– Магги нет у пруда, мать, – сказал Том: – она ушла.

Вы можете представить все поиски мистрис Теливер, и всю трудность убедить ее, что Магги не была в пруду. Мистрис Пулет замечала, что ребенок может кончить еще хуже, если он остался в живых; и мистер Пулет, смущенный, пораженный, неестественным порядком вещей – чай был отложен, взбудораженная птица бегала взад и вперед – взял свою лопатку, как самое приличное орудие для поисков, и принялся отпирать гусятник, как наиболее естественное место, куда Магги могла скрыться.

Том, после некоторого времени, подал мысль, что Магги ушла домой (не прибавляя, что он сделал бы то же самое при этих обстоятельствах), и это предположение совершенно утешило его мать.

– Сестра, ради Бога, вели заложить коляску и отвезти меня домой, может быть, мы и встретим ее на дороге. Люси не может идти в своем грязном платье, – сказала она, смотря на эту невинную жертву, закутанную в шаль и сидевшую с босыми ножками на софе.

Тетка Пулет была рада воспользоваться этим случаем, чтоб поскорее восстановить порядок в своем доме, и мистрис Теливер, после короткого времени, катилась в кабриолете, заботливо смотря вдаль. Что скажет отец, если Магги не найдется – вот вопрос, теперь преследовавший ее.

ГЛАВА XI

Магги пробует бежать от своей тени

Намерение Магги были обширнее, нежели воображал себе Том. Когда Том и Люси ушли, в уме ее готовилось решение не просто идти домой – нет, она убежит прочь, уйдет к цыганам и Том никогда ее более не увидит. Для Магги это была не новая идее; ей часто говорили, что она была похожа на цыганку, полудикарка; и когда она чувствовала себя особенно-несчастною, ей казалось, это было единственное средство укрыться от позора, и жизнь в шатрах на пустыре совершенно согласовалась с обстоятельствами. «Цыгане (она думала) будут рады принять ее и станут ее уважать за ее высокие познание». Она раз сообщила Тому свои мысли об этом предмете, и предлагала ему вымазать свое лицо и потом бежать вместе; но Том с презрением отвергнул этот план, говоря, что цыгане воры, что у них нечего есть и ездят они только на ослах. Сегодня, однако ж, Магги думала, что ее несчастья достигли высшего градуса, и что цыганская жизнь оставалась для нее единственным убежищем; она поднялась с своего места под деревом, с полным сознанием, что теперь наступил перелом в ее жизни. Она побежит без оглядки на денлоуский пустырь, где непременно встретит цыган; и жестокий Том и все родные, постоянно ее преследовавшие, никогда уже более ее не увидят. Бежа, она подумала об отце; но она успокоила себя насчет разлуки и с ним, решившись переслать ему письмо через маленького цыганенка, в котором, не говоря ему где она находится, она уведомит его, что она здорова и счастлива и очень любит его, как и прежде.

Магги задыхалась бежа; но когда Том вернулся к пруду, она была от него за три большие поля, на краю проселка, выводившего на большую дорогу. Она остановилась, чтоб перевести немного дыхание, рассуждая, что бегство, пока не достигла еще пустыря, где жили цыгане, было не совсем приятно; но прежняя решимость ее не покидала: она вышла теперь в калитку на проселок, не зная, куда он приведет ее; но она шла не этою дорогою из дорнкотской мельницы в Барум-Ферз, и она чувствовала себя в совершенной безопасности, потому что теперь едва ли было возможно ее настичь. Но она скоро заметила, не без страха, впереди нее шли два человека; она не думала о встрече с чужими: она была слишком занята мыслью, чтоб ее родственники не погнались за нею. Страшные незнакомцы были два оборванные мужика, с раскрасневшимися лицами; один из них нес узелок на палке через плечо; но, к удивлению, мужик с узелком остановился и вместо того, чтоб упрекать ее в побеге, – спросил у нее жалобным и ласковым тоном, не даст ли она пени бедному человеку. У Магги в кармане был сикспенс (Пятиалтынный.), подарок дяди Глег, который она сейчас же вынула и отдала бедному человеку с вежливою улыбкою, надеясь, что он будет ей очень признателен за ее великодушие.

– Вот все мои деньги, – сказала она как бы извиняясь.

«Благодарю вас, миленькая мисс», – отвечал человек далеко не таким почтительным и благодарным тоном, как этого ожидала Магги, и она даже – заметила, как он улыбнулся и подмигнул своему товарищу. Она прошла мимо них поспешно; но она видела: два человека все еще стояли, вероятно, желая подметить, куда она пойдет, и услышала теперь их громкой хохот. Ей пришло вдруг в голову, не принимают ли они ее за дурочку. Том говорил ей, что она была похожа с своими обстриженными волосами на дурочку; это была слишком горестная мысль, чтобы скоро забыть все. Кроме того, на ней была одна пелеринка: очевидно, она не могла сделать выгодного впечатление на прохожих, и ей пришло в голову завернуть в поле, только по другую сторону проселка, чтобы не попасть на землю дяди Пулета. Она повернула в первую же калитку, которая была отперта, и почувствовала всю сладость уединение, пробираясь вдоль изгородью после недавней унизительной встречи. Она привыкла и не ощущала той робости, как на большой дороге. Иногда ей приходилось перелезать через высокие изгороди, но это было самое меньшее зло. Она быстро отдалялась от своих ближних и надеялась скоро завидеть по крайней мере, денмуской, или какой-нибудь пустырь; она слышала от отца, что и, не ходя далеко, непременно набредет на пустырь. Она думала так, потому что уже начинала пони мать усталость и ее одолевал голод; и пока не найдет она цыган, в виду не имелось хлеба с маслом. Солнце еще было высоко. Тетка Пулет держалась старого обычая Додсонов, и пила чай в половине пятого, так что хотя и прошло около часу, как Магги убежала, но тень еще не ложилась на поля и не напоминала ей о наступлении ночи. Она не выходила пока из богатого прихода Гарум, где много было пажитей, и где она видела одного работника и то издали. Это было, к ее счастью, во многих отношениях; работники народ невежественный и не могли понять, зачем ей нужен денлауский пустырь: а все-таки было бы лучше, если б ей встретился хотя один, который бы указал ей дорогу, не входя в дальнейшие расспросы. Наконец и зеленые поля кончились и Магги подошла к решетчатой калитке, которая выводила на проселок, с широкою полосою травы по обеим сторонам. Никогда она еще не видала такого широкого проселка и, не зная почему, она подумала теперь, что пустырь должен быть недалеко; может быть, на это навел ее осел, с путами на ногах, который спокойно кушал себе траву; она видела такого осла на денлаусском пустыре, проезжая раз с отцом в кабриолете. Она пролезла в калитку и шла теперь с новым воодушевлением, преследуемая, однако ж, видениями Аполлона, разбойника с пистолетом в руках, мигающего карлика в желтом кафтане, со ртом до ушей и другими ужасами. Бедная Магги соединяла с робостью, происходившею от особенно-деятельного воображение, отважность, которая была следствием всепоглощающего порыва. Она бросилась искать своих неизвестных сородичей, цыган, и теперь, находясь на незнакомом ей проселке, она не решилась взглянуть в сторону, боясь увидеть дьявола во образе кузнеца, в кожаном переднике, стоявшего подбоченясь и смеявшегося над нею. Сердце забилось у ней, когда ей бросилась в глаза пара голых ног, торчавших вверх возле пригорка; они показались ей чем-то сверхъестественным каким-то дьявольским наростом. Магги была слишком взволнована после первого взгляда, чтоб заметить оборванные лохмотья и черную растрепанную голову, принадлежавшие к ним. Это был заснувший мальчик; и Магги пробежала мимо него, поскорее и полегче, чтобы не разбудить его: ей не пришло в голову, что это был один из ее друзей-цыган, который, по всей вероятности, встретил бы ее радушно. Но это было так; и при следующем повороте Магги точно увидела полукруглый грязный марат, перед которым подымался голубой дым и который был для нее приютом от всех нареканий, ее преследовавших в жизни цивилизованной. Возле этого столба дыма она разглядела высокую женскую фигуру – без сомнения, цыганку-мать – в распоряжении которой был чай и сахар, и для нее самой казалось удивительным, отчего она не чувствовала еще большой радости. Но ей было странно встретить цыган на проселке, а не на пустыре; пожалуй, даже неприятно-таинственный, безграничный пустырь с песочными ямами, в которых можно было прятаться, всегда служил сценою картины цыганской жизни, рисовавшейся в воображении Магги. Она шла вперед, однако ж, не останавливаясь, утешая себя мыслью, что цыгане, вероятно, ничего не знают про юродивых и не примут ее с первого взгляда за одного из них. Очевидно, она привлекла на себя внимание: высокая фигура, оказавшаяся теперь молодою женщиною с ребенком на руках, медленно вышла ей на встречу. Магги посмотрела не без трепета на новое лицо, приближавшееся к ней, и ободряла себя мыслью, что тетка Пулет и прочие были совершенно справедливы, называя ее цыганкою; это лицо с черными блестящими глазами и длинными волосами, действительно похоже на нее, как она видела себя в зеркале перед тем, как она выстригла свои волосы.

– Куда это вы идете моя барышня? – сказала цыганка тоном ласкового уважения.

Это было небыкновенно как приятно, и Магги именно ожидала этого. Цыганка сейчас же увидела, что она была барышня и обращалась с нею как с барышнею.

– Мой путь кончен, – сказала Магги, чувствуя как будто она говорила во сне: – я пришла жить с вами.

– Как это хорошо! Пожалуйте же сюда. Какая вы только милая барышня! – сказала цыганка, взяв ее за руку.

Магги нашла ее очень приятною; но она желала бы, чтоб она не была так грязна.

Когда она подошла к огню, она нашла около него целую группу. Старая цыганка сидела на земле, гладя свои коленки и по временам мешая лучиною в круглом котле, отделявшем ароматический пар; два растрепанные ребенка лежали на брюхе, опершись локтями, как два маленькие Сфинкса; и кроткий осел протянул свою голову через высокую девушку, раскинувшуюся на столе, и наслаждался клочком украденного сена. Склонявшееся солнце с любовью освещало их; и Магги находила эту сцену необыкновенно увлекательною; она надеялась только, что они скоро подадут чай. Все так будет прелестно, если она выучит цыган умываться и приохотит их к книгам. Неприятно было, однако ж, что молодая женщина начала говорить с старухою на неизвестном Магги языке, и высокая девушка, кормившая осла, села и уставила на нее глаза, не здороваясь с нею. Наконец старуха – сказала:

– Так, моя хорошая барышня пришла жить с нами? Садитесь и скажите нам, откуда вы.

Это было так похоже на сказку. Магги очень нравилось, что ее называли хорошею барышнею и обращались с нею вежливо. Она села и – сказала:

– Я оставила дом потому, что я была несчастлива. Я буду жить с вами, если хотите, и научу вас многим вещам.

– Какая умная барышня! – сказала женщина с ребенком, сидевшая возле Магги, пустив ребенка ползать: – и такая у нее хорошенькая шляпка и платьице! прибавила она, сняв с Магги шляпку и разглядывая ее, говоря, между тем, что-то старухе на неизвестном языке. Высокая девушка схватила шляпку и надела ее на свою голову задом наперед, скаля зубы. Но Магги решилась не обнаруживать особенной слабости при этом случае, как будто шляпка для нее была ничего.

– Я не хочу носить шляпки, – сказала она: – лучше я буду повязываться красным платком, как вы. У меня были такие же длинные волосы, да я обстригла их вчера; но они опять скоро вырастут, прибавила она, как бы извиняясь и предполагая, вероятно, что цыгане имеют особенное пристрастие к длинным волосам. Магги забыла даже на время голод, желая только заслужить доброе мнение цыган.

– Что за милая барышня! и богата, я уверена, – сказала старуха, – Ведь, вы жили у себя в прекрасном доме?

– Да, у меня хороший дом, и я так любила реку, где мы ловим рыбу; но там я часто бываю несчастлива. Жаль мне, я не захватила с собою моих книжек; да вы знаете, я пришла впопыхах. Но я могу вам рассказать все, что пропечатано в моих книгах; я читала их столько раз – вас это будет забавлять. И я вам могу также рассказать многое из географии – это о свете, в котором мы живем – так это полезно и занимательно! Слышали вы когда-нибудь про Колумба?

Глаза Магги загорелись и щеки покраснели. На самом деле ей казалось, она начинала образовывать цыган и приобретала над ними влияние. Цыгане сами как будто дивились ее разговору, хотя внимание их было более обращено на содержание кармана Магги, который ловко опоражнивала теперь ее соседка, находившаяся по правую руку, так что она этого и не заметила.

– Так вы там живете, милая барышня? – сказала старуха, при имени Колумба.

– О, нет! – сказала Магги с некоторым сожалением. – Колумб был очень великий человек, который открыл полсвета; и они оковали его цепями и обходились с ним, знаете, так худо. Это в моей сокращенной географии; но это слишком долго рассказывать перед чаем… Я так хочу чаю.

Последние слова вырвались у Магги против воли; это был внезапный переход от покровительственного поучения к обыкновенной раздражительности.

– Как, бедная моя барышня голодна? – сказала молодая женщина: – дать ей чего-нибудь холодного. Я уверена, вы пришли издалека, моя милая. Где ваш дом?

– Дорнкотская мельница; это далеко отсюда, – сказала Магги. – Мой отец мистер Теливер; но он не должен знать где я, а то он возьмет меня опять домой. Где живет королева цыган?

– А что, вы хотите к ней идти, моя барышня? – сказала молодая женщина.

Высокая женщина, между тем, постоянно смотрела на Магги и скалила зубы. Конечно, ее манеры были неприятны.

– Нет, – сказала Магги: – я только думала, если она недобрая королева, то вы будете рады, когда она умрет и вы можете выбрать другую. Если б я была королева, то я была бы хорошая королева и со всеми была бы добра.

– Вот вам лакомый кусочек, – сказала старуха, подавая Магги ломоть сухого хлеба, который она вынула из мешка, и кусок холодной ветчины.

– Благодарю вас, – сказала Магги, смотря на пищу и не принимая ее: – но не можете ли вы мне дать хлеба с маслом и чаю? я не люблю ветчины.

– У нас нет ни чаю, ни масла, – сказала старуха сердито, очевидно наскучив ублажать Магги.

– Или хлебца с патокою? – сказала Магги.

– У нас нет патоки, – сказала старуха угрюмо, затем последовал резкий разговор между женщинами на их неизвестном языке; а один из маленьких сфинксов бросился на хлеб с ветчиною и начал его есть. В эту минуту возвратилась высокая девушка, отошедшая было на несколько сажен, и что-то – сказала, что по-видимому произвело большой эффект. Старуха, казалось, забыла про голод Магги и принялась мешать в котле с новою силою, между тем молодая женщина полезла в палатку и достала глиняный противень и ложки. Магги задрожала и боялась, что слезы выступят у ней на глазах. Высокая девушка взвизгнула – и прибежал мальчик, которого Магги видела спящим, сорванец одних лет с Томом. Он выпучил глаза на Магги и началось непонятное ей тараторенье. Ей было очень дико, и она была уверена, что она скоро начнет плакать. Цыгане, по-видимому, не обращали на нее внимание, и она оставалась совершенно беззащитною между ними. Но новый страх остановил навертывавшиеся слезы, когда подошли двое мужчин, которых приближение взволновало опять всех. Старший из двух нес мешок, который он бросил, обращаясь к женщинам с сердитым тоном, на что они – отвечали целым потоком ругательств; черная шавка принялась лаять на Магги и обдало ее страхом, еще увеличившимся, когда молодой человек, отозвав собаку с проклятиями, ударил ее палкою.

Магги чувствовала, что для нее было невозможно сделаться королевою таких людей, или передать им полезные и приятные сведения.

Оба мужчины, по-видимому, спрашивали про Магги, потому что они посматривали на нее и разговор сделался более спокойным, как это обыкновенно бывает, когда, с одной стороны, является любопытство, а с другой, возможность его удовлетворить. Наконец молодая женщина – сказала прежним почтительно-ласковым тоном:

– Эта милая барышня пришла жить с нами. Довольны вы?

– Как же, очень доволен, – сказал молодой человек, рассматривавший наперсток Магги и другие вещи, вынутые у нее из кармана. Он возвратил их все, за исключением серебряного наперстка, молодой женщине, которая сейчас же положила их в карман Магги, и потом принялся за говядину с картофелем, выложенную из котелка на желтый глиняный противень.

Магги начинала думать, что Том был прав в отношении цыган: Конечно, они были воры, если мужчина не имел намерения потом отдать ей наперсток. Она бы ему охотно отдала его: наперсток не был ей дорог; но мысль, что она была между ворами, не допускала ее даже приободриться, несмотря на почтение и внимание, с которыми теперь обращались с нею. Все воры, исключая Робин-Гуда, были дурные люди. Женщины – заметили, что она была напугана.

– У нас нет ничего лакомого для барышни, – сказала старуха ласково. – А она так голодна, моя милая барышня!

– Попробуйте, моя милая, не можете ли вы скушать кусочек этого, – сказала молодая женщина, подавая Магги мяса на железной ложке. Магги вспомнила, что старуха сердилась на нее за то, что она отказалась от хлеба с ветчиною, и не смела отказаться от говядины, хотя страх прогнал ее апетит. Если б теперь отец приехал за нею в кабриолете и взял ее с собою! Или хоть, если б случился тут Джак, убивший великана, или мистер Грэтхарт или св. Георгий, поразивший дракона, которого изображение она видела на полупенсах! Но Магги подумала с обомлевшим сердцем, что эти герои никогда не посещали окрестностей Ст. – Оггса, где ничего не случалось чудесного.

Вы видите, Магги Теливер была не так благовоспитанна и образована, как можно бы ожидать от девочки восьми или девяти лет: она была всего только год в школе в Ст. – Оггс, и у ней было так мало книг, что она иногда читала лексикон, и, перебирая ее умишко, вы могли бы встретить неожиданное невежество, точно также, как и неожиданные познание; Она могла вам сказать, что было такое слово, как «полигамия», и зная также, что такое «полигон» она вывела отсюда заключение, что «поли» значит «много». Но она никак не подозревала, что у цыган не было ни чаю, ни сахару, и вообще ее идеи представляли странную смесь прозорливой остроты и слепых грез.

В последние пять минут мнение ее о цыганах очень переменились. Она считала их милыми собеседниками, доступными для образования, а теперь она начинала думать, что они намерены были убить ее, как только стемнеет, и разрежут ее на части, на жаркое. Подозрение блеснуло у ней в голове, что свирепый пожилой мужчина был на самом деле дьявол, который сейчас сбросит с себя свою маску и превратится или в осклабляющегося кузнеца, или в огненное чудовище с драконовыми крыльями. К чему и пробовать вареную говядину; хотя все-таки она боялась оскорбить цыган, обнаруживая неблагоприятное о них мнение, образовавшееся у ней, и размышляла теперь не хуже всякого богослова о том, угадает ли ее мысли дьявол, если он действительно тут присутствовал.

– Что, вам не нравится запах, моя милая? – сказала молодая женщина, заметив, что Магги и не прикоснулась к мясу. – Попробуйте-ка.

– Нет, благодарю вас, – сказала Магги, собирая последние силы, чтоб улыбнуться дружелюбно;– Мне некогда, уже становится темно. Я думаю, я пойду теперь домой и приду к вам в другой раз, и принесу с собою корзинку с сладкими пирожками и разными разностями.

Магги встала с своего места, от всего сердца надеясь, что ей удастся провести Аполиона; но надежда ее поколебалась, когда старая цыганка – сказала:

– Постойте, постойте барышня! Мы благополучно отведем вас домой, когда кончим наш ужин: вы поедете домой, как барышня.

Магги села опять, не полагаясь много на это обещание, хотя она увидела теперь, как высокая девушка надевала узду на осла и перекидывала мешки через его спину.

– Ну, маленькая мисс, – сказал молодой человек, выводя вперед осла: – скажите нам теперь, где вы живете, как прозывается место?

– Мой дом – дорнкотская мельница, – сказала Магги с живостью. – Мой отец мистер Теливер; он живет там!

– Как! большая мельница, по сю сторону Ст. – Оггса?

– Да, – сказала Магги. Далеко это? Я лучше пойду пешком, если позволите.

– Нет, нет, скоро будет темно, мы должны поспешать. Посмотрите, как прокатимся мы на осле.

Говоря это, он поднял Магги и посадил ее на осла. Ей стало полегче, когда она – заметила, что с нею идет не пожилой мужчина; но она все еще не совсем надеялась, что ее в самом деле отвезут домой.

– Вот ваша хорошенькая шляпка, – сказала молодая женщина, надевая на голову эту недавно презираемую и теперь отрадную принадлежность туалета: – и вы скажете, что мы были ласковы с вами – не так ли? и что мы называли вас хорошею барышнею.

– О, да! Благодарю вас, – сказала Магги: – я вам очень обязана. Но я бы желала, чтоб и вы пошли со мною.

Для нее это казалось гораздо приятнее, нежели идти одной с которым-нибудь из этих страшных мужчин: веселее даже быть убитым целою шайкою.

– А вы более всех меня любите – так ли? – сказала женщина. – Но мне нельзя идти, вы поедете слишком скоро для меня.

Мужчина также садился на осла и держал Магги перед собою. Восставать против такого распоряжение ей было невозможно, точно так же, как и ослу, хотя оно казалось ей ужаснее всякого кошмара. Женщина потрепала ее по спине и – сказала:

– Прощайте.

И осел, после доброго удара палкою, поплелся легкою рысью вдоль проселка, по которому Магги шла час назад; между тем, как высокая девушка и сорванец-мальчишка, также вооруженные толстыми дубинами, провожали их несколько сажен с громкими криками, в виде понукание.

Сама Ленора была не более напугана в свою полночную поездку с женихом-привидением, нежели Магги, ехавшая самым естественным образом, на рысистом осле с цыганом позади, который думал только, как бы заработать ему полкроны. Красный цвет заходившего солнца, казалось, имел многознаменательное значение, с которым непременно был в связи тревожный рев второго осла с нутами на ногах. Два низенькие коттеджа, крытые соломою, были единственными домами в этом проселке, мимо которых они проехали и которые, казалось, еще увеличивали его пустынность; они были по-видимому без окошек, и двери их были заперты; нет сомнение, в них жили колдуньи, и это было большое счастье, что осел не остановился тут.

Наконец – о радость! этот длиннейший в мире проселок оканчивался и открывался на широкую, большую дорогу, по которой действительно проехала почтовая карета. Вот и верстовой столб, на углу, и Магги прочла на нем «2 мили до Ст. – Оггса». Итак цыган в самом деле намерен был отвезти ее домой: верно, он был хороший человек и мог оскорбиться, что она не хотела с ним ехать одна. Мысль эта преследовала ее теперь сильнее, когда она более узнавала дорогу, и она придумывала теперь как бы начать разговор с обиженным цыганом, чтоб только успокоить свои чувства, но также и изгладить возможное впечатление о ее трусости, как вдруг у перекрестка Магги – заметила, кто-то ехал на беломордой лошади.

– Стой, стой! закричала она: – это мой отец. Отец, отец!

Внезапная радость почти так же тяжела, как и печаль, и Магги рыдала, когда отец подъехал к ней. Удивление мистера Теливера было несказанно; он только возвращался из Босита и не был еще дома.

– Что это значит? – сказал он, останавливая лошадь, между тем, как Магги спустилась с осла и подбежала к стремени отца.

– Маленькая мисс, я полагаю, заблудилась, – сказал цыган: – она пришла к нашему шатру, на том конце денлауского проселка, и я вез ее домой. Это крюк для меня порядочный, особенно прошлявшись целый день.

– О да, отец; он такой добрый, повез меня домой, – сказала Магги: – такой добрый, хороший он человек.

– Вот тебе, мой любезный, – сказал мистер Теливер, вынимая пять шиллингов. Это лучший для тебя рабочий день. Нелегко было бы мне потерять девочку. Посади-ка ее впереди меня.

– Что это, Магги, как это случилось? – сказал он едучи. Магги, между тем, прислонилась головою к отцу и рыдала. – Как это ты зашла так далеко и заблудилась?

– Отец, – отвечала Магги сквозь слезы: – я убежала, потому что я была такая несчастная: Том рассердился на меня. Я не могла этого выдержать.

– Пустяки, пустяки! – сказал мистер Теливер, утешая ее: – как это ты могла подумать убежать от твоего отца? Ну что станет отец делать без своей девочки?

– Никогда я более этого не сделаю, отец, никогда.

В этот вечер мистер Теливер очень резко выразил свои мысли и следствием этого был поразительный факт, что Магги не слышала ни одного упрека от своей матери и ни одной насмешки от Тома, по случаю своего побега к цыганам. Магги была поражена этим необыкновенным обращением и иногда думала, что ее поступок был так черен, что о нем нельзя было даже говорить.

ГЛАВА XII

Мистер и мистрис Глег у себя дома

Чтоб увидеть мистера и мистрис Глег у себя дома, мы должны перенестись в город Ст. – Оггс, достопочтенный город, с красными, стрельчатыми кровлями и широкими навесами его пакгаузов, где разгружали свой груз черные корабли, приходившие с отдаленного севера, и уносили, в замен, драгоценные внутренние произведение: тщательно-прессованные сыры и мягкое руно, с которым, без сомнения, мои утонченные читатели ознакомились чрез посредство совершеннейших классических пасторалей.

Это был один из тех старинных, очень старинных городов, которые вам образуются как бы естественным разрастанием, и потому похожи на птичье гнездо или, лучше, на извилистые переходы белых муравьев: город, обнаруживающий на себе следы продолжительного развития и истории, подобно тысячелетнему дереву, поднявшийся и развившийся на одном и том же самом месте между рекою и холмом, с того самого времени, как римские легионы оставили его и прибыли к реке длинноволосые морские короли, жадно и свирепо-зарившиеся на тучную землю. Это был город, знакомый с давно забытыми годами. Тень саксонского героя-короля по временам посещает его, обозревая сцены своей молодости и любви, и встречает здесь также другую мрачную тень страшного язычника-датчанина, который был заколот посреди своих воинов мечом невидимого мстителя, и который подымается по осенним вечерам, подобно белому туману, над своим курганом и носится на дворе старой палаты возле реки, на том самом месте, где был так чудно убит еще до построение этой палаты. Норманы первые начали строить ее; и подобно городу, она высказывает мысли и деятельность нескольких поколений, разделенных широкими промежутками времени; но она так древна, что мы смотрим с снисходительною любовью на все ее противоречия очень довольны, что люди, построившие готический фасад и башни с трехлистными орнаментами, и окошки и наличники, не уничтожили святотатственно-древнейшего полудеревянного корпуса с банкетною залою, прикрытою дубовым потолком.

Но еще древнее этой палаты обломок стены, которая вошла в колокольню приходской церкви и которая, говорят, осталась от первоначальной капеллы св. Orra, патрона этого старинного города…

В превосходном доме мистрис Глег в Ст. – Оггсе были две гостиные, передняя и задняя, так что хозяйка могла с двух сторон наблюдать слабости своих ближних и живее чувствовать благодарность за исключительную твердость своего ума; из передних окошек она могла смотреть на тефтонскую дорогу, которая вела из Ст. – Оггса, и наблюдать, как развивалась страсть к прогулкам в женах купцов, еще продолжавших свои дела, страсть пагубная, предвещавшая в соединении с распространявшимся обычаем носить тканые бумажные чулки, очень печальную будущность для последующего поколение. Из задних окошек она могла смотреть на хорошенький сад и огород, доходивший до самой реки, и удивляться только безумию мистера Глега, тратившего свое время между цветами и овощами. Мистер Глег, оставив свое деятельное занятие – торговлю шерстью, чтобы наслаждаться остальное время жизни, нашел, что наслаждение гораздо труднее самого дела, что он наложил на себя чуть не каторжную работу в виде удовольствия и развлечение, работая за двух садовников. Экономия в жалованье садовнику, может быть, и заставила бы мистрис Глег смотреть снисходительно на это безумие, если бы ее женский здравый смысл мог, хотя притворно, уважать страсть своего мужа. Но известно, такое супружеское снисхождение встречается только в слабых существах ее пола, который, едва ли пони мает хорошо высокое назначение жены, призванной сдерживать безрассудные и неприличные слабости своего мужа.

Мистер Глег, с своей стороны, имел также два источника для умственного занятия, которые, по-видимому, были неистощимы: с одной стороны, его поражали его собственные открытия в естественной истории; он находил в своем саду удивительных червяков, улиток и насекомых, которые, сколько он слышал, до сих пор еще не обращали на себя ничьего внимание; и он замечал странное соотношение между этими зоологическими феноменами и великими событиями времени; например, перед тем, как сгореть уркскому собору, на листьях роз показались какие-то таинственные знаки и было особенное изобилие улиток – явление необъяснимые для него, пока печальное зарево не пролило на них свет. (Мистер Глег отличался необыкновенною деятельностью ума, которая, когда он бросил торговлю шерстью, естественно обнаружилась в другом направлении).

Второй предмет размышлений для мистера Глега составляло противоречие женского ума, типически выраженное в мистрис Глег. Что создание, происшедшее от мужского ребра и находившееся в этом случае в состоянии высшей респектабельности, не имевшее никаких забот, постоянно противилось самым любезным предложением, самым милым уступкам – для него было тайною, ключ к которой он напрасно искал в первых главах книги Бытия. Мистер Глег выбрал старшую мисс Додсон, как хорошенькое воплощение женского благоразумия и бережливости, и будучи сам характера бережливого и корыстолюбивого, он рассчитывал на супружеское согласие. Но это странное кушанье, называемое женским характером, бывает иногда невкусно, несмотря на высокое качество припасов, из которых оно приготовлено, и тонкая систематическая скупость нередко сопровождается приправою, иногда совершенно портящею вкус. Добрейший мистер Глег был сам порядочный скупердяй; соседи звали его скрягою. Если вы оказывали предпочтение сырной корке, то мистер Глег не забывал припрятать ее для вас и с особенным добродушием услаждал ваш вкус; точно так же, как он любил всех животных, содержание которых не требовало особенных издержек. У мистера Глега не было ни шарлатанства, ни лицемерия; его глаза обливались чувствительными слезами, глядя на продажу жалкого скарба вдовы, когда это несчастье ему легко было предупредить, стоило только вынуть пятифунтовый банковый билет из бокового кармана; но такой поступок представлялся для него скорее безумным мотовством, нежели христианским милосердием, которое всегда обнаруживалось у него в виде маленьких вспомоществований. И мистер Глег также охотно берег и чужие деньги, как и свои собственные: он готов сделать, огромный крюк, чтобы миновать шоссейную заставу, если даже другие платили за его разъезды, и ревностно старался убедить своих знакомых, чтобы они употребляли дешевый суррогат ваксы. Эта привычка бережливости, преследуемая, как цель, была относительною чертою деловых людей прошедшего поколение, которые потихоньку делали себе состояние; она составляла из них особенную породу, почти, исчезнувшую в наше время быстрого обогащение, когда расточительность подгоняет нужду. В стародавнее время независимое состояние невозможно было сделать без некоторого скряжничества; и вы могли бы найти это качество в каждой провинции и в связи с самыми разнообразными характерами, столько различными, как плоды, из которых мы можем добывать кислоту. Истинные гарпагоны были всегда исключениями; не таковы достойные плательщики налога, раз принужденные обрезать себя по действительной необходимости, и которые удержали даже посреди совершенного довольства среди фруктовых садов и доброго погреба привычку отказывать себе и охотно лишали себя предмета роскоши, обложенного новою пошлиною, с пятьюстами фунтов в год, как будто эта сумма составляла весь их капитал. Мистер Глег был одним из этих людей, которые приводят в отчаяние канцлеров казначейства; и зная это, вы лучше поймете, почему он все-таки был убежден, что он сделал хорошую партию, несмотря на слишком горькую приправу, которую природа прибавила по всем добродетелям старшей мисс Додсон. Человек с любящим сердцем, который видит, что его жена совершенно согласна с ним в отношении основной идеи жизни, легко убеждает себя, что никакая другая женщина не пришлась бы так по нему, и ворчит и ссорится каждый день без малейшего чувства отчуждение. Мистер Глег любил размышлять, и не занимаясь более шерстью, избрал теперь предметом своих размышлений особенное устройство женского ума, как он развертывался перед ним в его домашней жизни: и все-таки он думал, что хозяйство мистрис Глег могло служить образцом для ее пола: его поражало в других женщинах, как жалкая неаккуратность, если они свертывали свои салфетки не так крепко и не с таким выражением, как мистрис Глег, если их слоеное тесто было не столь похоже на кожу, но слойка была не так тверда; даже самая смесь запахов в шкафу мистрис Глег, напоминавшая чай, кофе и лекарство, казалась ему самым правильным запахом для шкафа. Я уверен, если б целая неделя прошла без ссоры, то у него явилось бы желание повздорить; и Конечно, уступчивая, кроткая жена не дала бы достаточно-интересной материи для его размышлений.

Несомненное добродушие мистера Глега особенно обнаруживалось в том, что его тяготило гораздо более, когда его жена вздорила с другими, даже со служанкою Доли, нежели с ним самим; а ссора ее с мистером Теливером мучила его тем более, что она совершенно мешала ему наслаждаться раннею капустою, гуляя на следующее утро в своем саду перед завтраком. Он пришел, однако, к завтраку с слабою надеждою, что мистрис Глег спокойно почивала, и что гнев ее достаточно укротился и уступил месту строгому сознанию приличия. Она обыкновенно хвасталась, что между Додсонами никогда не было смертельной вражды, позорившей другие семейства; что ни один из Додсонов не был пущен по миру без наследства и, что Додсоны не отказывались даже от своих двоюродных братьев; да и могло ли быть иначе? все двоюродные братья были с деньгами или, по крайней мере, имели свои собственные дома.

Одна тягость прошедшего вечера обыкновенно исчезала с чела мистрис Глег, когда она садилась за завтрак: это были ее накладные локоны. Пока она занималась хозяйством, приготовляла кожаное слоеное тесто, эти локоны были совершенно излишнею роскошью. Около половины одиннадцатого приличие заставляло ее надеть их; но до тех пор мистрис Глег приберегала их, и общество ничего не теряло от этого. Но отсутствие этой тягости только очевиднее указывало, что ее чело оставалось еще более омраченным другою печалью, и мистер Глег заметив это, когда он принимался за свою овсянку на молоке, скромно-утолявшую обыкновенно его утренний голод, благоразумно решил предоставить мистрис Глег начать разговор; а то, пожалуй, такая нежная вещица, как расположение духа женщины, испортится от одного прикосновение. Люди, по-видимому наслаждающиеся дурным расположением своего духа, обыкновенно поддерживают его, осуждая себя на различного рода лишение. Таков был обычай мистрис Глег; она налила себе чай в это утро слабее обыкновенного и отказалась от масла. Горько было, что такое удивительное желание повздорить, которое охотно схватилось бы за первый случай, не встречало ни малейшего повода со стороны мистера Глега. Но его молчание могло также служить порядочным предлогом; и он услышал наконец следующее воззвание, переданное тоном, исключительно-свойственным сердцу супруги:

– Ну, мистер Глег! плохая мне награда за то, что я столько лет была вам хорошею женою. Лучше было бы для меня, если б я знала прежде смерти моего отца, что вы станете со много так обращаться, я бы приискала тогда себе другой дом: мне предлагали выбор.

Мистер Глег оставил на минуту свою овсянку и поднял глаза, как будто не особенно-озадаченный, но с спокойным обыкновенным удивлением, с которым мы наблюдаем постоянные тайны.

– Помилуйте, мистрис Глег, что ж я сделал теперь?

– Что вы сделали теперь, мистер Глег? сделали теперь?… сожалею о вас.

Не находя приличного ответа, мистер Глег обратился к своей овсянке.

– Есть мужья на свете, продолжала мистрис Глег, после небольшой паузы: – которые не будут со всеми, заодно, против своих же собственных жен. Может быть, я ошибаюсь, научите меня, пожалуйста; но я всегда слышала: обязанность мужа стоять за свою жену, вместо того, чтоб радоваться и торжествовать, когда другие люди оскорбляют ее.

– Какой же повод имеете вы говорить это? – сказал мистер Глег довольно горячо.

Он был хотя и добрый человек, но не имел кротости Моисее.

– Когда я радовался или торжествовал вашей беде?

– Мистер Глег, можно делать вещи хуже, нежели говорить открыто. Мне было бы гораздо приятнее – скажите мне прямо в лицо, что вы пренебрегаете мною, вместо того, чтоб оправдывать каждого, за исключением меня, и являться к завтраку спокойно, когда я целую ночь не спала, и еще дуться на меня, как будто я не лучше вашей старой подошвы.

– Дуться на вас? – сказал мистер Глег, тоном злобной насмешки. – Вы как пьяница, думаете, что все пьяны, кроме вас.

– Мистер Глег, не унижайте себя, употребляя такие неприличные сравнение! Вас это делает слишком ничтожным, хотя вы и не видите этого сами, – сказала мистрис Глег тоном энергического сострадание. – Человек в вашем положении должен давать пример и говорить рассудительнее.

– Да. Да станете ли вы слушать рассудительную речь? возразил мистер Глег резко. – Рассудительнее того, что я говорил вам вчерашний вечер, я ничего не придумаю: ни к чему вам требовать денег назад из одной запальчивости, когда они совершенно верны; и я надеялся, вы переменили поутру ваши мысли. Но если вы их непременно хотите взять назад, сделайте это не торопясь, не увеличивайте вражды в семействе, а подождите, пока представится хорошее обеспечение без особенных хлопот. Ведь, вы должны обратиться к адвокату, чтоб найти помещение и влезть в расходы без конца.

Мистрис Глег чувствовала, что это было похоже на дело; но гордо отбросила голову и испустила горловой звук, как бы указывая, что молчание ее было только перемирием, а не миром. И действительно, враждебные действия скоро возобновились.