ним поделились французы, он намекнул.

– Хорошо… Сейчас до истины все одно некогда докапываться. Что-то придется брать на веру, а что-то проверять… С пушками броненоцев мы не медля все выясним. Борис Иванович, завтра с самого утра командиров этих трех судов ко мне. Вместе со старартами. И если все подтвердится, выходит, и про взрыватели, и про влажный пироксилин Рудневу верно донесли. Руки бы кой-кому в Питере пообрывать! – Алексеев в сердцах выругался. – Вот это подарочек они нам на «Смоленск» нагрузили. А я-то губу раскатал… Коли так, то этому делу, Борис Иванович, – первейший ход. Продолжайте, пожалуйста, Михаил Лаврентьевич.

– Ну, и еще некоторые мысли самого Всеволода Федоровича о том, куда желательно направить корабли отряда Вирениуса, а также об организации крейсерских операций в Средиземном море и Индийском океане. Основой для чего должно стать немедленное уведомление МИДом нейтральных государств о ведении крейсерских операций на основе призового права. Кроме того, там изложены его мысли о том, как должны выглядеть военные корабли нового поколения. Извольте ознакомиться, я помогал командиру составлять этот документ, так что постараюсь ответить на все ваши вопросы.

* * *

После того как лейтенант Бок появился в компании со слегка початой бутылкой «Мартеля», разговор потек в спокойно-деловом ключе, принявшем чуть позже вполне доверительный характер. Вадик не преминул отметить про себя, что Алексеев оказался человеком недюжинного ума и глубоких знаний. По крайней мере в военной области. Чем решительно отличался в лучшую сторону от той личности, к встрече с которой он готовился. То же, что он совершенно свободно обсуждал сейчас с двумя младшими офицерами вопросы, имеющие судьбоносное значение не только для флота или края, но и для всей империи, характеризовало его как вполне ответственного человека дела. Ибо люди дела ценят в соратниках интеллект и готовность служить этому делу, невзирая на чины или возраст.

Рафинированные чиновники и бюрократы, к каковым исследователи этой войны в мире Вадика нередко относили адмирала Алексеева, имеют совсем иную шкалу ценностей. При всем при этом, несомненно, человеком он был надменным, характер имел тяжелый, неповиновения не терпел, а поскольку был еще и памятлив, при случае никогда не упуская возможности «унасекомить» того или иного строптивца, врагов скопил конечно же немало. К сожалению, оборотной стороной таких характеров часто бывает падкость до лести со стороны посредственностей и карьеристов. Водился этот грешок и за Алексеевым. Вот почему в нашем мире столько собак было повешено на него после проигрыша войны. Легко пинать издыхающего льва…

Отчет Рудева о действии снарядов противника и мерах противодействия путем навешивания на борта коечных экранов и противоосколочной защиты Алексеевым был прочитан с интересом и полным вниманием. В результате лейтенант Бок получил указание немедленно готовить приказ по эскадре о мероприятиях по противоосколочной защите прислуги орудий, дальномерных станций и боевых рубок, а также по организации борьбы с пожарами.

Вадик был приятно удивлен тем, как наместник цепко ухватывал самую суть. Да, сидевший перед ним человек оказался много глубже и проницательнее образа недалекого бастарда царя Александра II, себялюбца и интригана, который благодаря историкам и романистам советской эпохи воспринимался как привычный штамп.

Кстати, незаконнорожденным сыном Александра II Евгений Иванович не был. Как не был до наместничества и паркетным адмиралом. И двигали его по карьерной лестнице в первую очередь не родственные связи на самом верху, а собственный ум, хватка и волевой характер.

Конечно, он страдал завышенной самооценкой, как уже было сказано выше, обожал подхалимаж, да и сам не гнушался польстить вышестоящим, но Россию любил искренне, целиком отдаваясь порученному делу. В отличие от Макарова, он был рациональным и консервативным прагматиком. И не раз имел с ним трения еще до начала войны с Японией, по вопросу о макаровской идеафикс с безбронными судами, в частности. Но даже ругаясь и не находя общего языка, никогда Макаров не отзывался об Алексееве уничижительно или с пренебрежением. Хотя в отношении многих других адмиралов и чинуш был порою весьма резок…

Как и предполагал Петрович, пояснительная записка и эскизы линкоров и крейсеров нового поколения, а также эскиз возможной перестройки заказанных верфям броненосцев типа «Андрей Первозванный» вызвали у Алексеева противоречивую реакцию.

– Интересно… Хотя вообще-то странно: от Всеволода Федоровича я такого точно не ожидал. Нет, командир он справный, хотя и мягковат, на мой взгляд. Как дипломат просто превосходен, но… Ну, никогда не был он замечен в рвении к проектированию кораблей. Тем более в таком – это же совершенно новая концепция, только крупнокалиберные орудия и противоминная артиллерия. Даже не знаю, это гениально или откровенно глупо? А как пристреливаться? То, что двенадцатидюймовое орудие стреляет хорошо, если раз в минуту, а за это время дистанция до цели изменится, его не волнует? Но с другой стороны, какие красавцы получаются…

– Евгений Иванович, а вы на обороте посмотрите, там, кажется, и методы пристрелки есть. В том числе полузалпами, тогда каждые тридцать секунд мы отправляем в сторону противника по четыре двенадцатидюймовых снаряда.

– Именно, что «в сторону» противника! Без пристрелки средним калибром точную дистанцию и целик не нащупать. На малых же дистанциях этот его броненосец нахватается шестидюймовых снарядов еще до того, как накроет противника.

– Насчет дистанции. Это справедливо для старых способов определения расстояний. Горизонтально-базисные дальномеры системы Барра и Струда третьей модели, напротив, позволяют. Кстати, старарт с «Шаторено», который ушел из Чемульпо за несколько дней до нашего боя, сообщил лейтенанту Зарубаеву, что англичане работают над дальномером с базисом в шесть метров. Там точность ожидается просто фантастическая. Дистация боя для новых длинноствольных орудий главного калибра до ста кабельтовых. Среднего – не далее шестидесяти. И, кстати, противоминный калибр на этих кораблях тоже не семьдесят пять миллиметров, а минимум сто двадцать. Миноносцы тоже ведь растут в размерах, так что на дистанции до сорока-пятидесяти кабельтовых эти же пушки работают как средний калибр.

Наш «Варяг» при прорыве получил три дюжины шестидюймовых снарядов. И что? Ничего критичного. Кроме выхода из строя артиллерии, не прикрытой броней, и дырок в небронированных бортах. А получи мы один-два двенадцатидюймовых подарка, были бы на дне. А для современного броненосца противника это и подавно справедливо – у него-то и борта бронированы, и орудия, а пробить даже верхний пояс из пушек среднего калибра нереально. Броню башен и казематов тоже. Так зачем его заваливать десятками снарядов среднего калибра, если один-два крупных нанесут больше вреда? И по скорострельности двенадцатидюймовок с новыми затворами – это уже выстрел в сорок пять секунд. Так что залпировать будем почти каждые двадцать секунд, вот вам и возможность полноценной пристрелки. Конечно, цена потраченных на нее снарядов несравнима с шестидюймовыми. Но если сравнивать со стоимостью утопленного вражеского броненосца, она не покажется столь уж огромной.

– Что-то вы для лекаря слишком хорошо в нашей кухне разбираетесь, – пробурчал себе под нос Алексеев. Но его интерес к записям Руднева просматривался невооруженным взглядом.

– У нашего Всеволода Федоровича, хочешь не хочешь, будешь разбираться. Обратите еще внимание, – продолжил мягко, но безостановочно давить Банщиков, – что у Руднева силуэты всех кораблей от линкора до крейсера второго ранга идентичны. Две линейно-возвышенные башни с парой орудий на носу, две в корме, по две трубы…

– Какие-какие башни?

– Североамериканский термин. Линейные – значит, по оси корабля, в диаметральной плоскости, чтобы любое орудие могло стрелять на любой борт, чтоб балласт нестреляющий не возить. А возвышенные потому, что вторая башня в группе установлена выше первой, что позволяет в оконечностях вести огонь из обеих башен как в нос, так и в корму.

– Вы с Рудневым всерьез собираетесь вести огонь главным калибром прямо поверх нижней башни? А как насчет пороховых газов у дульного среза при выстреле? Ими же снесет все у нее с крыши. Не дай бог кому оказаться там в комендорском колпаке, у этого вашего творения. Минимум тяжкая контузия ему гарантирована.

– Исходя именно из таких соображений, британцы на своем новом броненосце и собираются все пять башен главного калибра в одной плоскости разместить. Значит пара орудий как минимум в бортовом залпе уже не участвует. Но американцы уже провели испытания. Сперва на овцах, потом на добровольцах. И сейчас начинают строить пару броненосцев типа «Мичиган» именно по этой схеме…

– Это все Рудневу тоже его любимые французы поведали?

– Не могу знать, Евгений Иванович, поскольку со мной Всеволод Федорович такими подробностями не делился.

– Естественно, не делился… Да, неплохо у галлов разведка работает, не чета нашей. За одну только такую информацию Руднева нужно к ордену представлять. Значит, неуемный итальянец Куниберти британцев расшевелил-таки. И американцев разнутрил. Понятно… Получал я в прошлом году его статейку. – Алексеев, быстро пробегая последние страницы послания Петровича, вполголоса комментировал прочитанное: – Сразу, конечно, я однозначной оценки всего этого Всеволоду не выдам. Надо посчитать, подумать. Но не скрою, рациональные зерна вижу…

Можно ли перепроектировать балтийские броненосцы? По стапелям проблем там нет. А вот с черноморцами? О них он забыл. А их ведь тогда тоже перекраивать надо. Или сразу строить по балтийскому проекту? Не мудря… Но там все будет сложнее, особенно в Николаеве. Эллинг короток.

Водоизмещение вырастет неизбежно. На три-четыре тысячи тонн минимум. Четыре эллинга! Он себе затраты представляет? И где, чтобы в течение пары лет были готовы, шестнадцать дополнительных двенадцатидюймовок с башнями дозаказывать? Придется Обуховский и Металлический расширять немедленно. И не только. Броню толще восьми дюймов мы не прокатаем. Значит, еще и Ижора. Витте с Коковцовым с ума из-за денег сойдут. Удавятся…

Да, таран при таком размере корабля действительно не нужен, просто усилить набор в носу. А то, что дальномер можно поместить непосредственно в башню, так об этом я сам Дубасову еще два года назад говорил. В свете вашей информации о бризантности японских фугасов тем более актуально… – Алексеев, оторвавшись от чтения, внимательно посмотрел Вадику прямо в глаза, после чего неожиданно спросил: – У вас, кстати, какие планы в Петербурге, Михаил Лаврентьевич?

– Собственно, план у меня один: пробиться в Зимний, передать документы Николаю Александровичу, а что дальше, я…

– Ха-ха-ха!! – Алексеев неожиданно зашелся звонким, задорным смехом, а потом даже закашлялся. – А черевички у императрицы попросить, как гоголевский Вакула, не хотите?! Ох, и оптимист же вы, молодой человек… Ну ладно, смех смехом, но, пожалуй, я вам постараюсь помочь. Поскольку, похоже, догадываюсь, что будет за просьба. Люди – так?

– Да, экипажи…

– Я дам вам пару рекомендательных писем. Первое к Дубасову. Это сразу по приезде в Питер. Не мешкая ни минуты. Копию рудневской записки по снарядной проблеме я ему тоже с вами направлю. Такое телеграфом нельзя-с… И второе письмо – к Плеве. Кто это такие, объяснять не надо? Когда попадете в Зимний, передайте привет от меня флигель-адъютанту государя императора графу Гейдену. Я Александра Федоровича знаю хорошо и доверяю ему. Передайте на словах, что я просил вам посодействовать… Или все-таки и ему записку черкнуть? Нет, попросим лучше Бориса Ивановича. Они с ним друзья еще по Корпусу. И вот еще что… Полагаю, вас пригласят в Особый комитет по делам Дальнего Востока…

– Евгений Иванович, простите, но касаемо этого учреждения у меня уже есть инструкции от моего командира.

– Так… Интересно, очень интересно. И какие же?

– Но…

– Отвечайте!

– С господами адмиралом Абазой и статс-секретарем Безобразовым не встречаться, а если таковой встречи избежать не удастся, ничего конкретного о наших делах не рассказывать, кроме общедоступных фактов.

– Ха! Борис… Ты слышал! Каковы наши офицеры! А вы сами как считаете, прав Руднев, дав вам такое приказание?

– Да. Ибо уверен, что именно действия этих персон подставили наш флот. И лично вас, Евгений Иванович. Под японский первый удар. Со связанными руками…

* * *

Спустя двое суток после прибытия в Артур доктор Банщиков грузился в персональный вагон столичного курьерского поезда, по личному указанию наместника идущему с «литерой». Собственно говоря, Вадим планировал оказаться в пути еще днем ранее, но, как говорится, человек предполагает, а начальство располагает. И причина для такой задержки оказалась довольно приятной. Но выяснилось все окончательно лишь тогда, когда лейтенант Бок поведал ему о том, как, по команде Алексеева, он в лихорадочной спешке проводил наградной приказ на «манджурцев». Подтверждение телеграфом согласия царя пришло лишь прошедшей ночью: каперангу Кроуну и старшему офицеру канонерки пожалованы ордена Святого Георгия 4-й степени, остальным членам кают-компании поскромнее – Станислава и Анны. Получили Георгиевские кресты и медали и все остальные моряки «Манджура», но вручение им наград было уже делом Кроуна.

Офицеров же чествовали торжественно, в Морском собрании. Непосредственно из рук наместника Алексеева первую в своей жизни государственную награду получил и Банщиков. Причем сразу орден Святого Станислава 3-й степени, минуя «Клюкву». Прикалывая его на грудь Вадика, наместник, хитровато прищурившись, спросил:

– Почему только Станислава, догадываетесь, молодой человек? Что молчите? – Алексеев загадочно улыбнулся. – Ладно, скажу… Георгия получите из первых рук в Питере. Георгий – за бой «Варяга». А от меня пока – за «Манджур». И за тот пакет, что вы доставили. И за те бумаги, что вам доставить еще предстоит. Понятно?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Служу государю и Отечеству!

– Правильно. И царю. И Отечеству. И тем, кто о вас не забывает… Так ведь, Михаил Лаврентьевич?

– Да… Так, Евгений Иванович! Спасибо за доверие. Буду счастлив его оправдать!

– Значит, на том и порешим. Да и к государю вам попасть теперь несколько проще…

В ночь перед отъездом лекаря с «Варяга» Кроун затащил на обмывочную вечеринку офицеров кораблей первой эскадры в ресторан «Саратов». К сожалению, Вадик с Петровичем и Балком на такой расклад событий не закладывались и готовых советов для командиров кораблей на тему, что они могут сделать сами, у Вадика не было. Пришлось импровизировать.

В результате рядовая попойка старшего офицерского состава эскадры как-то незаметно перетекла в диспут на предмет «что мы можем немедленно сделать сами, не дожидаясь приказов сверху». После описания действия японских снарядов и обстоятельств ранения Руднева общими силами пришли к выводу о необходимости противоосколочной защиты амбразур рубок и орудий. Красочное описание пожаров, с которыми с трудом справлялись два пожарных дивизиона вместо одного, должно было повлиять на серьезность борьбы с лишним деревом и запасание пожарных рукавов. Практика подготовки запасных расчетов артиллерии среднего калибра из артиллеристов противоминных и мелкокалиберных пушек тоже упала на правильную почву…

Адмирал Алексеев тепло простился с ним перед отъездом, ненавязчиво порекомендовав докладывать о проблемах и новациях в столице через лейтенанта Бока, у которого имелись каналы получения личной корреспонденции без перлюстрации.

– Удачи в Петербурге, Михаил Лаврентьевич. Берегите то письмо, что я вам доверил. Его – самому. И только в руки, понятно? Хотя в том, что вы умеете хранить тайны, я уже имел случай убедиться. Сие не каждому дано-с… Не забудьте только, что я вам наказал: не оступайтесь на мелких столичных соблазнах. И далеко пойдете, любезный. А надумаете – возвращайтесь, достойное место вам найду. Верные люди мне сейчас ох как надобны…

Адмиралу Макарову всю необходимую информацию, о чем мы говорили, передайте с дороги телеграфом. А еще лучше при личной встрече. Зная характер Степана Осиповича, чем больше подробностей он будет знать заранее, там меньше будет сразу горячиться, как в Артур приедет. Я, конечно, мешать ему не буду, но важно, чтобы он правильно понимал – враг перед нами совсем не тот, что был семь лет назад. Одной лихостью его не сокрушить.

– Исполню все в точности, можете не беспокоиться, Евгений Иванович!

– Ну-с, тогда с Богом, молодой человек. Доброго пути…

Минут через сорок после того как дебаркадер порт-артурского вокзальчика остался где-то позади, растворившись в клубах паровозного дыма, поезд, пройдя живописное предгорное дефиле, ритмично пересчитывал стыки, приближаясь к станции Инченцзы. Перед окном облюбованного Вадиком купе разворачивался незабываемый вид на подернутую розовой утренней дымкой парящую гладь Печелийского залива. На камнях у берега искрились ледяные шапки, а в кронах проплывающих мимо сосен поблескивал иней ночного заморозка. Начинавшийся день обещал быть тихим и солнечным, что нечасто бывает здесь в это время года. Но лекарь с «Варяга» этих красот уже не видел. Он спал богатырским сном, едва успев расшнуровать и скинуть ботинки. Разбудил его лишь привокзальный гомон Ляояна.

Чтобы не заскучать в долгой поездке, «проникнуться духом эпохи» и освоить «ять да ижицу», Вадим прихватил у своих порт-артурских знакомых (из «прежней» жизни) четыре тома романов поувесистей. В пути, периодически устраивая себе перерывы в составлении докладов государю императору и Макарову, пускал свое чтиво в дело. Где-то под Читой, перечитывая, казалось бы, с детства хорошо знакомого Жюль Верна, он наткнулся на описание действий журналиста, наглухо заблокировавшего доступ конкурентов к телеграфу тем, что передавал в свою редакцию текст Библии. «Пусть я и ламер в компьютерах, по сравнению с Петровичем, – пронеслось в мозгу Вадика, – но ведь это же первое описание спам-атаки на трафик»!

После чего он многие последующие пересменки паровозов коротал у станционных телеграфистов, не без оснований полагая, что значительная часть телеграмм, получаемых новым командующим Тихоокеанского флота по дороге, будет от его скромной персоны.

Вадим несколько раз ловил себя на мысли, что не узнает самого себя в теле Банщикова. Он бы никогда не рискнул прорываться на «Манджуре» мимо более сильного крейсера, он точно не смог бы так спокойно повести себя перед Алексеевым или набраться наглости на весь этот информационный поток на голову Макарова и самого царя-батюшки. Да он вообще ничего серьезного до сих пор не мог! Но вот, оказавшись в теле человека с более авантюрным складом характера и богатым жизненным опытом, как-то повзрослел и сам.

* * *

Встреча со Степаном Осиповичем Макаровым прошла, однако, совсем не под диктовку Вадика. Пересечься со спешащим в Порт-Артур вице-адмиралом он сумел на разъезде Таежный, что в тридцати верстах к юго-востоку от Красноярска.

Клонился к закату солнечный морозный день. Высоченные сибирские ели горделиво красовались снежными гренадерскими шапками, сверкающими в вечерних солнечных лучах. Заглатывая воду, парили и чухали, как загнанные кони, паровозы…

В вагон к адмиралу Банщикова провели после нудного выяснения, кто он, что он и зачем. Но когда полковнику Агапееву стало ясно, что перед ним – именно Вадик, вернее Михаил Лаврентьевич, конечно, – автор всей этой долгоиграющей корреспонденции о бое «Варяга», вопросы закончились. Лишь многозначительно хмыкнул круглолицый и осанистый кавторанг Васильев, метнув исподлобья на гостя насмешливый взгляд, и, ни слова ни говоря, приказал лейтенанту Кедрову проводить гостя к адмиралу. Где он для начала и получил по полной… За забивку телеграфных линий своими регулярными сообщениями.

– Я, конечно, не умаляю вашего личного геройства. Но, судя по всему, наместник его величества вам должное уже воздал, – отрезал Макаров, холодно скользнув взглядом по свежему ордену на мундире Банщикова, – но неужели вам невдомек, Михаил Лаврентьевич, что кроме ваших телеграмм, конечно, несущих рациональные зерна, мне и штабу есть чем заняться?

– Но, ваше превосходительство, господин вице-адмирал, я…

– Не оправдывайтесь. Вижу, что сами все поняли… Наука впредь будет. Зла не держу, поскольку о деле пеклись. Теперь скажите лучше скоренько, кроме того, что вы мне уже изложили, больше ничего не забыли?

– Главное, ваше превосхо…

– Давайте пока без чинов, хорошо?

– Слушаюсь. Главное, Степан Осипович, – противодействие японской минной войне!

– Это вы и так написали раз пять. Нам и одного было достаточно. Учитывая те данные, что собрал Всеволод Федорович о японских планах и способах минных постановок, флоту действительно придется любой выход в море до больших глубин предварять проводкой тралов. Константин Федорович Шульц вопрос проработал и приказ по организации трального каравана уже в Артуре и Владивостоке. Хотя флот от этого и будет испытывать определенное стеснение, ничего не поделаешь. Прилежными учениками японцы оказались. Кстати… А по какому такому делу вы в Питер отправились? Или на эскадре в Артуре офицеры-медики уже более не нужны будут? Кто вас отпустил?

– Имею письмо от нашего командира на имя государя, которое поклялся Всеволоду Федоровичу доставить лично. И распоряжение наместника на этот счет.

– Так, значит. Понятно… Ну, хорошо, коли так. Теперь давайте о главном поговорим, что меня действительно интересует. И чего, к сожалению, в ваших телеграммах нет.

Степан Осипович придвинулся к Вадику поближе, оперевшись локтями о крышку стола. Густые брови его слегка нахмурились, а взгляд, за какое-то мгновение до этого вдруг ставший каким-то отрешенным, вновь обрел ясность и свою поразительную, отмечавшуюся многими людьми, лично знавшими нашего выдающегося адмирала, «макаровскую» энергетику.

– Я все никак не могу взять в толк… Как, блистательно выиграв сражение с многократно превосходящим противником, Всеволод Федорович, пусть море будет ему и его соплавателям пухом, но как он смог после этого потерять свой крейсер?! И угробить практически всех на нем? Ведь, значит, корабль погиб практически мгновенно? Как тогда получилось, что именно те, кто должен при катастрофе гибнуть в первую очередь – раненые, из которых многие лежат в бессознательном состоянии, – каким-то чудом спасаются, а весь остальной экипаж гибнет? Я не могу в это поверить. Ведь такого просто не может быть! Поэтому постарайтесь, Михаил Лаврентьевич, тщательно вспомнить последние часы корабля. Очень постарайтесь, любезный… Ведь даже если вы ни на шаг не отходили от раненых, не может быть, чтобы вас не интересовало, что и как происходит наверху?

Вадик невольно поеживался под пронизывающим взглядом внимательных светло-серых глаз комфлота. Макаров определенно чувствовал вранье за версту. Но удар нужно было держать. Иначе, расскажи он сейчас о том, что «Варяг» вовсе не на дне Желтого моря, может вмиг разлететься вся конструкция их хитроумного плана. Тем более нельзя раскрывать и поручения Алексеева, не оправдать доверия наместника императора и главнокомандующего, это… Это просто по-любому добром не кончится! И приходилось скрывать правду именно от того, кому, по идее, и надо было бы первому рассказать, что и как. Причем всё!

Оставалось стиснуть зубы и молчать. Потому что перед ним сейчас сидел человек с таким темпераментом и такой энергетикой, что мог запросто на радостях приказать Вадику остаться при его штабе или что-нибудь еще в этом роде. Подумаешь, экипажи для трофеев! Будут трофеи, будут и экипажи! И ради этого лезть к царю?! Зачем, когда это его, комфлота, уровень принятия решений? А молодые, храбрые и неглупые офицеры нужны для войны, а не для обивания порогов в приемных, что ж с того, что Алексеев разрешил? То, что храбр, ясно. Что не глуп – телеграммы читал. Раз-два, и будьте любезны… Будет еще один боец в моей банде единомышленников!

И что? Отказаться выполнить приказ вице-адмирала? Или ночью выбрасываться из поезда посреди сибирской тайги? Вадик вдруг почувствовал себя как тогда, на злосчастном экзамене по химии, когда вместо уже честно заработанного «отлично» змей Пал Палыч, или Падло Подлович, как поминали его многие из лоботрясов-студиозиусов, с елейной, обезоруживающей улыбочкой провозгласил: «Ну-с… Друг мой, еще один дополнительный вопросик, и зачетку на стол!» Тогда это закончилось минут через двадцать позора желанным для полгруппы «удовл.». А вечером ждала встреча с разъяренным папашей.

Макаров между тем продолжал методично обкладывать позицию Вадика со всех сторон.

– Понимаю, что у вас, Михаил Лаврентьевич, выпытывать о маневрировании в бою, стрельбе, противнике и тому подобном больше, чем Руднев написал сам, занятие глупое. Ваш медицинский отчет великолепен. Анатолий Павлович Филиппченко, ваш старший коллега и великий профессионал, это мое мнение полностью разделяет. Так что можете не сомневаться, кое-какие решения я уже принял, вы свой профессиональный долг исполнили сполна. Он хотел сам с вами поговорить, но сейчас прикорнул маленько, опять всю ночь бумаги писал. Пусть поспит. Или у вас что-то особое для него имеется?

– Никак нет, все в отчете, Степан Осипович.

– Тогда не буду будить… В общем, в кухне на мостике вы не участвовали. Это понятно, но… Вот смотрю я на вас и нутром чую, не договариваете вы что-то. Ведь то, что происходило после боя, так или иначе мимо вас пройти не могло. Как погибал «Варяг»? Когда и почему Руднев отдал приказ на эвакуацию раненых? Был ли крейсер на ходу в этот момент, имел ли он крен, дифферент, заводили ли пластыри, были ли потушены пожары? Ну хоть что-то из этого у вас в памяти отложилось? Вспоминайте!

– Степан Осипович! Виноват, но не могу я ничего связного вам доложить, потому как сам был здорово контужен в голову и к тому моменту еще не отошел… Поэтому меня с ранеными и отправили, по-видимому. Толку на борту от меня никто уже не ждал. Крейсер имел крен на правый борт, градусов пять… Может, чуть больше. Пожар в корме не был еще ликвидирован, дым из иллюминаторов шел, да и над палубой тянуло. Как раз он-то и беспокоил офицеров и командира. Слышал, что говорили об остатке угля, что его даже до Сайгона вполне хватит. Потом, со мной ведь не всех раненых погрузили, там еще оставались. На воде меня мгновенно укачало, и я отключился. А когда очнулся в сумерках, машинный квартирмейстер доложил, что там, куда «Варяг» ушел, был мощный взрыв и зарница яркая…

Вадика трясло от нервного напряжения. Как там у Штирлица… «Он никогда не был так близок к провалу!» Но, к счастью для лекаря с «Варяга», Макаров истолковал возбужденное состояние и срывающийся голос Банщикова как искреннее горе по погибшему кораблю и боевым товарищам и вызванный переживаниями первого в жизни боя нервный срыв. Взгляд адмирала вдруг потеплел, и он по-отечески, взяв Вадика за руку, заговорил:

– Эх, каких людей, какой крейсер потеряли… Ну, успокойтесь, Михаил Лаврентьевич. Держитесь, мой дорогой. Это война. Штука она тяжелая. Без потерь не бывает… Сейчас вот валерианы вам накапаю. Жена снабдила. Как в воду глядела, бывает настойка сия необходима. И часто, благодаря нашей российской традиции: бесподобному сочетанию лености и тупости. Вот вчера, к слову, когда четыре часа паровоз меняли, употребил. Помогает.

В Питере как все дела закончите, возвращайтесь скорее. Надо японцев колотить… Если, конечно, император вас при Дворе в адъютантах у себя не оставит! – Макаров вдруг задорно рассмеялся. – Ну-с, голубчик, доброго вам пути. Не могу задерживать долее, мы сейчас трогаемся, каждый час дорог, всю дорогу ведь держим… И возьмите, пожалуйста, у штабных от меня письма и бумаги в МТК и ГМШ. Вы быстрой скоростью идете, будете в столице раньше любого курьера. А там писанины много, телеграммой не отстучишь. Вас это не обременит, надеюсь?

– Будет исполнено, ваше превосходительство!

– Вот и прекрасно, с Богом, в добрый час! И надеюсь – до встречи…

Вывалившись от адмирала, Вадик забрал пакеты с корреспонденцией и, с облегчением откозыряв штабным, спрыгнул с подножки в тот самый момент, когда локомотив поезда командующего Тихоокеанского флота дал протяжный гудок и, окутавшись облаком пара, прокрутил колеса. Состав лязгнул буферами и сначала медленно, затем все быстрее, вздымая вокруг мелкую снежную пыль, двинулся на восток. За ним потянулся очередной войсковой эшелон. Транссиб тогда был однопутным: пока порция составов катилась в одну сторону, встречняки ждали на станциях и разъездах своей очереди. Пять пар двадцативагонных поездов в сутки по расчету. Четыре пары – по факту.

Вагоны, платформы с укрытыми брезентом грузами… Однако Вадим видел там и много гражданских. Память подсказала, что это едут со всем своим добром мастеровые и офицеры-кораблестроители из Питера, во главе с полковником корпуса морских инженеров Николаем Николаевичем Кутейниковым. Едут через всю матушку-Россию чинить подорванные на рейде собственной базы «Ретвизана», «Цесаревича» и «Палладу». А в столице набирают еще тысячу человек на замену разбегающихся из порт-артурских мастерских рабочих-китайцев.

«Вот так мы готовы к войне…» – невесело подумалось Вадиму. И он с удивлением поймал себя на мысли: только что, именно сейчас, он впервые ощутил себя не гостем в этом мире и времени. Это была его страна. Его война. Его народ. Такой разный, такой непохожий на всех, кого он оставил в столетнем далеко. Но – его. И он сам был его частицей…

Где-то впереди, теряясь в оранжевом сиянии коснувшегося кромки леса заходящего солнца, поднялся семафор, и Вадима вывел из нахлынувших неожиданно размышлений свисток паровоза его литерного курьерского. «Слава богу, Степан Осипович не узнал, что Алексеев выделил мне персональный вагон!» – крутилась в голове назойливая мысль…

Несколько часов после содержательного общения с Макаровым Вадик чувствовал себя как выжатый лимон. Сперва чуть было в трусости не обвинил! Хотя, если поставить себя на место Макарова, приходится признать, что повод для раздражения Степан Осипович имел. И не один. Кстати, первый свой орден он получил за поход «Великого князя Константина», в котором спас русскую полковую колонну Шелковникова от расстрела с моря турецким броненосцем, а не за перевозку раненых на катере. Потом припер его так, что пришлось действительно трухнуть. И изовраться… Так противно! Но главным, однако, было то, что действительно необходимую информацию Макаров получил, а уж в том, что адмирал ее правильно использует, Вадик не сомневался. Так просто теперь убить себя не даст.

В конце концов, хорошо то, что хорошо кончается. Что-то еще ждет в Питере?..

В ходе короткой, но содержательной беседы Вадик успел понять, что Степан Осипович действительно крайне удручен «гибелью» Руднева. Более того, именно в заслугу ему Макаров ставил факт, следовавший из недавно полученной телеграммы ГМШ: Вирениус остановлен в Джибути до особых распоряжений. Государь удовлетворил просьбу адмирала Алексеева о назначении нескольким кораблям отряда крейсерских задач в районе Средиземного моря, сразу после полной бункеровки, но «Ослябя», «Аврора», «Орел», а также набитый снарядами «Смоленск» и контрминоносцы-«невки» вскоре двинутся на восток. Приказ об этом ГМШ готовит, штаб наместника уже проинформировал Макарова об этом решении.

Такой вариант использования кораблей отряда Вирениуса уже не вызвал у Степана Осиповича чувства отторжения. Более того, обсудив его со своими офицерами, он пришел к выводу, что принятое решение, предложенное в письме Руднева на имя Алексеева, пожалуй, наиболее разумное в сложившихся обстоятельствах. Таким образом был заложен фундамент будущего взаимопонимания между наместником и Макаровым.