– Например, русский шпион.

– Если это рядовой шпион, то, как правило, в два раза больше базовой суммы. Конечно, если до него будет трудно добраться, то сумма возрастет.

– А если это, например, их дипломат? Либо французский чиновник?

– Зависит от ранга дипломата или чиновника, а также от некоторых других факторов. Но в любом случае намного больше. Точные расценки я вам смогу доставить через сутки после получения запроса.

– Нет, пока этого не понадобится. Но трехмесячную плату я смогу внести прямо сейчас.

И он достал из портфеля и протянул мне кошель с деньгами. Я удивился, что у него там содержалась именно эта сумма, но на всякий случай пересчитал ее. Каули смотрел на меня с иронией, но ничего не говорил, а потом сказал:

– Как я с вами свяжусь, если нам придется воспользоваться услугами вашей… организации?

– По следующему адресу, – и я написал ему адрес одной пожилой дамы, которая ни сном ни духом и не подозревала, кем мы являемся, но которая даст знать нашему человеку. – Запомните адрес и сожгите бумагу. Сообщите ей, что вы хотели бы видеть мсье Ковальского, она вам ответит, что он переехал, и назовет адрес, по которому вам ровно через сутки сообщат о требуемой сумме и возможных сроках исполнения.

– А если мне это понадобится… срочно?

– Тогда скажите ей, что вам надо связаться с мсье Ковальским к такой-то дате. В таком случае вы получите наш ответ через три часа, а акция произойдет не позднее названного вами дня. Вот только сумма возрастет вдвое или более, в зависимости от срока.

– Хорошо, мсье Ковальский, – сказал тот задумчиво. – Рад был познакомиться.

Я поклонился и покинул кабинет.

8 (20) октября 1854 года. Санкт-Петербург

Бирюкова Елизавета Тарасовна, будущая леди либо гранд-дама

– Здравствуйте, Елизавета. Вы, как всегда, очаровательны. Не представите ли меня своему спутнику?

– Джон, познакомьтесь, это Федор Филонов, мой коллега, о ком я вам так много рассказывала. Федя, это Джон. Именно он нам поможет выбраться из этой страны.

Когда Джон пожимал руку Федору, мне не очень понравился его взгляд. Мой второй муж, оставшийся, к счастью, в будущем, разделял «европейские ценности»; другими словами, у него среди партнеров были представители обоих полов. Так что я хорошо знакома с тем, как такие «голубцы» смотрят на потенциальных партнеров. Взгляд Джона был из той же оперы. Я вспомнила, что мне порой казалось, что и у них с Шендзеляжем отношения не только как у начальника и подчиненного.

Но Федя, к счастью, даже не заметил его масленый взгляд, и у меня отлегло от сердца. Я предполагала, что Федя не будет хранить верность только мне, но надеялась, что он не из «этих». Мне стало легче на душе, когда я увидела, что это действительно так. Джон, поняв, что его призыв не нашел отклика, чуть посмурнел и спросил у меня:

– Господа, прежде чем принять положительное решение о вашей отправке в Англию, мой начальник захотел встретиться с вами лично. Он находится на загородной даче, куда мы сейчас с вами и поедем.

– А когда мы вернемся обратно? А то мы приглашены еще и на помолвку.

– Думаю, час туда, часа два в гостях, час обратно. Потом мы вас доставим туда, куда вам нужно.

«Да, – подумала я мстительно, – ну, заяц, погоди. Точнее, не заяц, а пиндос и баба евонная. Я вам такое устрою на вашей помолвке, что закачаетесь. И если мы немного опоздаем, то не все ли равно?»

А Джон продолжал:

– Ну, если все в порядке, тогда давайте в карету. Мне придется сесть рядом с кучером, чтобы показать ему, куда ехать. А вам составят компанию пан Шендзеляж и пан Ковальский.

Шендзеляж с извинениями задернул окна шторками – мол, «простите, мадемуазель, и вы, мсье, но местонахождение дома, куда мы едем, тайна даже для меня», – и мы поехали. Сначала я пыталась следить за тем, куда именно мы направлялись, но карета сделала столько поворотов, что я бросила это бесполезное занятие. Тем более что Шендзеляж развлекал нас, как мог – он рассказывал нам одну историю за другой, и мы делали вид, что нам смешно, хотя на самом деле ничего интересного в его историях не было. Я увидела, как Федя начал клевать носом, да и мне отчаянно зевалось и хотелось спать.

Вдруг, в середине рассказа о том, как сослуживец Шендзеляжа по фамилии Дуда выпил аж пятнадцать кружек пива в сельском трактире, оба поляка синхронно выхватили из карманов какие-то тряпки и резко наклонились к нам. Сильно запахло эфиром. Прежде неизвестный мне спутник Жендзеляжа, пан Ковальский, прижал тряпку к моему рту и носу, одновременно придавив меня другой рукой к спинке сиденья. Я вдыхала через тряпку пропитанный эфиром воздух и чувствовала, что все вокруг плывет перед глазами. А через пару секунд я почувствовала, как проваливаюсь в пустоту, и потеряла сознание…

8 (20) октября 1854 года.

Окраины Санкт-Петербурга

Филонов Павел Ефремович, пленник

Как и предупреждал меня Женя Васильев, нас похитили быстро и нежно, без особого насилия. Правда, я не ожидал, что поляки применят эфир или хлороформ для того, чтобы на какое-то время погрузить нас в нирвану. А в общем все логично – мы засыпаем, карета с похищенными и похитителями выезжает за городскую черту, границы которой, в отличие от Петербурга XXI века, находятся от центра не так уж и далеко. Далее, как предположил наш особист, нас, скорее всего, переправят в Великое княжество Финляндское. Оттуда по тропам контрабандистов, инглизы, которые главные на всей этой кухне, могут без особого труда перебросить нас в Норвегию, откуда рукой подать до Британии.

Перед тем как отправить меня на встречу с английским резидентом, Женя Васильев вместо моего крестика вручил мне другой, нехилого размера, который выполнял роль радиомаячка. Для его активации нужно было нажать на три его конца в определенном порядке. Наши орлы определят место, где я нахожусь, и проведут операцию по моему освобождению. Только это будет означать полный провал попытки внедрить меня в английскую разведку и установить канал по дезинформации противника.

Так что я не делал резких движений, тем более что это было практически невозможно. Пока я был в отключке, поляки связали меня по рукам и ногам, забили в рот кляп и завязали глаза. Так что из всех чувств у меня более-менее действовали лишь слух и обоняние. По звуку колес и топоту копыт я смог сделать вывод, что карета давно уже двигалась по обычной грунтовке, и что мы, судя по всему, находимся за чертой города. А обоняние говорило, что от кого-то сидящего рядом пованивает мочой. Похоже, что Лизонька от избытка впечатлений «подтекла». Ну, что ж, для женщины такое вполне простительно. На войне иные мужики порой тоже не удерживаются и «дают сок». Вот только эти долбаные пшеки, когда нас привезут на место, пусть дадут ей возможность переодеться и сполоснуться. Ведь женщины, в отличие от нас, мужиков, более чувствительны к телесной чистоте и запахам, исходящим от них.

Через какое-то время лошади стали, и я услышал польские ругательства. Потом повеяло запахом воды и водорослей. Видимо, мы остановились на берегу Финского залива. Меня схватили под мышки и, словно репку с грядки, выдернули из кареты. Рядом со мной пискнула женщина – похоже, что подобную операцию проделали и с Лизой.

Меня куда-то поволокли, словно пьяного гусара, «шпорами по земле». Вскоре я почуял запах смолы, дегтя, угольного дыма. Ясно, теперь мы продолжим свое подневольное путешествие на борту парохода. Меня смайнали вниз по трапу, да так, что я своими ребрами пересчитал все ступеньки. Потом уложили на пол, или, как говорят у нас на флоте, где я служил срочную, на палубу. Она слегка покачивалась – это означало, что пароход все еще стоит у пирса.

Наверху я услышал возню и голоса. На этот раз говорили не по-польски. «Сатана перкеле!» – ну, все ясно, наверху готовятся отвалить от причала несколько «горячих финских парней». Где-то рядом запыхтела паровая машина, и качка усилилась. Мы вышли в плаванье. Надеюсь, что не в дальнее.

Оно и в самом деле продолжалось недолго. Видимо, пароход пересек Финский залив и причалил где-то в районе Зеленогорска, в XIX веке известного как Териоки, или в районе Рощино, в это время именовавшегося Райвола. Меня снова подняли на палубу – при этом на моем теле вскоре должны были появиться несколько новых синяков – и выволокли на берег, где и бросили на какую-то чухонскую телегу. Рядом плюхнулось еще что-то мягкое, «благоухавшее» как ночная ваза; наша несостоявшаяся «Мата Хари» тихонько постанывала, прижавшись ко мне, причем «влага» ее платья начала проникать и в мою одежду.

«Эх, Елизавета, – подумал я, – зря ты влезла в мужские игры. Тут совсем другие законы, без всяких скидок на половую принадлежность. Секретные службы – это не пансионы для благородных девиц, и работают в них лихие ребята, совсем не похожие на мать Терезу. Но ты сама выбрала свой путь, так что не обессудь…»

Мы двинулись в путь. Слава богу, время злых карельских комаров уже прошло. Но лежать неподвижно под открытым небом было неудобно и зябко. «Скорей бы нас привезли, – промелькнула мысль, – а то ведь так недолго и простудиться». А лекарства здесь самые примитивные, вон, ртутью всех лечат, пиявки ставят и кровь пускают.

Долго ли мы ехали, коротко ли – я так и не понял. Связанные руки и ноги затекли, кляп от слюны разбух и распяливал мне рот. Наконец, наше путешествие подошло к концу. Телега остановилась, и меня аккуратно опустили на землю. Кто-то попытался развязать мои узлы, но, видимо, путы настолько глубоко врезались в кожу, что сделать это было весьма проблематично.

– Лепей вежь нуж[25], – сказал чей-то хриплый голос. Польского я не знал, но понял, что речь идет о ноже. Действительно, веревки неожиданно ослабли, а чья-то рука выдернула изо рта кляп. Чтобы проверить, не пропал ли у меня дар речи, я завернул замысловатое ругательство, услышанное на Донбассе от одного старого шахтера.

– Молчи, курва, – произнес тот же хмурый голос, и я получил сильный тычок в бок. Мне развязали ноги и сняли повязку с глаз. Я ожидал, что лучи солнца ослепят меня, но оказалось, что небесное светило уже скрылось за горизонтом, и вокруг меня царил полумрак. Я похлопал глазами, и, когда фигуры вокруг обрели ясные очертания, я увидел Ковальского и еще двоих поляков, Елизавету, лежавшую ничком на земле, и щегольски одетого мужчину явно западноевропейского вида, стоявшего в нескольких шагах от меня вместе с двумя здоровенными мужиками, которых я мысленно окрестил мордоворотами, и человеком в строгом костюме, похожего на дворецкого. Я еще успел удивиться – уж очень не вписывались ни щеголь, ни дворецкий в это забытое богом место.

– Добро пожаловать, господин Филонов, – сказал денди на неплохом русском языке. – Я полагаю, что нам с вами есть о чем поговорить. Пройдемте в дом…

8 (20) октября 1854 года.

Санкт-Петербург. Мраморный дворец

Юрий Иванович Черников, посаженый отец

Много раз я бывал в Питере, но ни разу так и не удосужился посетить Мраморный дворец. Раньше в нем был музей Ленина, в наше же время здесь располагался филиал Русского музея, где проводились выставки современного искусства, которое я не очень жалую. Со двора утащили в Артмузей броневик, с которого якобы выступал Ленин, а на его место установили памятник императору Александру III работы Паоло Трубецкого.

Бог с ним, с памятником, хуже, что вокруг бронзового императора разместили какие-то дебильные уродливые скульптуры, которые имели бы немалый шанс попасть в каталог выставки «Творчество умалишенных».

В общем, сейчас всего этого пока еще нет, и Мраморный дворец, который любвеобильная императрица Екатерина II построила для своего фаворита Григория Орлова, в данный момент принадлежит великому князю Константину Николаевичу. Он привел дворец в порядок, отремонтировал и сегодня разрешил попользоваться им для проведения в Мраморном зале помолвки нашего американца с его американской же невестой.

С Леной Синицыной и Ником мы поднялись по великолепной парадной лестнице и вошли под звуки оркестра в необыкновенной красоты зал, стены которого были облицованы уральским, карельским, греческим, итальянским мрамором и прибайкальским лазуритом. Там нас уже ждали хозяева и гости: великий князь Константин Николаевич с супругой Александрой Иосифовной и великая княгиня Елена Павловна, ради сегодняшнего празднества прибывшая из Ораниенбаума. Здесь же были адмиралы и офицеры нашей эскадры, друзья и сослуживцы жениха и невесты, родители и брат последней. Половина зала была заставлена столами, а вторая половина предназначена для танцев – все-таки на дворе XIX век. В углу расположился небольшой духовой оркестр.

Невеста была одета в чудесное шелковое платье цвета аквамарин – я не большой спец по женским нарядам, но вроде такие именуются «кринолинами» – с декольте, подчеркивавшим красоту ее груди. Ник подошел к своей суженой, встал на колени и протянул ей маленькую коробочку. Та открыла ее и завизжала, увидев кольцо с огромным бриллиантом. Американки – они всегда американки. Даже в XIX веке они визжат от восторга, тогда как в России принято выражать свой восторг не так эмоционально и бурно.

Как объяснил мне Ник, обычай дарить обручальное кольцо с бриллиантом появился в Америке только после Второй мировой войны в результате рекламной кампании фирмы De Beers. Но он, видите ли, не смог отказать себе в этом удовольствии, поэтому и потратил практически все свои деньги на это кольцо. Хорошо еще, что севастопольский грек-ювелир сделал для него нехилую скидку, как другу Саши Николаева, который, как оказалось, вытащил с того света кузена ювелира.

Помедлив несколько секунд, Ник спросил по-английски:

– Мейбел Эллисон Худ Катберт, согласны ли вы стать моей женой?

– Да, любимый, согласна! – ответила девушка, надела кольцо на палец и при всех обняла и поцеловала жениха. Это, конечно, для нынешних строгих нравов было совершеннейшим моветоном, но девице, похоже, было все равно. К тому же нравы XXI века потихоньку перебирались в XIX век.

«Да, красивая получилась пара… Лишь бы они были счастливы», – подумал я. Ведь свадьба состоится только после того, как они оба вернутся с войны. Ник уже через два дня отправляется в армию, а Мейбел в скором времени последует туда же в составе второго набора Крестовоздвиженской общины сестер милосердия. А для меня Ник был не просто подчиненным, но и почти что сыном. Впрочем, и другой мой сын в этом времени, Юрий-младший, тоже в тех же местах, трудится хирургом в полевом госпитале. Спаси и сохрани их, Господи!

Три дня назад Ник приехал в Питер. Я его не сразу и узнал – он постройнел, лицо стало более серьезным. А еще он хромал, но когда я его спросил, не ранен ли он, засмеялся и ответил, что ранен, но в руку, а с коленом у него – банальный тендинит. Мы договорились, что я отпущу его погулять с Мейбел, а сам заберу его багаж, но чтобы в три часа был у меня в Гвардейском экипаже, как штык. Тем более что остановился он тоже там.

То, что они с Машей Широкиной и Женей Коганом сделали в Севастополе, выше всяких похвал – их статьи в «Голосе Эскадры» создали де факто стандарт для наших новоявленных СМИ, а их севастопольская газета «для населения» вообще оказалась гениальным ходом – мы решили перенять их опыт и создать нечто подобное и для Питера.

А вот его подвиги мне понравились гораздо меньше. Как говорит Саша Сан-Хуан, наша цель – не погибнуть за нашу родину, а заставить врага погибнуть за свою. Размахивать ружьем, словно бейсбольной битой, равно как и отстреливать вражеских офицеров, понадеявшись на бесшумность оружия – самый простой путь сыграть в ящик. Мы долго обсуждали его действия в обоих случаях, после чего я все равно обнял его и сказал, что горжусь им, но пусть вызубрит все то, что я ему написал. А Хулиовичу потом вставил клизму из скипидара пополам с патефонными иголками за то, что тот плохо тренировал своего снайпера, на что наш «кабальеро» пообещал, что перед началом боевых действий тренировки будут, и еще какие. «Будет скакать у меня, как кенгуру!» – жизнерадостно пообещал Хулиович. Конечно, он не сам отправится в Измаил, но даст задание своим подчиненным позаниматься с Ником так, чтобы тот, наконец, понял, что такое военная служба и с чем ее кушают.

Помолвку для наших американских голубков мы с Леной Синицыной организовали по просьбе Мейбел. Великий князь Константин Николаевич, расщедрившись, предоставил для этого дела свой дворец, присовокупив, что «штабс-капитан Гвардейского Флотского экипажа господин Домбровский как-никак мой офицер!» В качестве подарка он пообещал позаботиться об угощении и оркестре.

Но изначальный замысел пришлось несколько откорректировать, когда в Питер как снег на голову свалились родители невесты из самой что ни на есть Джорджии – той, которая на юге САСШ. Тогда мы, чтобы их не смущать, решили устроить не помолвку российского образца, а самую ординарную американскую engagement party, то есть все то же самое, но без русских ритуалов. Ничего, мстительно подумал я, венчание-то будет наше, русское, православное…

Единственное, кого из приглашенных не было, к моему удивлению (если, конечно, не считать тех, кто находился в Крыму либо Свеаборге и приехать не мог просто по времени) – это Лизы Бирюковой и Феди Филонова. Конечно, я заметил, что Лиза, услышав про приглашение, помрачнела, но все же обещала прийти. Ну и ладно, не хочет, так и не надо, была бы честь предложена.

За обедом нас с Леной, как посаженых отца и мать жениха, посадили, извините за каламбур, рядом с родителями Мейбел. Лена с Мередит сразу же зачирикали о своем, о девичьем. А Джон, сначала сидевший с весьма недовольным лицом, поинтересовался, что за форма на женихе и за что он получил награды. При словах, что жених – штабс-капитан, что он награжден за храбрость и что Георгиевский крест – самая почетная боевая награда русской армии, лицо его прояснилось, и он пробормотал: «А я-то думал, что он – всего-навсего репортер».

Оказалось, что отец Мейбел тоже успел повоевать – в Мексике, в составе полка «Пальметто» из Южной Каролины, откуда была родом его матушка, и что он тоже награжден медалью, но как он сказал: «Медаль „Пальметто“ давали всем, а не то чтобы я как-либо отличился». После этого он стал намного более приязненно смотреть на жениха.

А потом вдруг открылись двери, и вошли… император и императрица собственной персоной. Царь извинился, что пришел так поздно, и пошутил:

– Надеюсь, не прогоните?

– Нальем штрафную, – пошутил кто-то из наших, но его быстро одернули. А Николай сделал вид, что не расслышал несколько вольную шутку.

Начались танцы, и оркестр вдруг заиграл новомодный в этом сезоне «Севастопольский вальс». Сначала в танце закружили Ник и Мейбел, потом к ним присоединилась августейшая пара. Оказалось, что императрица танцевала во второй раз за долгие годы, получив особое разрешение от Леночки. Потом с невестой потанцевал император – краем глаза я заметил, как старый ловелас с вожделением поглядывал на красавицу Мейбел – после чего, сославшись на дела, императорская чета ушла, но с лица Мередит еще долго не сходило изумление.

Но часов в семь праздник закончился – у родителей невесты завтра рано утром уходил пароход в Копенгаген.

8 (20) октября 1854 года.

Петербург, Зимний дворец

Генерал-майор Гвардейского Флотского экипажа

Березин Андрей Борисович, советник Министерства иностранных дел Российской империи

Обстановка в этом зале была намного более роскошной, чем там, где мы обычно встречались с императором во время наших рабочих завтраков, обедов и ужинов. Белоснежная скатерть на заставленном яствами столе, обитые красным бархатом резные позолоченные стулья, мраморные стены, картины в тяжелых золотых рамах, по крайней мере в одной из которых мне почудился Рембрандт, а в другой – кто-то из итальянского Ренессанса. Сразу после нас в зал вошел император, а с ним тот человек, на которого у нас были большие планы – Наполеон Жозеф Шарль Поль Бонапарт, известный еще как принц Плон-Плон. Невысокий, чуть полноватый, но лицом очень похожий на своего великого дядю, и с умными и цепкими глазами.

Мы поклонились, а император сказал, обращаясь к Плон-Плону:

– Ваше императорское высочество, хочу познакомить вас с генерал-адъютантом Василием Перовским, моим министром иностранных дел, и с генералом Андреем Березиным, его советником.

Плон-Плон пожал нам руки с поклоном, сказав Перовскому, что наслышан о нем и почтет за честь познакомиться с таким известным человеком. А потом посмотрел на меня внимательно, но сказал лишь про un grand plaisir de faire v tre connaissance – «огромное удовольствие завязать с вами знакомство».

Ужин был великолепен – Плон-Плон потом заметил, что так вкусно он не ел даже во Франции. Впрочем, я полагаю, что если он и кривил душой, то самую малость – я успел побывать пару раз в трехзвездочных французских ресторанах, но так, как здесь и сегодня, я не питался никогда. Каждое блюдо было симфонией вкусов, каждое вино как нельзя лучше подходило к блюду, к которому оно подавалось… На столе были вина из Франции, Германии, Италии… Вот только Крыма не было вовсе; тамошнее виноделие пока еще находилось в зачаточном состоянии.

За обедом, «бойцы вспоминали минувшие дни» – Перовский рассказал про свое участие в Бородинском сражении, плен и путешествие под конвоем до самого Парижа. Потом Василий Алексеевич поведал о своем недавнем походе на Хиву. Император же расспрашивал Плон-Плона про Крым, а я был тем самым Васькой, который «слушал, да ел». Принц время от времени бросал на меня заинтересованные взгляды, но я был величиной неопределенной, про генерала Березина здесь не слышал никто, или почти никто, и что я собой представлял, Наполеон-Жозеф явно не знал.

Потом подали кофе, а не чай, который обычно предпочитал император, а к нему – воздушные пирожные и неплохой французский коньяк. И тут император вдруг сказал:

– Ваше императорское высочество, вы не будете против, если я оставлю вас в компании моих генералов?

– Конечно, нет, ваше императорское величество, – улыбнулся Плон-Плон. – Сочту за честь пообщаться с двумя храбрыми русскими военачальниками.

Когда Николай вышел, я предложил:

– Ваше императорское высочество, не хотели бы вы попробовать русского коньяка?

– Не отказался бы, мой генерал. Никогда в жизни не пробовал напитка, сделанного из винограда, выращенного в вашей северной стране.

– Тогда давайте пройдем в соседнюю гостиную, там нам будет более удобно беседовать и дегустировать этот божественный напиток.

Я велел лакеям принести туда рюмки для коньяка, нарезанный лимон и шоколад, а сам пошел к себе и взял одну из бутылок, которые я вез в подарок своему знакомому в Венесуэлу. Тот, побывав в России, пристрастился к хорошему армянскому коньяку, и я решил подарить ему пару бутылок самого лучшего. В магазине, куда я заскочил перед отходом, была всего одна бутылка двадцатилетнего «Наири» и одна пятнадцатилетнего «Васпуракана». Я купил обе, а теперь решил пожертвовать «Васпураканом» ради нашей встречи. Тем более что Плон-Плон мне откровенно нравился – хоть я с ним практически и не разговаривал, но из того, что я услышал, он показался мне умным, проницательным и практически лишенным сословных предрассудков, что в данном времени было скорее редкостью, хотя это касалось в определенной мере и Василия Андреевича.

– Мой генерал, а откуда этот коньяк? – спросил Плон-Плон, взяв бутылку в руки.

– Из русской Армении, ваше императорское высочество, – улыбнулся я.

– Мой генерал, мы же здесь все свои. К чему эти «высочества»? Я такой же генерал, как и вы.

– Хорошо, мой генерал. А насчет коньяка… Знаю, что у вас во Франции коньяком называется только то, что делают в районе города Коньяк. Но думаю, вам понравится и этот напиток.

Попробовав «Васпуракан», принц встал и сказал торжественно:

– Такой божественный напиток можно пить только стоя. Здоровье Его Императорского Величества Николая!

Мы все встали и, чокнувшись, отпили из наших бокалов. Я заметил, что Плон-Плон проигнорировал и лимон, и шоколад, и запоздало вспомнил, что это вроде только русская традиция. Этому коньяку ничего подобного, если честно, и не требовалось – он был необыкновенно мягким, с изумительным букетом и вкусом; я впервые пил именно пятнадцатилетний.

В ответ Василий Андреевич провозгласил тост за здоровье всех присутствующих, после чего посмотрел на каминные часы и сказал сокрушенно:

– Прошу меня извинить, мои друзья. Дела!

Распрощавшись с ним, мы уселись на удобные кресла. Плон-Плон посмотрел на меня и сказал с улыбкой: