– Я думала, что этот бант на левой стороне лишний; как вы находите, сестра? – сказала мистрис Пулет.

Мистрис Теливер посмотрела пристально на указанный пункт, и повернула голову на одну сторону.

– Нет, я думала так лучше, как есть. Если вы станете поправлять, сестра, будете раскаиваться.

– Правда, – сказала тетка Пулет, снимая шляпку и глядя на нее задумчиво.

– Сколько она вам поставит за эту пшику, сестра? – сказала мистрис Теливер, которой ум был занят теперь возможностью сочинить себе скромное подражание этому chef-d'oeuvre, из шелкового остатка, который у нее был дома.

Мистрис Пулет свинтила свой рот, покачала головою и – сказала шепотом:

– Пулет платит за нее; он сказал, чтоб у меня была лучшая шляпка в гарумской церкви.

Она начала медленно укладывать ее, и мысли ее, по-видимому, приняли грустный оборот, потому что она покачала головою.

– Ах! – сказала она наконец: – кто знает, может быть, мне не придется надеть ее и двух раз.

– Не говорите этого, сестра! – сказала мистрис Теливер. – Я надеюсь, вы будете здоровы это лето.

– Ах! да ведь кто-нибудь может умереть в семье. Была же смерть вскоре после того, как я купила свою зеленую атласную шляпку. Двоюродный брат Абот может умереть: после него придется носить креп по крайней мере полгода.

– Это было бы несчастье, – сказала мистрис Теливер, совершенно находя возможною такую кончину. – Удовольствия нет большего носить шляпку на второй год, особенно, когда тульи так часто меняются: фасон не протянется и два лета.

– Ах! все так бывает на свете, – сказала мистрис Пулет, запирая шляпку в гардеробе. Она пребывала в молчании, разнообразя его только покачиванием головы, пока они не вышли из таинственной комнаты и не вернулись опять в ее комнату; потом она – сказала, заливаясь слезами:

– Если вы, сестра, не увидите более этой шляпки, пока я не умру и меня не схоронят, то вспомните, что я вам показала ее сегодня.

Мистрис Теливер чувствовала, что ей должно показаться тронутою, но она была женщина полная, здоровенная и вовсе не слезоточивая; она не могла так много плакать, как ее сестра Пулет, и часто чувствовала этот недостаток на похоронах. Все усилия ее вызвать слезы ограничились одним карикатурным сжатием мускулов лица. Магги смотрела на все это внимательно и сознавала, что с шляпкою ее тетки была соединена печальная тайна, которую ей не открывали, как будто она не могла ее понять по молодости, но которую она поняла непременно – она была в этом уверена, если б ей только ее доверили.

Когда они сошли вниз, дядя Пулет – заметил с некоторою едкостью, что верно барыня его показывала свою шляпку и потому оставались они так долго наверху. Тому казался этот промежуток еще продолжительнее, потому что он все время сидел в очень неприятном принуждении на кончике софы, прямо против дяди Пулета, на него посматривавшего своими серыми, моргавшими глазами и по временам его называвшего «молодой сэр».

– Ну, молодой сэр, чему вас учат в школе? – спросил его дядя Пулет.

Том посмотрел очень простовато, провел рукою по лицу и ответил:

– Не знаю.

Так неприятно было сидеть tele-a-tete с дядею Пулет, что Том не мог даже смотреть на гравюры, висевшие на стене, на мухоловки и удивительные цветочные горшки. Он ничего не видел, кроме штиблетов своего дяди. Не то, чтоб Том особенно боялся умственного превосходства дяди, напротив, он решил в своем уме, что никогда не будет джентльменом-фермером, потому что он не хотел быть похожим на такого тонконогого, глупого малого, каков был его дядя Пулет – ну чистая разваренная репа. Мальчик выглядит дурачком часто не потому, чтоб он был под особенным влиянием уважение к старшим; часто, пока вы стараетесь ободрять, предполагая, что он совершенно подавлен превосходством ваших лет и вашей мудрости, он думает про вас, что вы удивительный чудак. Я могу вам подсказать здесь только одно утешение, что, вероятно, греческие мальчики думали то же самое про Аристотеля. Но когда вы успели усмирить ретивую лошадь, отдуть извозчика, или когда у вас ружье в руках, тогда эти застенчивые мальцы считают вас удивительным характером, вполне достойным уважения; по крайней мере таковы были чувства Тома в этом отношении. В самые нежные годы своего ребячества, когда еще кружевная оборка виднелась из-под его фуражки, он часто посматривал в решетчатую калитку, грозя пальчиком и ворча на овец, с явным желанием внушить ужас в их удивленные умы, и с раннего возраста обнаруживал таким образом жажду господства над низшими животными, дикими и домашними, включая жуков, соседских собак и меньших сестер, господства, считавшегося во все века необходимою принадлежностью человеческого рода. Теперь мистер Пулет ездил верхом только на пони и был самым миролюбивым человеком в отношении опасного огнестрельного оружие, которое могло выпалить так, само по себе, без всякого постороннего желание. Том таким образом сознавался одному из своих товарищей, на откровенной беседе, не без достаточного основание, что дядя Пулет был себе простофиля, замечая в то же самое время, что он был очень богатый человек.

Одно обстоятельство только облегчало tete-a-tete с дядею Пулет; он всегда держал при себе множество различных лепешечек и пиперментов; и когда беседа шла вяло, он оживлял ее этого рода развлечением.

– Вопрос: любите вы пиперменты, молодой сэр? вызывал только безмолвный ответ, если его сопровождало самое предложение этого предмета.

Появление девочек внушило мистеру Пулету другое развлечение, в виде пряников, обильный запас которых держал под замком, для своей собственной забавы в дождливое время; но когда у детей уже было в руках соблазнительное лакомство, тетка Пулет объявила им свое желание, чтоб они его не ели, пока не принесут подноса и тарелок; а то с этими хрупкими пряниками весь пол будет в крошках. Для Люси это еще было небольшое горе; пряник был такой красивый, что даже жалко было его есть; но Том выжидал удобного случая, и пока старшие разговаривали, поспешно запихал его весь к себе в рот и жевал украдкой. Что касается Магги, то она, по обыкновению, увлеклась гравюрою, представлявшею Улисса и Навзикаю, которую дядя Пулет купил за картинку библейского содержание, урони ла свой пряник и нечаянно раздавила его под ногою, к величайшему огорчению тетки Пулет. Магги сознавала свою немилость и начала отчаиваться, что не услышит сегодня табакерки с музыкой; ей пришло в голову, после некоторого размышление, что Люси была фавориткою и могла попросить дядю сыграть песенку. Итак, она шепнула Люси, и Люси, всегда исполнявшая о чем ее просили, подошла поспешно к дяде и, краснее и, перебирая свое ожерелье, – сказала:

– Дяденька, пожалуйста, сыграйте нам песенку.

Люси думала, что табакерка играла такие хорошенькие песенки по особенному таланту дяди Пулета, и в самом деле таково было общее мнение большинства его соседей в Гаруме. Начиная с того, что мистер Пулет купил эту табакерку, умел заводить ее, знал наперед какую песенку она будет играть, так что обладание этим необыкновенным музыкальным инструментом служило доказательством, что мистер Пулет был не совсем так ничтожен, как многие могли бы предполагать. Пулет, когда его просили показать свое искусство, никогда не унижал его слишком быстрым согласием. «Посмотрим», он обыкновенно – отвечал, не обнаруживая ни малейших признаков, что он намерен исполнить просьбу, пока не пройдет приличное число минут. У дяди Пулета была своя программа на все великие случаи в жизни общественной, и таким образом он ограждал себя от всех неприятностей, с которыми, к несчастью, соединена свобода воли.

Может быть, ожидание усилило наслаждение Магги, когда раздалась обворожительная песенка: в первый раз еще сегодня она забыла, как тяжело было у ней на сердце, забыла, что Том сердился на нее; и когда табакерка проиграла «Умолкни милых пташек хор», лицо ее блистало счастьем и она сидела неподвижно с сложенными руками; мать ее утешалась теперь мыслью, что Магги иногда можно было назвать хорошенькою, несмотря на ее смуглый цвет лица. Но когда волшебная музыка прекратилась, она вскочила и, подбежав к Тому, обняла его и – сказала:

– О, Том! не правда ли, как это хорошо?

Чтоб вы не обвиняли Тома в совершенной бесчувственности, если в нем закипела новая досада на Магги в эту непрошенную и непонятную ему ласку, я должен предупредить вас, что у него была в руках рюмочка с водянкою, и что он пролил половину по ее милости. Он был бы совершенный тюфяк, если б не – сказал с сердцем: «Ну, гляди, что наделала», особенно когда его негодование было подтверждено всеобщим порицанием поведение Магги.

– Отчего не сидите вы спокойно, Магги? – сказала ее мать с сердцем.

– Пусть лучше маленькие дети и не ходят ко мне, если они так ведут себя, – сказала тетка Пулет.

Бедная Магги села опять; все музыкальное наслаждение покинуло ее душу и семь маленьких демонов снова гнездились в ней.

Мистрис Теливер, предвидя только одни шалости, если дети останутся еще долее в комнате, предложила, при первом случае, чтоб они пошли играть на двор, так как они теперь совершенно отдохнули; тетка Пулет даже дала на это свое позволение, прибавив только, чтоб они гуляли в саду по дорожкам, и что если им хочется видеть, как кормят птицу, так они смотрели бы издали с тумбы. Это ограничение было выдано с тех пор, как Том преследовал павлина, надеясь, что он от страха потеряет хоть одно перышко.

Наряды и материнская заботливость на время отвлекли мысли мистрис Теливер от ссоры с мистрис Глег; но теперь важный вопрос о шляпке представился в отдаленной перспективе, дети удалились из комнаты и вчерашние заботы опять явились на первом плане.

– Так, право, тяготит мое сердце, – начала она в виде вступления: – что мистрис Глег в неудовольствии оставила мой дом вчера. Право, и в уме у меня не было оскорблять сестру.

– Ах! – сказала тетка Пулет: – право и не придумаешь, чего только не наделает Джэн. Я не скажу этого посторонним, разве только доктору Тернбулу, но я убеждена, Джэн морит себя голодом. Я постоянно говорила про это Пулету; он вам это подтвердит.

– Как же, вы мне говорили это прошедший понедельник, когда мы пили еще у них чай, – сказал мистер Пулет, начинавший теперь гладить колено и прикрывать его платком, как это он делал обыкновенно, когда разговор становился особенно интересным.

– Очень может быть, – сказала мистрис Пулет. – Вы помните завсегда, что я говорила, даже лучше меня самой. Удивительная у него память, – продолжала она, смотря патетически на свою сестру. – Плохо пришлось бы мне, если б да приключился у него удар; он так хорошо помнит, когда принимать мне мое лекарство; ведь я теперь принимаю три лекарства.

– Пони маю, как и прежде: через каждый вечер новые капли в одиннадцать и в четыре часа, и шипучую микстуру, когда угодно, – повторил мистер Пулет, как дурак, с расстановкою посасывая лепешечку.

– Для сестры Глег, может быть, было бы лучше, если б она обращалась к доктору, вместо того, чтоб жевать ревень от всякой хворости, – сказала мистрис Теливер, которая рассматривала вопрос о медицине, преимущественно в отношении мистрис Глег.

– Страшно подумать об этом, – сказала тетка Пулет, всплеснув руками. – Как это люди только шутят с своими внутренностями! Да и не грех ли это перед Провидением? На что же и доктора, если мы не станем советоваться с ними? И когда у людей есть средства заплатить доктору, право, это не прилично. Несколько раз я говорила об этом Джэн. Право мне стыдно, что знакомые наши знают про это.

– Нам теперь нечего стыдиться, – сказал мистер Пулет. – У доктора Тернбула нет другого такого пациента, как вы в целом приходе, по смерти мистрис Сетон.

– Знаете ли, Бесси, Пулет бережет все мои склянки с лекарствами? – сказала мистрис Пулет. – Он ни одной не хочет продать. «Пусть люди посмотрят на них, говорит он, когда я умру». Уже две полки в длинной кладовой уставлены ими; но, прибавила она, начиная плакать: – хорошо было бы для меня, если б удалось дойти до трех; пожалуй, я еще умру прежде нежели покончу последнюю дюжину. Коробочки от пилюль в шкафу, в моей комнате – не забудьте этого сестра; от припарок ничего не осталось показать, разве только одни счеты.

– Не говорите, пожалуйста, про вашу смерть, сестра! – сказала мистрис Теливер. – Как вы умрете, кто тогда рассудит меня с сестрою Глег, и потом вы только можете помирить ее с мистером Теливер. Сестра Дин никогда не держит моей стороны, да и нечего на нее рассчитывать, если б она и стояла за меня, она вечно говорит как женщина с хорошим состоянием.

– Вы знаете, Бесси, муж ваш такой несграбный, – сказала мистрис Пулет добродушно, растрагиваясь за свою сестру. – Никогда не почтит он нашей семьи, как бы должно, и дети пошли в него: мальчик такой шалун, бегает от своих теток и дядей; а девочка грубиянка и смуглая такая. Это уж ваше несчастье. Жаль мне вас; Бесси, вы всегда были моя любимая сестра и всегда нам нравились одни и те же образчики.

– Я знаю, Теливер вспыльчив, и всегда такие выражения употребляет, – сказала мистрис Теливер, утирая одну слезинку в уголку глаза: – но я убеждена, он мне не станет поперечить, если я радушно буду принимать родных с моей стороны.

– Я не намерена, Бесси, представлять вашего положения хуже, нежели оно есть, – сказала мистрис Пулет с состраданием. – Я уверена, и без того вам будет довольно заботы; у вашего мужа еще на руках нищая сестра с кучею детей, и говорят, он такой сутяга. Убеждена я, он и вас нищей оставит, как умрет. Чужим я этого говорить не стану.

Перспектива такого положение далеко не была отрадною для мистрис Теливер. Воображение ее трудно поддавалось впечатлением, но она видела всю неприятность своего положение, когда другие находили его неприятным.

– Право, сестра, я не знаю, что мне делать, – сказала она, как бы опасаясь, что предвещаемые несчастья будут зачтены ей в справедливое воздаяние. – Какая женщина более меня старалась о своих детях? В Благовещенье, как была у нас чистка в доме, я все занавески у кроватей переменила и работала за двух; потом я сделала последнюю калиновую водянку – ну, просто на славу! Я всегда подаю ее вместе с хересом, хоть сестра Глег и говорит, что я мотовка. Люблю я опрятно и приодеться, а не ходить пугалом дома. Ну, что ж? по крайней мере никто в целом приходе не скажет, чтоб я злословила кого или сплетничала; никому не желаю я зла; и кто пришлет мне пирог с свининою, тот не останется, Конечно, в накладе, потому что мои пироги хоть прямо на выставку против всех соседей; а белье все мое в порядке: умру я завтра – мне не будет стыдно. Ни одна женщина более этого не в состоянии сделать.

– Да, ведь, это все напрасно, Бесси, вы сами это знаете, – сказала мистрис Пулет, держа голову на сторону и устремив патетический взгляд на сестру: – если муж ваш спустит свои денежки, продадут все ваше добро с аукциона и купят вашу мебель чужие люди, отрадно, по крайней мере за них, что вы ее держали так чисто. А белье-то с вашею девичьею меткою, разойдется оно по всей стране. Да, это будет горе всему нашему семейству.

Мистрис Пулет медленно покачала головою.

– Что ж мне делать, сестра? – сказала мистрис Теливер. – Мистеру Теливер не станешь указывать; хоть пойти мне к попу, да у него поучиться, что говорить мужу. Да я и не беру на себя, как располагаться деньгами. Никогда я не могла вмешиваться в дела мужские, как сестра Глег.

– Пожалуй, в этом вы на меня похожи, – сказала мистрис Пулет: – и я думаю гораздо было бы приличнее, если б Джен приказывала чаще вытирать свое зеркало – оно было все в пятнах на прошедшей неделе – вместо того, чтоб учить людей, у которых более, чем у ней дохода, как распоряжаться им с своими деньгами? Но мы с Джен во всем шли наперекор: она всегда носила полосатые материи, а мне нравились пятнышки. Вы, Бесси, также любили пятнышки; у нас всегда с вами был один вкус.

Мистрис Пулет, растроганная таким воспоминанием, смотрела на свою сестру патетически.

– Да, Софи, – сказала мистрис Теливер: – я помню, у нас было одинаковое платье с белыми пятнышками по голубому полю; у меня остался от него кусочек в моем лоскутном одеяле. И если б вы побывали у сестры Глег и уговорили ее, чтоб она помирилась с Теливером, я бы так была вам благодарна. Вы всегда были мне доброю сестрою.

– Оно было бы лучше, если б сам Теливер зашел да помирился с нею, – сказал бы, что ему-де жаль, что он погорячился. Чего тут нос подымать, если он занял у ней деньги, – сказала мистрис Пулет, которую пристрастие не ослепляло до того, чтоб она позабыла уважение, следующее людям с независимым состоянием.

– Что об этом толковать! – сказала бедная мистрис Теливер, почти с сердцем. – Если б я на коленях умоляла Теливера, то он никогда не унизится до этого.

– Вы не можете ожидать, чтоб я уговорила Джэн просить прощение, – сказала мистрис Пулет: – она также с характером. Хорошо, если она с ума не сойдет, хотя в нашей семье никто не бывал в сумасшедшем доме.

– Я не говорю, чтоб она просила прощенье, – сказала мистрис Теливер. – Если б она только не обратила на это внимание и не потребовала своих денег; право, это немного для сестры. Время все переменит: Теливер забудет про это, и они опять будут друзьями.

Вы видите, мистрис Теливер не подозревала твердой решительности своего мужа заплатить пятьсот фунтов; по крайней мере, она не могла верить такой решимости.

– Пожалуй, Бесси, – сказала мистрис Пулет, печально: – я не стану пособлять вашему разорению. Я не откажусь сделать вам услугу, если это возможно. Неприятно, когда между знакомыми станут говорить, что у нас ссоры в семействе. Я поговорю с Джэн, и завтра же съезжу к Джэн, если Пулет не будет против. Что вы скажете, мистер Пулет?

– Я не против, – сказал мистер Пулет, которому было все равно, как бы ни кончилась ссора, только бы мистер Теливер не попросил у него денег. Мистер Пулет был очень неравнодушен к помещению своего капитала и не признавал, кроме земли, никакого другого обеспечение.

После короткого объяснение, ехать ли вместе с ними мистрис Теливер к сестре Глег, мистрис Пулет – заметила, что пора подавать чай, и вынула из ящика тонкую камчатную салфетку, которую она пришпилила наподобие фартука. Дверь отворилась, но вместо подноса с чаем, Сали представила такой поразительный предмет, что мистрис Пулет и мистрис Теливер вздохнули, а дядя Пулет проглотил лепешечку – явление необыкновенное, случившееся с ним ровно пятый раз в жизни, как он – заметил после.

ГЛАВА X

Магги ведет себя хуже, нежели ожидали

Поразительный предмет, который сделал таким образом эпоху в жизни дяди Пулет, был маленькая Люси; целая сторона ее от тульи шляпки и до башмачка была выпачкана навозом и с жалобным личиком она протягивала свои почерневшие ручонки. Чтоб объяснить такое беспримерное явление в гостиной тетки Пулет, мы должны обратиться к той минуте, когда дети отправились играть в сад и маленькие демоны, овладевшие душою Магги с раннего утра, снова утвердились в ней с большою силою после временного отсутствия. Все неприятные воспоминание утра поднялись перед нею. Когда Том, которого неудовольствие еще было оживлено ее последнею неловкостью, сказал: «Люси, пойдемте со мною», и пошел к подвалу, где были жабы – как будто Магги и не существовала на свете. Видя это, Магги отстала в отдалении и смотрела, как маленькая медуза с обстриженными змееми. Естественно для Люси очень приятно, что ее двоюродный брат был так ласков с нею; и так забавно было смотреть, как он щекотал веревкою жирную жабу, надежно-заключенную под железною решеткою. Но Люси хотелось, чтоб и Магги наслаждалась этим зрелищем; она наверное приискала бы имя для жабы и рассказала бы ее прошедшую историю. Люси всегда находила большое наслаждение в рассказах Магги о предметах, которые им встречались, как, например, госпожа волосатик мылась у себя дома и ее дети упали в горячий котел и она побежала за доктором. Том чувствовал глубокое презрение к подобному вздору и разом придавливал волосатика, как доказательство, хотя излишнее, совершенного неправдоподобия такой истории; но Люси все-таки воображала, что в ней была крошка правды, или думала, по крайней мере, что это была милая выдумка. Теперь желание узнать историю этой тучной жабы увеличило ее обыкновенную ласковость и она подбежала к Магги, говоря:

– Ах, Магги, какая там толстая, смешная лягушка! Поди, посмотри.

Магги ничего не ответила, только отвернулась, еще мрачнее наморщив брови. Пока Том предпочитал ей Люси, Люси была также для нее предметом неудовольствия. Короткое время назад Магги и на мысль бы не пришло, что она когда-нибудь могла рассердиться на хорошенькую Люси, как никогда не подумала бы она мучить белого мышонка; но Том прежде всего был совершенно-равнодушен к Люси, предоставляя Магги тешить и забавлять ее. Теперь же она действительно начинала думать, как бы ей было приятно ущипнуть, ударить Люси, короче, заставить ее плакать. Это могло бы раздосадовать Тома, на которого ее удары не подействовали бы. Магги была уверена, что они скорее бы помирились, если б здесь не было Люси.

Щекотанье толстой жабы, не слишком чувствительной – забава довольно однообразная, которая скоро прискучивает, и Том начинал приискивать другое препровождение времени. Но в таком щепетильном саду, где им строго было приказано не сходить с дорожек, выбор удовольствий был довольно ограничен. Единственное удовольствие, которое представлялось, это было преступление строгого наказа, и Том начал замышлять, как бы отправиться к пруду, находившемуся через поле, за садом.

– Послушай, Люси, начал он, покачивая головою с особенным значением, когда он вытащил веревку: – как ты думаешь, что я намерен теперь делать?

– Что такое, Том? – сказала Люси с любопытством.

– Я пойду к пруду, посмотреть на леща. Пойдем со мною, если хочешь, – сказал молодой сатаненок.

– Ах, Том! как же ты посмеешь? – сказала Люси: – тетка наказала нам, чтоб мы не выходили из сада.

– О, я выйду с другого конца! – сказал Том. – Никто не увидит нас, да и потом беда не велика, если и увидят – я убегу домой.

– Да я не могу убежать, – сказала Люси, которая никогда еще не подвергалась такому искушению.

– Ничего, на тебя не станут сердиться, ответил Том: – скажи, что я взял тебя.

Том ушел, и Люси побежала с ним рядышком, наслаждаясь, редким случаем поповесничать и заинтересованная одним именем лица, которое, она не знала положительно, было ли рыба или птица. Магги видела, как они вышли из сада и не могла устоять против соблазна последовать за ними. Гнев и ревность, точно так же, как и любовь, не могут оторваться от своих предметов; и не знать того, что станут делать или смотреть Люси и Том, было невыносимо для Магги. Итак, она поплелась за ними в некотором расстоянии, не замечаемая Томом, который был теперь совершенно поглощен в созерцание леща-чудовища, в высшей степени интересного, достигшего глубокой старости и необыкновенно-прожорливого. Лещ, подобно другим знаменитостям, не показывался, когда пришли на него смотреть; но Том – заметил что-то быстро двигавшееся в поде, и перешел на другое место, на самый край пруда.

– Сюда, Люси! – сказал он тихим шепотом: – поди сюда, берегись! иди по траве, не оступись, где коровы ходили, прибавил он, указывая на полуостров, поросший травою и по обеим сторонам покрытый коровьим пометом. Том имел самое презрительное мнение о девочках и думал, что они неспособны ходить по грязи.

Люси подошла осторожно, как ей было указано, и наклонилась, следя за золотистою головкою, рассекавшею воду. Том – сказал ей, это была водяная змейка, и Люси увидела наконец ее извилистое тело, очень удивляясь, что змее могла плавать. Магги подвинулась ближе; она также должна была видеть ее, хотя не находя в этом особенного удовольствия, если Тому было все равно, видела ли она ее или нет. Она была возле Люси и Тома, который – заметил ее приближение, но, не давая этого пока знать, вдруг повернулся и сказал:

– Убирайся, Магги! Нет для тебя места здесь. Никто не просил тебя сюда.

Страсти давно уже обуревали Магги; теперь этой борьбы достаточно на целую трагедию, если одни страсти могут составить трагедию; но существенного присущего страсти, еще недоставало для действия, Магги могла только злобным движением своей смуглой ручонки отбросить маленькую розовую Люси прямо в коровий помет.

Том не мог этого выдержать и, дав Магги два сильные удара по руке, бросился подымать Люси, которая лежала совершенно беспомощная и плакала. Магги отошла под дерево и глядела, не обнаруживая ни малейших признаков раскаяние. Обыкновенно после подобной запальчивости она быстро переходила к раскаянию; но теперь Том и Люси до того огорчили ее, что она была рада испортить им удовольствие, рада была надосадить всем. Чего ей было сожалеть? Том всегда медленно прощал ей, как бы ни раскаивалась она.

– Я скажу матери, мисс Магги – знайте это, объявил Том в слух, когда Люси поднялась и была готова идти. Жаловаться было не в характере Тома; но здесь справедливость требовала, чтоб Магги была по возможности наказана, хотя Том и не умел облекать свои взгляды в отвлеченную форму, никогда не говорил о справедливости и не подозревал, чтоб желание наказать называлось таким громким именем. Люси была слишком поглощена приключившимся с нею несчастьем – своим испорченным платьем и неприятным ощущением мокроты и грязи, чтоб думать о причине такого поступка, для нее остававшейся совершенною тайною. Никогда не угадала бы она, чем она прогневила Магги; но она чувствовала, что Магги была недобра с нею и не просила великодушно Тома, чтоб он не жаловался, и только бежала рядышком с ним, жалобно плача; между тем Магги сидела на корнях дерева и смотрела в след им с недужным лицом.

– Сали, – сказал Том, когда они достигли дверей кухни, и Сали смотрела на них в немом удивлении: – Сали, скажите матери: Магги толкнула Люси в грязь.

– Господь помилуй! как же это вы попали в такую грязь? – сказала Сали, морща лицо и наклоняясь, чтоб осмотреть corpus delicti.

Воображение Тома было недостаточно обширно и развито, чтоб предвидеть этот вопрос между другими последствиями; но когда он был ему предложен, сейчас увидел, к чему он клонится и что Магги не будет единственным преступником в этом деле. Он спокойно ушел, поэтому из кухни, предоставив Сали удовольствие угадывать, что обыкновенно быстрые умы предпочитают открытой передаче фактов.

Сали, как вы уже знаете, не откладывая долго, представила Люси в дверях гостиной, потому что появление такого грязного субъекта в Гарум-Ферз было слишком тягостно для чувств одного человека.

– Благодать небесная! – воскликнула тетка Пулет: – держите ее у дверей, Сали! Не давайте ей сходить с клеенки, чтоб не случилось…

– Она попала в какую-то гадкую грязь, – сказала мистрис Телиливер, подходя к Люси, чтоб убедиться, насколько испорчено ее платье, за которое, она чувствовала, она должна была отвечать своей сестре, Дан.

– Смею вам доложить, сударыня, мисс Магги толкнула ее в грязь, – сказала Сали. – Мистер Том говорил это; они, должно быть, были у пруда: там только и могли они попасть в такую грязь.

– Вот вам, Бесси! Не говорила ли я этого, – сказала мистрис Пулет с тоном пророческой скорби: – все ваши дети! Какая только будет их участь?

Мистрис Теливер была нема, чувствуя, что она действительно была несчастнейшая мать. По обыкновению, ее тяготила мысль, что люди подумают, будто она заслужила за свои грехи такое горе от детей; между тем, мистрис Пулет сообщила подробные наставление Сали, как уберечь дом от особенной порчи, очищая грязь. Кухарка принесла чай; и дурные дети, положено было, чтоб пили свой чай постыдным образом – в кухне. Мистрис Теливер ушла говорить с этими дурными детьми, предполагая, что они были под рукою; но после долгого только поиска она нашла Тома, беспечно-облокотившегося на белый палисад, отделявший птичный двор, и дразнившего веревкою индейского петуха.

– Том, дурной мальчик! Где твоя сестра? – сказала мистрис Теливер, отчаянным голосом.

– Не знаю, – сказал Том.

Желание подвести Магги под наказание уменьшилось, когда он ясно увидел, что он также, в свою очередь, заслуживает порицание за свое поведение.

– Как, где ж ты ее оставил? – сказала мать, озираясь кругом.

– Там, под деревом, у пруда, – сказал Том, совершенно-равнодушный ко всему, за исключением индейского петуха.

– Ступай, найди ее, сию минуту, дурной мальчик! И как ты мог подумать идти к пруду и взять с собою сестру в такую грязь? Ты знаешь, она завсегда нашалит, дай только ей случай.

Мистрис Теливер обыкновенно, браня Тома, сваливала, так или иначе, его вину на Магги.

Мысль, что Магги осталась одна у пруда, возбудила в уме мистрис Теливер ее всегдашние опасения и она влезла на тумбу, чтоб успокоить себя взглядом на этого ужасного ребенка, пока Том шел, и довольно медленно, своею дорогою.

«Уж эти дети такие охотники до воды!» – сказала они вслух, не рассуждая о том, что никто не мог и слышать. «Принесут когда-нибудь их мертвыми. Хоть бы река была от нас подальше».

Но она не видела Магги. Том возвращался от пруда один; и теперь страх, преследовавший ее, совершенно овладел ею. Она поспешила ему на встречу.