– Я бы вам был очень благодарен, если б вы мне пожаловали теперь чашку чаю, мистрис Глег, – сказал мистер Глег, видя, что она ему наливала его по обыкновению, когда он кончал свою овсянку.

Она взяла чайник и с легким движением головы – сказала:

– С удовольствием слышу, что вы готовы поблагодарить меня, мистер Глег. Мало благодарности я вижу от людей на этом свете, хотя в вашем семействе, мистер Глег, и не было ни одной женщины, которая могла бы стать со мною на одну доску – я скажу это, когда я буду и на моем смертном одре. Всегда я была вежлива с вашею роднею, и ни один из них не скажет ничего против, хотя мне они неровня – в этом никто не заставит меня сознаться.

– Нечего вам находить пороки в моей родне! Перестаньте прежде вздорить с вашею роднею, мистрис Глег, – сказал мистер Глег, с сердитым сарказмом. – Пожалуйте-ка мне молочник.

– Вы говорите неправду, мистер Глег, – сказала леди, наливая ему молоко необыкновенно щедро, как будто в отместку. – Вы знаете, это неправда. Я не такая женщина, чтоб стала ссориться с своими собственными родными. Вы, может быть, такой человек – я знаю это за вами.

– Что ж вы делали вчера, когда ушли от своей сестры с таким трезвоном?

– Я с моею сестрою не ссорилась, мистер Глег, неправду вы говорите. Мистер Теливер не мой единокровный: он начал ссориться со мною; он выгнал меня из дома. Но вам, может быть, хотелось, мистер Глег, чтоб я осталась, чтоб меня еще более обругали; может быть, вам досадно, что вашу собственную жену еще мало оскорбляли, недовольно опорочили. Но, позвольте мне вам сказать, что это вам же бесчестье.

– Слышал ли кто-нибудь в целом приходе подобные речи? – сказал мистер Глег, разгорячившись. – Женщина живет в полном довольстве, может делать с своими деньгами что хочет, как будто они были закреплены за нею; кабриолет у ней заново обит – просто конца нет расходам, и в случае моей смерти обеспечена, как она этого не ожидает… а лается, словно бешеная собака! Нет уж это слишком! Как это Всемогущий Бог создал таких женщин! Последние слова были произнесены тоном печального волнение.

Мистер Глег отодвинул чай и ударил по столу обеими руками.

– Ну, мистер Глег, если таковы ваши чувства, так лучше для меня знать их! – сказала мистрис Глег, снимая салфетку и свертывая ее с необыкновенным раздражением. – Но если вы говорите, что я обеспечена сверх моего ожидание, то я позволю себе заметить вам, что я имею право ожидать многого, чего я и не нахожу. Что ж касается сравнения меня с бешеною собакою, то такое обращение со мною позорит вас в глазах каждого. Я не могу смотреть и не намерена терпеть…

Голос мистрис Глег обнаружил теперь, что она собиралась плакать и, прервав свою речь, она с силою позвонила в колокольчик.

– Сали, – сказала она, подымаясь со стула и говоря задыхавшимся голосом: – разведите огонь наверху и опустите шторы. Мистер Глег, можете приказать себе к обеду, что вам угодно.

– Приготовить мне кашицу.

Мистрис Глег прошла через комнату к маленькой полке с книгами и взяла «Вечное успокоение праведника» Бакстера, которое она унесла с собою наверх. Она обыкновенно раскрывала перед собою эту книгу в особенных случаях: по воскресеньям в дождливую погоду, или когда она слышала о смерти родственника, или когда, как теперь, ссорясь с мистером Глег, была октавою выше обыкновенного.

Но мистрис Глег унесла с собою наверх вместе с «Успокоением праведника» и кашицею, другое утешение, которое имело свое влияние на успокоение ее чувств и дало ей возможность провлачить свое существование в нижнем этаже перед вечерним чаем. Во-первых, это был совет мистера Глега оставить пятьсот фунтов в руках Теливера, пока не представится нового помещение; и потом его намек на щедрое для нее обеспечение в случае его смерти. Мистер Глег, как все люди его порядка, необыкновенно скрытничал с своею духовною; и мистрис Глег, в особенно-горькие минуты имела предчувствие, что, подобно другим мужьям, о которых она слышала, он мог питать недостойное желание увеличить скорбь о его смерти, назначив ей жалкую долю в своем завещании. В таком случае она решила не носить крепа на шляпе и оплакивать его только как второго мужа. Но если он обнаруживал особенную нежность в своей духовной, то воспоминание о нем будет так трогательно, когда он умрет, и даже его глупая страсть к цветам и овощам, его упрямство в отношении улиток, пожалуй, могут вызвать слезы. Пережить мистера Глега, говорить о нем с похвалою, как о человеке, который мог иметь свои слабости, но который исполнил свой долг перед нею, несмотря на свою многочисленную нищую родню, получать проценты чаще прежнего, прятать их во всевозможные углы, сбивая с толку самых ловких воров (банки и железные ларцы уничтожали в глазах мистрис Глег удовольствие обладать собственностью), и, в заключение, показать себя перед своею роднею и соседями «вдовою совершенно-обеспеченною» – все эти обстоятельства вместе открывали ей приятную будущность. Итак, когда добрый мистер Глег развлек дурное расположение своего духа прилежною работою в саду, и, тронутый видом пустого стула своей жены, с ее вязаньем, отправился к ней, замечая, что звонят по бедному мистеру Мортону, мистрис Глег ответила великодушно, как будто она была оскорбленная женщина:

– Ах, кому-то достанется хорошее дело!

Бакстер оставался открытым в продолжение восьми часов; теперь уже было около пяти; и если люди часто ссорятся, то, Конечно, ссоры их не могут продолжаться долее известного времени.

Мистер и мистрис Глег разговаривали в этот вечер очень дружелюбно про Теливеров. Мистер Глег допускал, что Теливер был человек горячий и что, может статься, он и спустит свое состояние; мистрис Глег соглашалась с таким мнением, объявила, что это ниже ее достоинства обращать внимание на обращение такого человека и что для своей сестры она оставит у него свои пятьсот фунтов, тем более что с залогом она получит за них только четыре процента.

ГЛАВА XIII

Мистер Теливер запутывает еще более нить своей жизни

Благодаря этой новой перемене в мыслях мистрис Глег для мистрис Пулет, к ее удивлению, было очень легко вести переговоры. Мистрис Глег, правда, оборвала се довольно резко, как могла она подумать учить старшую сестру, что ей делать в семейных делах. Особенно она оскорбилась доводом мистрис Пулет, что соседи станут говорить худо, когда узнают про ссору в их семействе. Если добрая слава фамилии зависела только от мистрис Глег, так мистрис Пулет могла себе спокойно почивать в полной уверенности.

– Я полагаю, от меня не ожидают, – заметила мистрис Глег, заключая разговор: – чтоб я первая поехала к Бесси, или стала на колени перед мистером Теливером и просила у него прощение; но я зла не буду помнить; и если мистер Теливер будет говорить со мною вежливо, я буду ему отвечать также вежливо. Никто не имеет права учить меня приличию.

Находя теперь излишним заступаться за Теливеров, естественно, тетка Пулет стала менее заботиться о них и обратилась к неприятностям, которые она вчера терпела от потомков этой несчастной четы. Мистрис Глег выслушала обстоятельное повествование, которому помогла необыкновенная память мистера Пулет, и между тем, как тетка Пулет сожалела о несчастье бедной Бесси и пансионе, где, Конечно, не предлагала платить пополам за Магги, где, Конечно, могла измениться ее смуглота, но где, по крайней мере, возможно было искоренить в ней другие пороки, мистрис Глег порицала Бесси за ее слабость и призывала всех в свидетели, кто останется в живых, когда не выйдет прока из детей Теливера, что она говорила это всегда с самого начала, прибавляя, что все ее слова удивительно как сбывались.

– Так я могу заехать к Бесси и сказать, что вы не сердитесь и что все останется по-прежнему? – сказала мистрис Пулет перед уходом.

– Да, можете, Софи, – сказала мистрис Глег: – можете сказать мистеру Теливеру и Бесси также, что я злом за зло платить не стану. Я знаю, моя обязанность, как старшей, подавать пример во всех отношениях, и я так и делаю. Никто не скажет про меня иначе, кому только дорога правда.

Мистрис Глег была таким образом совершенно-довольна своим великодушием; и вы можете представить себе, какое действие произвело на нее получение короткой записки от мистера Теливера, в которой он известил ее, что ей нечего беспокоиться о своих пятистах фунтах, что они будут ей заплачены в течение следующего месяца вместе с процентами. И кроме того, что мистер Теливер не желает быть невежею перед мистрис Глег и что она навсегда найдет радушный прием в его доме, когда ей угодно будет приехать, но что ему ненужно от нее никаких милостей ни для себя, ни для своих детей.

Бедная мистрис Теливер ускорила эту катастрофу, в полной надежде, что одинаковые причины во всякое время могут произвести различные последствия. Часто она замечала, что мистер Теливер решался на поступок только по одному упрямству; потому что другие говорили или сожалели о нем, что он этого не мог сделать, или каким-нибудь образом затрагивали его самолюбие: и все-таки она думала сегодня особенно порадовать его, передавая ему за чаем, что сестра Пулет поехала уговорить на мировую сестру Глег и что ему нечего беспокоиться о платеже денег. Твердая решимость достать деньги не покидала мистера Теливера; но теперь он положил себе сейчас написать записку к мистрис Глег, которая отымала всякую возможность увернуться от платежа. Мистрис Пулет поехала просить для него милости – как бы не так! Мистер Теливер не охотник был писать письма и находил, что соотношение между разговором и письменным языком или, попросту, правописание было самою курьезною вещью в этом курьезном мире. Несмотря на это, однако ж, под влиянием лихорадочного раздражение, работа была кончена скорее обыкновенного; и если правописание у него было не такое, как у мистрис Глег, то это было потому, что она принадлежала точно также как и он, к поколению, считавшему орфографию делом вкуса.

Мистрис Глег не изменила вследствие этого письма и не лишила детей мистера Теливера шестой или седьмой части своей тысячи фунтов; у нее были своего рода принципы. Никто пусть не скажет про нее, когда она умрет, что она не разделила своего достояние между своими собственными родственниками с полною справедливостью: в таком важном деле, как духовное завещание, кровь шла впереди личности и разделить собственность по капризу, а не в прямом отношении к степеням родства было бы позором. Таков был всегда принцип в семействе Додсонов; это было своего рода честь и справедливость, удержавшиеся по преданию в подобных семействах, преданию, бывшему солью нашего провинциального общества.

Но, хотя письмо не поколебало принципов мистрис Глег, разрыв семейный теперь было гораздо труднее исправить; что ж касается впечатления, которое она произвела во мнении мистрис Глег о своем достойном родственнике, то она объявила, что с-этих-пор она не намерена говорить о нем: сердце его, очевидно, было слишком испорчено. Только в конце августа, накануне отправление Тома в школу, мистрис Глег посетила свою сестру Теливер, не выходя однако ж, все время из кабриолета и удерживаясь от всяких советов, как бы нарочно показывая этим свое неудовольствие.

– Бесси должна терпеть за своего мужа, замечала она сестре Дин: – хотя мне и жаль ее.

И мистрис Дин совершенно соглашалась, что Бесси была достойна сожаление.

В этот вечер Том сказал Магги: «Ах, Магги! тетка Глег опять начала похаживать к нам. Я рад, что иду в школу; будет тебе доставаться одной!»

Магги уже было так горько от одной мысли об отъезде Тома, что это шуточное восхищение показалось ей оскорбительным и она все плакала в постели этот вечер, пока не уснула.

Мистер Теливер принужден был теперь найти поскорее человека, который бы дал ему охотно под обеспечение пятьсот. «Только это не будет клиент Уокима», говорил он сам-себе и, несмотря на это, по прошествии двух недель, оказалось противное – не потому, что мистер Теливер был слаб, по потому, что внешние обстоятельства были сильнее его. Такой человек нашелся только между клиентами Уокима. Мистер Теливер имел свою судьбу, подобно Эдипу, и в этом случае он мог привести в оправдание, подобно Эдипу, что он сам не сделал этого, но дело само на него обрушилось.

Книга вторая

Школьное время

ГЛАВА I

Первое полугодие Тома

Жестоки были страдание Тома Теливера в первые три месяца им проведенные в Кингс-Лортон, под отличным руководством его высокопреподобия Уольтера Стеллинга. В академии мистера Якобса жизнь не представлялась для него особенно-трудною задачею: там было множество ребят, с которыми можно было играть; и так как Том был мастер на все игры – драку преимущественно – то он имел между всеми ними известное превосходство, которое казалось ему нераздельным с личностью Тома Теливера. Самый мистер Якобс, известный попросту под именем Старого Гогльса (потому что он носил очки) (Goggles по-английски значит старомодные очки, обделанные в кожу, которые прежде носили, чтоб защитить глаза от пыли.), не внушал тягостного уважение; и если уже это в обычае ему подобных табачных, старых лицемеров, писать как гравер, разукрашать свои подписи удивительнейшими арабесками, не слишком много думать про орфографию и декламировать, не сбиваясь «Му name is Narval» (Нарвал имя мое) (Известное стихотворение Вальтера Скотта, помещаемое обыкновенно во всех английских хрестоматиях и которое обыкновенно учат наизусть все школьники, как у нас оду Бог.), то Том, с своей стороны, был очень доволен, что ему не грозило впереди такое же совершенство. Он-то уж не будет табачным школьным учителем, но человеком с весом, как его отец, который смолоду охотился и ездил верхом на удивительнейшей вороной кобыле, какой, может быть, еще вам не удавалось видеть; Том сто раз слышал про ее высокие достоинства. Он также намерен был охотиться и сделаться в свое время человеком с весом. Он рассуждал так, что когда он вырастет большой, никто не станет спрашивать у него: хорошо ли и правильно ли он пишет; когда он вырастет, он будет барином; и станет делать что ему угодно. Трудно для него было примириться с мыслью, что его воспитание еще должно продолжиться, и что он не готовится к делу, которым занимался его отец и которое ему казалось необыкновенно-приятным, разъезжай только кругом, приказывай да езди на рынок. Священник, он думал, станет давать ему уроки из священного писание и, вероятно, заставлять его учить наизусть каждое воскресенье апостол, евангелие и тропари. Но, за неимением положительных сведений, он не мог себе представить школы и школьного учителя, которые бы не были похожи на академию мистера Якобса и этого почтенного педагога. Так, на всякий случай, в надежде встретить добрых товарищей, он запасся коробочкою с пистонами, не потому, чтоб в них была особенная надобность, но чтоб показать чужим мальчикам, что он привык обращаться с ружьем. Бедный Том таким образом, хотя он ясно видел всю тщету мечтаний Магги, сам увлекался, в свою очередь, мечтами, которые так жестоко разрушила его тяжелая опытность в Кингс-Лортони.

По прошествии двух первых недель, для него уже было очевидно, что жизнь, отравленная латинскою грамматикою и новым английским произношением, была жизнь тяжелая, которую еще более омрачала его необыкновенная стыдливость. Том, как вы – заметили уже, не отличался между мальчиками особенною развязностью; но для него было так трудно давать даже односложные ответы мистеру или мистрис Стеллинг, что он опасался как бы у него не – спросили за обедом: хочет ли он вторично пудинга. Что же касается до коробочки с пистонами, то он почти решился, с горя, бросить их в соседний пруд; он не встретил здесь ни одного воспитанника; он даже начинал чувствовать некоторый скептицизм в отношении ружей и сознавал вообще, что его теория жизни была подточена. Мистер Стеллинг по-видимому мало думал о ружьях или о лошадях; и все-таки Том не мог презирать мистера Стеллинга, как презирал он старого Гогльса. Если в мистере Стеллинге и было нечто поддельное, то Том не в силах был этого открыть; только после тщательного сравнение фактов, даже и благоразумнейший взрослый человек может различить настоящий гром от раската пустой бочки.

Мистер Стеллинг был рослый, широкоплечий мужчина, около тридцати лет, с белесоватыми волосами, стоявшими дыбом, и большими светло-серыми глазами, которые всегда были навыкате; у него был; звучный бас и вся наружность его дышала дерзкою самоуверенностью, переходившею почти в бесстыдство. С большею энергиею вышел он на свое поприще и намерен был сделать сильное впечатление на своих ближних. Высокопреподобный Больтер Стеллинг был не такой человек, чтоб ему оставаться целую жизнь в низшем слое духовенства; он имел истинно-английскую решимость проложить себе дорогу в свете. Во-первых, как наставник юношества, потому что при грамматических училищах (Грамматические училища (grammar-schools) в Англии в роде наших гимназий, или нормальных школ во Франции.) находились выгодные места, и мистер Стеллинг намерен был получить одно; из них. Потом, как проповедник – потому что он был намерен проповедовать самым поразительным образом и, привлекая к своей пастве толпы восторженных слушателей из соседних приходов; и производя необыкновенное впечатление, когда по временам ему случалось исполнять обязанности своего собрата-священника, не столь даровитого – он проповедовал экспромтом, и в сельских приходах, каков был Кингс-Лортон, этого рода стиль почитался совершенным чудом. Избранные места из Массильйона и Бурдалу, которые он знал наизусть, выходили необыкновенно-эффектными, когда мистер Стеллинг передавал их своим глубоким басом; но тем же самым тоном он высказывал и свои собственные жиденькие воззвание, так что слушатели находили их одинаково-поразительными. Мистер Стеллинг не держался особенного учение; оно было отчасти оттенено евангелизмом, потому что в то время евангелизм был в ходу в епархии, где находился Кингс-Лартон. Короче, мистер Стеллинг был человек, твердо намеренный подняться в своей сфере деятельности и подняться по своим достоинством, потому что у него не было никаких связей, кроме отдаленного родства с одним хорошим адвокатом, который не успел еще сделаться лордом-канцлером. Священник с такими энергическими желаниями, естественно, лезет в долги при начале; нельзя и ожидать от него, чтоб он жил всухомятку, как человек, который думает остаться всю жизнь несчастным кюратом; и если несколько сот фунтов, данных мистером Тимпсоном за своею дочерью, были недостаточны для покупки великолепной мебели, рояля, целого погреба вина и для разведения изящного сада, то отсюда следовало неумолимое заключение, что или эти вещи должны быть добыты другими способами, или высокопреподобный мистер Стеллинг должен обойтись без них; а это последнее предположение повело бы только к безрасчетной отсрочке вернейшего успеха. Мистер Стеллинг был такой решительный человек и с такою широкою грудью, что его ничто не останавливало; он сделается знаменитым, потрясая сердца своих слушателей, издаст потом новую греческую комедию и придумает к ней новые толкование. Он еще не выбрал, правда, этой комедии; женившись два года назад, он все минуты досуга отдавал мистрис Стеллинг; но он – сказал этой необыкновенной женщине, что намерен он делать, и она чувствовала большую уверенность к своему мужу, как человеку, все знавшему для этого.

Но первою ступенькою к будущему успеху было воспитание Тома Теливера в продолжение этого первого полугодия; потому что, по странному стечению обстоятельств, он был теперь в переговорах насчет другого воспитанника из того же околотка, и это могло бы послужить в пользу мистера Стеллинга, если б молодой Теливер, который – ему – заметили по секрету – был дикий зверек, сделал быстрые успехи в короткое время. На этом основании он строго взыскивал с Тома за уроки; очевидно, это был такой мальчик, которого способности не могли бы развиться при посредстве латинской грамматики, без особенной строгости. Не то, чтоб мистер Стеллинг был человек суровый или злой – совершенно напротив: за обедом он шутил с Томом и поправлял его провинциализмы и его манеры необыкновенно-игривым тоном; но эта двойная новость еще более смущала и конфузила бедного Тома, потому что он совершенно не привык к таким шуткам, и в первый раз сознавал свое несовершенство. Есть два вида воспитание, одинаково-дорогие, которые может доставить своему сыну каждый родитель, помещая его к священнику, как единственного воспитанника: в одном случае он пользуется совершенным небрежением высокопреподобного джентльмена, в другом случае его преследует исключительное внимание этого джентльмена. Мистер Теливер платил высокую цену за последнее преимущество, которым наслаждался Том в первые месяцы своего пребывание в Кингс-Лортони.

Этот почтенный мельник и солодовник отвез Тома и возвращался домой в состоянии полного умственного удовольствия. Он рассуждал теперь, что в счастливую минуту пришло ему в голову спросить совета у Райлэ касательно наставника для Тома. У мистера Стеллинга были такие большие глаза, и он говорил так решительно, так дельно, отвечая на каждое трудное, медленно-проговариваемое замечание мистера Теливера.

– Пони маю, мой почтенный сэр, пони маю; Конечно, так все, Конечно; вы хотите из вашего сына сделать такого человека, который бы проложил себе дорогу в свете.

Мистер Теливер был в восторге, что он в нем нашел священника, которого познания возможно было приложить к вседневным занятиям этой жизни. Исключая разве адвоката Уайльда, которого он слышал на последнем заседании суда, высокопреподобный мистер Стеллинг, по мнению мистера Теливера, был самый ловкой малый, и именно в роде Уайльда: у него была такая же привычка засовывать свои пальцы в жилет, под мышки. Мистер Теливер, не один ошибался, принимая наглость за ловкость: большая часть светских людей считала Стеллинга ловким человеком, вообще одаренным замечательными талантами; только его собратья, духовные, говорили про него, что он был туповат. Но он рассказал мистеру Теливеру несколько анекдотов про поджоги, – спросил у него совета, как откармливать свиней таким светским и рассудительным тоном и таким развязным языком, что мельник подумал: «вот так настоящая штука для Тома!» Без сомнения, это был первого сорта человек, хорошо-знакомый со всеми отраслями знание и понимавший, чему должно учить Тома, чтоб он был под стать адвокатам; а это было совершенно неизвестно бедному мистеру Теливеру, и ему оставалось судить об этом только по самой широкой аналогии. Право, над этим еще нечего смеяться: я знавал людей, гораздо его благовоспитаннее, которые выводили такие же смелые и столь же мало-логические заключение.

Что касается мистрис Теливер, то найдя, что она и мистрис Стеллинг совершенно сходились между собою в мнениях о просушке белья и частом голоде подрастающего мальчика, и что мистрис Стеллинг, кроме того – при всей своей молодости, хотя она еще ожидала только второго ребеночка – так же хорошо, как и она, пони мала характер месячных сиделок (Месячные сиделки (monthly nurses) остаются с родительницею первый месяц после родов и ухаживают за нею и новорожденным ребенком.): она изъявила полное удовольствие своему мужу, когда они возвращались назад, что Том их остается под надзором женщины, которая, несмотря на свою молодость, так рассудительна и чадолюбива и так мило спрашивала совета.

– Они должны быть люди с состоянием, – сказала мистрис Теливер: – все у них так прилично в доме, и шелковое платье, которое было на ней, стоит таки порядочно. У сестры Пулет, есть такое.

– А я полагаю, – сказал мистер Теливер: – у ней есть доход, кроме церковного: может быть, отец ее дает им что-нибудь.

Том принесет им другую сотню и без особенного труда, по его же словам. Он сам же говорит, что у него в природе учить. Удивительно, право, это! прибавил мистер Теливер, поворачивая голову на одну сторону и щекотя, в размышлении, своем бичом лошадь по боку.

Вероятно, потому, что учить было так в природе мистера Стеллинга, он принимался за свое дело с единообразием методы и пренебрежением мелочных обстоятельств, подобно, животным, находящимся под непосредственным влиянием природы. Милый бобер мистера Бродерини также серьезно строил себе плотины, по словам этого увлекательного натуралиста, в Лондоне, в третьем этаже как будто он жил при речке или озере в Верхней Канаде. Строить было одною из функций «Бони «: отсутствие воды и невозможность размножение своей породы были такие обстоятельства, за которые он не был ответчиком. С таким же точно непогрешающим инстинктом мистер Стеллинг принимается напечатлевать на молодом уме Тома Теливера итонскую грамматику и Эвклида: он видел в этом единственный фундамент солидного образование; все другие средства воспитание в глазах это были шарлатанством и могли произвести только верхолета. Человек, утвержденный на таком незыблемом основании, может только с улыбкою сожаление смотреть, как выказывают свои разнообразные и специальные познание люди, несистематически образованные: все эти сведение, Конечно, полезны; но для этих людей невозможно было составить основательного мнение. Держась такого убеждение, мистер Стеллинг не был под влиянием, подобно другим наставникам, особенной обширности и глубины своей собственной учености; и его взгляды на Эвклида вовсе не были затемнены личным пристрастием. Мистер Стеллинг совершенно не увлекался энтузиазмом ни ученым, ни религиозным; с другой стороны, он не питал также тайного убеждения, что будто все было шарлатанство. И он таким же образом верил в свою методу Воспитание. Он не сомневался, что он совершенно исполнял свою обязанность в-отношении сына мистера Теливера. Конечно, когда мельнике толковал сам, полупони мая о семке планов и счетоводстве, мистер Стеллинг совершенно его успокоил уверением, будто он все пони мает, что для него необходимо; как же требовать, чтоб этот добрый человек мог себе составить благоразумное мнение о целом предмете? Обязанность мистера Стеллинга была учить мальчика как следует, по настоящей методе, другой он даже и не знал: он не тратил своего времени, чтобы набивать себе голову бестолковщиною.

Он порешил сейчас же, что бедный Том был круглый дурак, потому что хотя, после тяжелого труда, он и успел вдолбить себе в голову известные склонения, но соотношение между падежами и окончаниями никак ему не давалось, и он, бедный, не мог отличить встречавшийся ему родительный падеж от дательного. Это поражало мистера Стеллинга, даже более чем природная глупость: он подозревал здесь упрямство или, по крайней мере, равнодушие, и читал Тому строгие наставления за его леность.

– Вы, сэр, не чувствуете интереса в том, что вы делаете, говаривал мистер Стеллинг, и, к несчастью, этот упрек был совершенно справедлив. Том никогда не затрудняется отличить легавую собаку от испанского сеттера. Раз, когда ему объяснили различие, и у него не было особенного недостатка в восприимчивости. Я полагаю, эта способность была в нем развита так же сильно, как и у мистера Стеллинга. Том легко мог угадать, сколько лошадей галопировало за ним; мог бросить камень прямо в указанный круг зыби на водяной поверхности; мог вам сказать положительно до дроби, во сколько прыжков он перескочит двор, где они играли, и начертить вам на аспидной доске совершенно-правильный квадрат без циркуля. Но мистер Стеллинг не обращал внимания на все эти вещи; он замечал только, что способности Тома изменяли ему в виду отвлеченностей, представлявшихся во всей уродливости на страницах итонской грамматики, и что он решительно терял всякий смысл, когда дело шло о доказательстве равенства двух треугольников, хотя он видел с разу факт, что они были равны. Мистер Стеллинг заключал отсюда, что мозг Тома был особенно непроницаем для этимологии и геометрических доказательств, и что, по этому, его необходимо было пахать и боронить этими патентованными орудиями. Это была его любимая метафора, что изучение классиков и геометрий представляло собою возделывывание ума, подготовлявшее его к восприятию последующих посевов. Я ничего не говорю против теории мистера Стеллинга; если необходима одинаковая диета для всех умов, то его система так же хороша, как и другие. Я знаю только, что она была не по нутру Тому Теливеру точно так же, как если б его пичкали сыром, чтоб приучить его слабый желудок, отказывавшийся переваривать эту пищу. Удивительно, к каким различным результатам можно придти, изменив только метафору! Назовите мозг умственным желудком, и ловкое сравнение классиков и геометрий с плугами и бороною не даст никакого понятия. Но, ведь, каждый властен подражать великим авторитетам и называть ум листом белой бумаги, или зеркалом, и в таком случае подобие процессу пищеварение совершенно некстати. Какая блистательная мысль, назвать верблюда кораблем пустыни! но поможет ли она сколько-нибудь выдрессировать это полезное животное. О, Аристотель! если б ты был новейшим из новейших, а не величайшим из древнейших философов, не прибавил ли бы ты к твоей похвале метафорической речи, как признака высшего разумение, также и сожаление, что разумение редко обнаруживается в простой речи без метафор, что мы так редко можем объяснить прямо значение предмета, не говоря, что он есть нечто другое?

Том Теливер не был особенно-речист и не прибегал к метафорам, чтоб высказать свой взгляд на латынь: он никогда не называл ее орудием пытки, и только на следующем полугодии, достаточно подвинувшись в «Delectus», он относился про нее, как о «муке» и «свинстве». В настоящее время, когда от него требовали, чтоб он учил латинские склонение и спряжение, Том не мог представить себе ни причины, ни цели своих страданий, как будто он был невинная полевая мышь, нарочно защемленная в осиновом пне, чтоб вылечить скот от хромоты. Без сомнения, для образованных умов настоящего времени покажется невероятным, чтоб мальчик двенадцати лет, непринадлежащий, говоря строго, к массам, которым теперь представлена исключительная монополия невежества, не имел точной идеи, как это появилась латынь на земле; но, между тем, так было с Томом. Долго пришлось бы объяснять ему до окончательного пони мание, что существовал когда-то народ, который покупал и продавал овец и быков, и отправлял вседневные занятия жизни при посредстве этого языка и еще труднее было бы его вразумить, зачем должен он учиться этому языку, когда утратилась открытая связь его с современною жизнью. Сведение о римлянах, приобретенные Томом в академии мистера Якобса, были совершенно точны; но они не шли далее факта, что послание к римлянам находилось в Новом Завете, и мистер Стеллинг был не такой человек, который бы стал расслаблять и разнеживать ум своего воспитанника упрощениями и объяснениями, или который бы уменьшил укрепляющее действие этимологии, смешав с поверхностными, посторонними сведениями, обыкновенно сообщаемыми только девочкам.

Странно, однако ж, что при этом сильном лечении Томь сделался похож на девочку, как никогда не бывал он прежде в свою жизнь. У него было много гордости, которая до сих пор как нельзя лучше уживалась на свете, презирая старого Гогльса и убаюкивая себя сознанием неоспоримых прав; но теперь та же самая гордость встречала только одни оскорбление и унижение. Том был довольно прозорлив и замечал, что мистер Стеллинг совершенно иначе пони мал вещи и пони мал их, Конечно, выше в глазах света, нежели люди, посреди которых до сих пор он жил, и что перед ним Том Теливер казался глупым, неотесанным. Он вовсе не был к этому равнодушен, и его гордости было теперь очень неловко; прежнее его самодовольство совершенно сглаживалось и в нем явилась девичья обидчивость. Он был очень твердого, чтоб не сказать упрямого характера; но в нем не было животной возмутительности и отчаяние: чувства человеческие брали перевес; и если б ему пришло на мысль, что он мог бы живее справиться с уроками и заслужить одобрение мистера Стеллинга, простояв несколько часов на одной ноге или постучав головою об стену или каким-нибудь другим добровольным подвигом самоотвержение в таком же роде, то он, Конечно, попробовал бы это средство. Но, нет, Том никогда не слышал, что подобные меры просветляли понятливость или укрепляли словесную память; а он не имел особенной склонности к гипотезам и экспериментам. Ему пришло в голову раз, что молитва помогла бы ему здесь; но каждый вечер он читал затверженные наизусть молитвы и его пугала новость ввести в виде импровизации прошение, на которое он не имел примера. Но в один день, когда он оборвался в пятый раз на супинах третьего спряжение, и мистер Стеллинг, убежденный, что это было уже небрежение, потому что это выходило из границ возможной глупости, прочел ему строгую мораль, указывая, что если он не воспользуется теперь дорогим случаем выучить супины, то он будет сожалеть о том впоследствии, когда вырастет, Том, в отчаянии, решил попробовать свое последнее средство; и в этот вечер, после обыкновенной форменной молитвы за своих родителей и «маленькую сестру» (он начал еще молиться за Магги, когда та была ребенком), и чтоб он завсегда мог исполнять заповеди Божии, он прибавил шепотом: «и дай мне помнить всегда мою латынь». Он остановился на минуту подумать, как молиться ему о Эвклиде: просить ли ему о том, чтоб его понять, или здесь была просьба более удобоприлагаемая к настоящему случаю. Но, наконец, он прибавил: «и внуши мистеру Стелиигу, чтоб он не заставлял меня учить Эвклида. Аминь».

На другой день он без ошибки назвал супины и после этого он постоянно делал такое прибавление к своим молитвам, несмотря на то, что мистер Стеллинг не оставлял Эвклида. Но вера его поколебалась при видимом отсутствии всякой помощи, когда он дошел до неправильных глаголов. Какая же была польза молить об этой помощи? Он пришел к этому заключению в один из многих тяжелых вечеров, которые он проводил в классной комнате, приготовляя свои уроки к завтрашнему дню. Глаза его туманились над книгою, хотя он терпеть не мог и стыдился плакать: он с любовью вспоминал даже про Паунсера, с которым он обыкновенно ссорился и дрался; он чувствовал бы себя совершенно дома вместе с Паунсером. А потом мельница, река, Ян, навостривающий уши, готовый повиноваться каждому знаку Тома, когда он говорил: «эй-го!» – все эти предметы мелькали перед ним, как в горячечном бреду, а между тем как пальцы его бессознательно играли в кармане большим ножом, бечевкою и другими памятниками прошедшего. Том, как я сказал уже, никогда еще не был такою девочкою в свою жизнь, а в эту эпоху неправильных глаголов его дух был над гнетом еще нового способа умственного развития, для него придуманного в часы свободные от занятий. Мистрис Стеллинг недавно разрешилась вторым ребенком; и как для мальчика особенно поучительно чувствовать, что он также может приносить пользу, то мистрис Стеллинг думала сделать Тому большое добро, заставляя его смотреть за херувимчиком Лорою, пока ее нянька пачкалась с новорожденным ребенком. Для Тома это было такое приятное занятие выносить маленькую Лору на солнышко в теплый осенний день: это даст ему почувствовать, что лортонский священнический дом был его домом и что он принадлежал к семье. Херувимчик Лора пока еще не была прытким ходоком; около тальи у нее была повязана лента, за которую Том держал ее, как маленькую собачку, когда ей было угодно гулять; но это случалось очень редко, и большею частью он принужден был носить на руках этого удивительного ребенка кругом сада, так, чтоб видела, однако ж, из окошек мистрис Стеллинг. Если кто-нибудь подумает, что это было несправедливостью, даже притеснением в отношении Тома, то я напомню, что есть женские добродетели, которые трудно между собою соединяются даже когда они и не уничтожают взаимно одна другую. Когда жена бедного кюрата старается, при всевозможных невыгодах, одеваться необыкновенно-хорошо и носить прическу, требующую, чтоб нянька исполняла иногда обязанность камер-юнгферы, когда, кроме того, ее обеды, ее приемы в гостиной обнаруживают известные попытки на изящество, необходимо предполагающие, как могут подумать обыкновенные женщины, значительный доход, неблагоразумно было бы ожидать в этом случае, чтоб она имела еще другую нянюшку или даже под час исполняла ее обязанность. Мистер Стеллинг знал это очень хорошо; он видел, что его жена уже делала чудеса, и гордился ею. Конечно, походка молодого Теливера от того не улучшалась, что он носил это тяжелое дитя, но за то он делал длинные прогулки вместе с мистером Стеллингом, который на следующее полугодие намерен был взять ему учителя гимнастики. Мистер Стеллинг никак не думал быть господином в своем доме, это не было одним из многих средств, при помощи которых он искал возвыситься над остальным человечеством. Что ж? он женился «на добрейшей душе в мире», по выражению мистера Райлэ, которому были знакомы белокурые локоны и улыбающаяся физиономия мистрис Стеллинг, когда она еще была девушкою, и на основании этого легкого знакомства, он был готов объявить во всякое время, что во всех семейных несогласиях, Конечно, прежде всего был виновник мистер Стеллинг.

Будь у Тома злой характер, он, Конечно, возненавидел бы херувимчика Лору; но у него было доброе сердце, в нем была развита фибра, впоследствии обращавшаяся в истинное мужество и побуждавшая защищать слабого. Я опасаюсь, он не любил особенно мистрис Стеллинг и сохранил постоянную ненависть к ее светлым локонам и широким косичкам, которые напоминали ему ее гордые манеры. Но он играл с маленькою Лорою и любил ее забавлять; он даже пожертвовал для нее своими пистонами, не надеясь воспользоваться ими для более благородной цели и думая по крайней мере, что гром и пламя потешат ее. Мистрис Стеллинг еще бранила его, зачем он учит ее ребенка играть с огнем. Лора была для него товарищем – о, как Том желал себе товарища! как желал он даже в глубине своего сердца, чтоб Магги была с ним! Он был почти готов восхищаться даже ее рассеянностью и забывчивостью, хотя, когда он был дома, он позволял Магги, с своей стороны, в виде особенной милости, чтоб она бежала рядышком с ним во время прогулок.

И Магги в самом деле приехала прежде, нежели кончилось это томительное полугодие. Мистрис Стеллинг пригласила довольно неопределенно девочку погостить с братом; и мистер Теливер привез с собою в конце октября Магги, которая ехала с полным сознанием, что она отправляется в дальнее путешествие, посмотреть свет. Это был первый визит мистера Теливера к Тому: нужно было приучить мальчика, чтоб он не слишком думал о доме.

– Ну, мой малый, – сказал мистер Теливер, когда мистер Стеллинг вышел из комнаты, чтоб объявить своей жене о его приезде, и Магги принялась целовать Тома на свободе: – у тебя вид отличный; школа пришлась по тебе.

Тому хотелось бы показаться больным на глаза родителя.

– Недумаю, отец, чтоб я был совсем здоров, – сказал Том: – попросили бы вы мистера Стеллинга, чтоб он меня оставил с Эвклидом, я полагаю, от него у меня зубы болят.

(Зубная боль была единственная болезнь, которой Том был подвержен).

– Эвклид, мой малый, а что это такое? – сказал мистер Теливер.

– Да, право, не знаю, какие-то определение да аксиомы, треугольники и тому подобное. Это книга, которую надо мне учить, и в ней смысла нет.

– Потише, потише! – сказал мистер Теливер с упреком: – у меня так не рассуждать. Извольте учить, что приказывает вам учитель; он знает, что тебе нужно знать.

– Я тебе помогу теперь Том, – сказала Магги с тоном покровительствующего утешения. – Я с тобою долго останусь, если мистрис Стеллинг попросит. Я привезла с собою мой сундук и мои передники – не так ли, отец?

– Ты мне поможешь, глупая девчонка! – сказал Том, в восторге, при таком объявлении и заранее уверенный, что он собьет с толку Магги, показав ей одну страничку из Эвклида. – Посмотрел бы я, как ты выучишь, хоть один из моих уроков! Я и по латыне учусь! Девочки таким вещам никогда не учатся: они слишком глупы для этого.

– Я очень хорошо знаю, что такое латынь, – сказала Магги с самоуверенностью. – Латынь – это язык. В лексиконе есть латинские слова – вот, bonus, значит подарок.

– Вот и оборвалась, мисс Магги! – сказал Том втайне удивленный. – Вы думаете про себя, уж куда как умны! А bonus значит, хороший, bonus, bona, bonum.

– Это еще не причина, почему bonus не может значить подарок, – сказала Магги с твердостью: – оно может означать несколько разных вещей, как почти каждое слово; вот лук, например, из лука стреляют и лук едят.

– Молодец-девка! – сказал мистер Теливер с хохотом, между тем, как Тому было более неприятна находчивость Магги, хотя он и радовался при мысли, что она остается с ним. Гордость ее скоро будет усмирена при одном взгляде на его книги.

Мистрис Стеллинг, при всей горячности своих просьб, просила Магги остаться только на неделю; но мистер Стеллинг, который спрашивал у ней, поставя ее между коленями, откуда она украла свои черные глаза, настоял, чтоб она осталась две недели. Магги думала, что мистер Стеллинг был удивительный человек; и мистер Теливер был рад оставить девочку, где она имела случай показать свое остроумие чужим людям, которые могли оценить его. Итак, было решено, что за нею приедут из дома только по прошествии двух недель.

– Ну, пойдем теперь в классную комнату, Магги, – сказал Том, когда отец уехал. – Ну, что ты машешь головою, глупая? продолжал он, потому что, хотя ее волосы были иначе причесаны и заложены за уши, но ему все представлялось будто она, как и прежде, стряхивала их с глаз: – ведь, ты кажешься полоумною.

– Я не могу иначе, – сказала Магги нетерпеливо. – Не дразни меня, Том… О, какие книги! – воскликнула она, увидя шкафы с ними в классной комнате. – Как бы хотелось мне иметь столько книг!

– Это на что? Да ты ни одной из них не можешь прочесть, – сказал Том, с торжеством: – они все по латыни.

– Нет, не все, – сказала Магги. – Вот я могу прочесть на задке этой… «История упадка и падение Римской Империи».

– Ну, что ж это значит? Вот и не знаешь! – сказал Том, встряхивая головою.

– Да это я скоро найду, – сказала Магги с пренебрежением.

– А каким образом?

– Я посмотрю в книгу и увижу, о чем в ней написано.

– Не советую вам, мисс Магги, – сказал Том, замечая, что она уже хваталась за книгу: – мистер Стеллинг никому не позволяет дотрагиваться без спроса; и мне достанется, если ты возьмешь хоть одну.

– Ну, хорошо! покажи ж мне твои книги, – сказала Магги, обнимая Тома и потирая его щеку своим кругленьким носиком.

Том, совершенно-довольный в глубине своего сердца, что он опять был с милою Магги, с которою он мог спорить и которою он мог снова командовать, схватил ее вокруг тальи и начал вместе с нею прыгать около большего письменного стола. Они прыгали, не останавливаясь, с такою силою, что волосы Магги выпали из-за ушей и вертелись во все стороны, как живая швабра. Но повороты около стола делались более и более неправильными, пока, наконец, наткнувшись на пюпитр мистера Стеллинга, они с громом опрокинули его вместе с лексиконом. По счастью, это было в нижнем этаже, да и в особенном флигеле, где находилась классная комната, так что это падение не отдалось тревожным эхом, хотя Том, пораженный, простоял несколько минут, страшась появление мистера или мистрис Стеллинг.

– Послушай, Магги, – сказал Том, наконец, подымая пюпитр: – знаешь, здесь надо вести себя смирно. Если да мы сломаем что-нибудь, мистрис Стеллинг заставит нас кричать «рессау!».

– Что это такое? – спросила Магги.

– Так бранятся по латыни, – сказал Тоцгь, как бы гордясь своим знанием.

– Сердитая она женщина? – спросила Магги.

– Полагаю! – сказал Том, энергически кивая головой.

– Я думаю, все женщины сердитее мужчин, – сказала Магги. – Тетка Глег гораздо сердитее дяди Глег; и мать моя бранит меня чаще, нежели отец.

– Хорошо, придет время, и ты будешь женщиною, сразил Том: – так об этом много не разговаривай.

– Да я буду умная женщина, – сказала Магги, потряхивая головою.

– С вашего позволение, вы будете дрянная, занятая собою баба. Все тебя станут, просто, ненавидеть.

– Но ты должен любить меня, Том; тебе грешно будет меня ненавидеть, потому что я твоя сестра.

– Да; но если ты будешь дрянная, неприятная бабенка, я также стану тебя ненавидеть.

– Нет, Том, я не буду неприятная; я всегда буду добра с тобою и со всеми. Нет, ты не станешь, заправду, меня ненавидеть, Том?

– Ну, привязалась! Теперь время мне учить уроки. Посмотри-ка сюда, что мне надо сделать, – сказал Том, пододвигая к себе Магги и показывая ей теорему; она, между тем, отбросила своей волосы за уши и приготовилась доказать ему, что она может понять Эвклида.

Она начала читать с полною уверенностью в свои способности и совершенно сбилась с толку; лицо ее зарделось от раздражения. Ей приходилось сознаться в своей неспособности – это было неизбежно; а унижение для нее было всегда неприятно.

– Это бессмыслица! – сказала она: – и такая дрянь, никто в ней толку не доберется.

– Что, теперь, мисс Магги, – сказал Том, отодвигая книгу и покачивая головою: – вы видите, вы еще не так умны, как вы про себя думали.

– О! – сказала Магги, дуясь: – я могла бы добраться, если б учила, как ты, что было перед этим.

– Не тут-то было, мисс премудрость, – сказал Том: – оно еще труднее, когда ты знаешь, что было перед этим: тогда тебе еще нужно сказать определение 3, аксиому V. Убирайся теперь: мне эта книга нужна. Вот латинская грамматика, посмотри, много ли ты поймешь в ней.

После математического измождение латинская грамматика была решительно целебным елеем; новые слова доставляли ей огромное наслаждение, и она вскоре нашла на конце ключ, передававший ей латинскую мудрость без особенного труда. Примеры, следовавшие за правилами синтаксиса, которые она, разумеется, пропустила, совершенно ее увлекли. Эти таинственные фразы, вырванные из неизвестного ей содержание, подобно чудесным рогам каких-то животных, или листам неведомых растений, привезенных из дальних стран, давали обильную пищу ее воображению, увлекая ее тем более, что они были на особенном языке, которому она могла выучиться пони мать. Действительно, эта латинская грамматика, которую, Том говаривал, ни одна девочка не могла учить, была очень интересна, и Магги гордилась тем, что находила ее интересною. Ей более всего нравились самые отрывочные примеры. Mors omnibus est communis было бы очень сухое изречение, если б оно не было по латыни; но счастливый джентльмен, которого все поздравляли, «что его сын был одарен такими способностями», представлял ей удивительную тэму от самых приятных предположений, и она совершенно потерялась «в густой роще, куда не проникала ни одна звезда», когда Том крикнул ей:

– Ну, Магги, подавай теперь грамматику!

– О, Том, какая эта занимательная книга! – сказала она, выпрыгивая из большего кресла, чтоб подать ему книгу. – Она гораздо занимательнее лексикона. Я бы по латыни скоро выучилась: я не думаю, чтоб это было трудно.