– Мистер Теливер, как это вы можете так говорить? – сказала мистрис Теливер с слезами на глазах.

– Пусть ее идет, – сказал мистер Теливер, до того разгорячившийся, что никакие слезы уже не действовали на него: – пусть ее уходит, и чем скорее, тем лучше: в другой раз она не станет так много командовать.

– Сестра Пулет, – сказала мистрис Теливер в отчаянии: – как вы думаете: не лучше ли вам пойти за нею и уговорить ее?

– Нет, лучше уж оставьте, – сказал мистер Дин. – В другой раз вы помиритесь.

– Так пойдемте, сестры, к детям, – сказала мистрис Теливер, осушая слезы.

Это предложение было совершенно кстати. Когда женщины ушли, мистер Теливер почувствовал, как будто атмосфера очистилась от несносных мух. Ничто не было ему так к сердцу, как беседа с мистером Дином, который, по природе своих занятий, очень редко мог доставлять ему это удовольствие. Он считал мистера Дина самым сведущим человеком между своими знакомыми к тому же, язык у него был очень острый, и это было не последним достоинством в глазах, мистера Теливера, который также имел наклонность, хотя неразвитую, к остроте. И теперь, с уходом женщин, они могли приняться за свой серьезный разговор, который не станут прерывать пустяками. Они могли обменяться своими мыслями о герцоге Веллингтоне, которого поведение, в отношении католического вопроса, бросало совершенно новый свет на его характер, и говорить с пренебрежением о его ватерлооской победе; никогда он бы ее не выиграл, не будь с ним столько храбрых англичан и не подоспей во время Блюхер с пруссаками. Здесь, однако, было между ними разногласие; мистер Дин нерасположен был отдать полной справедливости пруссакам: постройка их кораблей и невыгодная операция с данцигским пивом не возвышали особенно его мнение о характере их вообще. Побитый здесь, мистер Теливер выражал свои опасение, что никогда Англия не будет опять такою великою страною, как прежде; но мистер Дин принадлежал к фирме, которой обороту постоянно возражали и, естественно, веселее смотрел на настоящее время. Он мог сообщить интересные подробности о привозе товаров, преимущественно цинку и сырых кож, которые успокаивали воображение мистера Теливера, отодвигая в более отдаленную будущность тяжелое время, когда Англия попадет в руки радикалов и папистов, и достойному человеку невозможно будет жить.

Дядя Пулет сидел и слушал, моргая, как разбирались эти важные вопросы. Он сам не пони мал политики, считая это особенным даром. По его мнению, герцог Веллингтон был человек как все люди.

Глава VIII

Мистер Теливер обнаруживает свою слабую сторону

– Ну, да если сестра Глег потребует своих денег, ведь вам трудно будет достать сейчас же пятьсот франков, – сказала мистрис Теливер в этот вечер, с грустью перебирая плачевные события целого дня.

Мистрис Теливер тринадцать лет жила с своим мужем и все-таки сохранила в первобытной свежести странную способность возбуждать в нем чувства и мысли совершенно другие, нежели какие она имела в виду. Есть умы, удивительно-долго сохраняющие эту, свежесть, подобно тому, как старая золотая рыбка, по-видимому, до конца удерживает свою юношескую иллюзию, что она может переплыть по прямому направлению через стенки стеклянной банки. Мистрис Теливер была милая рыбка в своем роде; в продолжение тринадцати лет она постоянно ударялась о непроницаемую середину, и каждый раз принималась за ту же штуку с прежнею энергиею.

Ее замечание, напротив, убедило мистрис Теливера, что для него вовсе нетрудно достать пятьсот франков. И когда мистрис Теливер начала особенно приставать к нему, чтоб узнать, как он их достанет, не закладывая мельницы и дома (чего, он говорил, никогда он не сделает), потому что люди теперешнего времени не так-то охотно дают деньги без обеспечение, мистер Теливер, разгорячившись, объявил, что мистрис Глег, если ей угодно, может хоть сейчас потребовать своих денег: он их заплатит ей. Он не намерен быть рабом сестер своей жены. Если человек взял жену из семейства, где была целая ватага баб, то ему приходилось оттерпливаться. Но мистер Теливер не намерен был терпеть.

Мистрис Теливер всплакнула потихоньку, надевая свой ночной чепчик; но потом она погрузилась в спокойный сон, убаюканная мыслью, что завтра она переговорит об этом с своею сестрою Пулет, к которой она завтра же собиралась пить чай с детьми. Не то, чтоб она предвидела какой-нибудь результат от этого разговора, но прошедшие события все-таки как-то переменяться, если пожалуешься на них.

Ее муж не мог скоро заснуть; он также думал о визите, который он намерен был сделать завтра, и его мысли не были так неопределенны и успокоительны, как его дражайшей половины.

Мистер Теливер, когда он был под влиянием сильного чувства, действовал с быстротою, по-видимому несоответствующею тяжелому сознанию, что все дела людские были страшная кутерьма, которое управляло его поведением в более хладнокровные минуты; но в действительности между этими, очевидно противоположными явлениями, существовала вероятно, прямая связь. Я – заметил, всего лучше увериться, что моток запутан, если поспешно потянуть первую попавшуюся нитку. Благодаря этой быстроте, мистер Теливер на следующий день был на кони, сейчас же после обеда (он не страдал худым пищеварением) и отправился в Басест к своей сестре, Масс и ее мужу. Решившись заплатить мистрис Глег занятые у ней пятьсот фунтов, он естественно вспомнил, что у него был вексель в триста фунтов на его шурина Масса; и если этот шурин заплатил бы деньги в срок, то это облегчило бы затруднение, с которым была сопряжена отважная решительность мистера Теливера в глазах слабых людей, непременно желающих знать, каким образом еще сделается дело прежде, нежели они совершенно уверятся, что оно может быть легко сдельно.

Мистер Теливер был не в новом и не в особенно-поразительном положении, на которое, подобно всем каждодневным событиям, оказывает свое действие в продолжение известного времени; все думали, что он гораздо богаче, нежели он был действительно. И так, как мы часто усваиваем себе, мнение о нас света, то и он обыкновенно думал о банкротстве и разорении с таким же отдаленным чувством сожаление, с каким выслушивает сухощавый, долгошейный господин, что его толстого, короткошейного соседа хватил паралич. Он привык выслушивать очень приятные шуточки над своею мельницею и землею, и он действительно был сам убежден, что он человек с большим состоянием. Эти шуточки придавали особенный букет его рюмке вина в базарные дни; и только когда наступило время платить полугодовые проценты, мистер Теливер припоминал, что на его завидной собственности был долг в две тысячи фунтов. Конечно, этот долг был не совсем его вина; тысяча фунтов принадлежала его сестре и он должен был выплатить их, при ее замужестве; потом, ежели у человека такие соседи, которые затевают с ним процесс, то едва ли найдутся у него средства заплатить долг, особенно, когда он пользуется добрым мнением между своими знакомыми, всегда готовыми занять у него сто фунтов под высокое обеспечение честного слова, нестоящее даже вексельной бумаги. У нашего друга, мистера Теливера, было много добрых струн: он не любил отказывать наотрез даже сестре, которая не только явилась в этот свет совершенно излишним созданием, как сестра, и была причиною залога имение, но еще вышла замуж и, в заключение своих ошибок, родила недавно восьмого ребенка. Мистер Теливер знал, что это была его слабая сторона; но он извинял себя, говоря, что бедная Гритта была девка пригожая, прежде нежели она вышла замуж за Масса; он это говаривал иногда с слабым дрожанием голоса. Но в это утро он был в расположении духа более приличном человеку деловому и, проезжая проселками Басеста, с глубокими колеями, он раздражил себя на сколько было необходимо против Мосса, который был человек без капитала, у которого беспрестанно случался то падеж, то неурожай и который вяз все глубже и глубже, чем более помогали вы ему выкарабкаться из грязи. Ему еще сделает это пользу, вместо вреда, если он будет принужден достать триста фунтов; он будет пошустрее и опять не наглупит с своею шерстью, как он сделал это в прошедшем году; короче: мистер Теливер был чересчур добрым шурином; он запустил проценты за два года, а Мосс и думает, пожалуй, что у него никогда не спросят капитала. Но мистер Теливер решился не потакать долее таким беспорядочным людям, а поездка по басетским проселкам едва ли потрясла бы твердую решительность человека и смягчила бы его сердце. Глубокие следы подков, оставленные в самое грязное зимнее время, встряхивали его беспрестанно, вызывая отрывистые, но сильные проклятия против отца адвокатов, который, своим копытом, или как-нибудь иначе, был виноват в этом состоянии дорог; а огромное протяжение невозделанной земли, целые мили испорченных изгородей, обращавшие его внимание, хотя они и не принадлежали к ферме его шурина Мосса, сильно предубеждали его против этого несчастного земледельца. Если эта невозделанная земля и не была его, то она могла быть его: целый Басест был таковской; по мнению мистера Теливера, это был нищенский приход; а мнение мистера Теливера, Конечно, имело основание. В Басесте была жалкая дорога; жалкая земля, жалкий землевладелец, неживший на своей земле, жалкий ректор, также неживший в своем приходе, и нищий полукюрат (Ректор – приходский священник, пользующийся всеми доходами с прихода и очень часто нанимающий для исполнение своих обязанностей другого священника, который называется кюратом), который был еще жалче его. Если кто-нибудь, верующий в возможность человеческого ума восторжествовать над обстоятельствами, стал бы утверждать, что обитатели Басеста, несмотря на это, могли быть негоженными людьми, то я ничего не могу привести против этого отвлеченного предложение; я знаю только, что на деле умственные способности басетского человечества были в полной гармони и с обстоятельствами. Грязные проселки, поросшие травою, казалось, для непривычного глаза, никуда не вели, а только сходились между собою, на самом деле выводили после долгого терпеливого странствия на большую дорогу, хотя ноги многих баситцев чаще путешествовали по ним к центру разгула, известного под формальным названием «Маркиза Гранби», но который обычные из посетителей называли «Дикасонов кабачок». Большая, низкая комната с полом, усыпанным песком, прокислый запах табаку, несколько измененный букетом пивных поддонков, сам мистер Дикасон, стоявший, облокотившись у притолоки, с меланхолически прыщеватым лицом, и так же мало гармонировавший с дневным светом, как вчерашний, оплывший огарок – все это невидимому не являлось в очень увлекательной форме соблазна; но большинство мужчин в Басесте находило это очень соблазнительным, проходя мимо заведение около четырех часов в зимний полдень; и если чья-нибудь жена хотела особенно доказать, что ее муж не был искателем удовольствий, то она приводила, как самое сильное убеждение, что ее муж от одного духова дня до другого не тратил шиллинга у Дикасона. Мистрис Мосс часто говорила это про своего мужа, когда ее брат был расположен, как, например, сегодня, обвинять его. И Конечно, мистер Теливер далеко не был обезоружен видом ворот фермы, которые повалились на одну сторону, к явной опасности ног его собственных и лошадиных, когда он попробовал открыть их своею тростью, как это бывает обыкновенно с воротами, у которых недостает верхней петли. Он собирался уже спешиться и повести свою лошадь по грязи на двор фермы, изрытый ямами и грустно оттененный деревянными строениями, к полуразвалившемуся дому, стоявшему на возвышенной дорожке; но появление пастуха вовремя дало ему возможность остаться при своем намерении не сходить с лошади во все продолжение своего посещение. Если человек хочет показаться суровым, то пусть он не сходит в седла и говорит с этой высоты, окидывая взором отдаленный горизонт и по возможности избегая встречи с жалобными глазами. Мистрис Мосс услышала стук копыт лошади, и когда брат ее въехал, она была уже у дверей кухни с томною улыбкою на лице и черноглазым ребенком на руках. Лицо мистрис Мосс представляло слабое сходство с ее братом; пухленькая ручонка ребенка, трепавшая ее по щеке, еще сильнее обнаруживала ей худобу.

– Как я рада вас видеть, брат! – сказала она с любовью. – Я не ожидала вас сегодня. Как вы поживаете?

– О! Так себе, мистрис Мосс, так себе, – отвечал ее брат холодно, как будто это было неприлично для нее сделать ему подобный вопрос.

Она сейчас же увидела, что ее брат не был в хорошем расположении Духа: он называл ее мистрис Мосс только, когда он был сердит, или когда они встречались в гостях. Но она думала: это было совершенно в порядке, чтоб бедных обрывали. Мистрис Мосс не верила в равенство между людьми; это была терпеливая, плодовитая женщина с любящим сердцем.

– Я полагаю, вашего мужа нет дома? – прибавил мистер Теливер, после важного молчание, в продолжение которого, выбежало еще четверо детей, как цыплята за наседкою, вдруг исчезнувшей из курятника.

– Нет, – сказала мистрис Мосс: – он в поле. Джордж, сбегай сейчас же и скажи отцу; что дядя приехал. Слезайте-ка, брат, с лошади, да войдите перекусить чего-нибудь.

– Нет, нет, я не могу зайти, я должен сейчас же ехать домой, – сказал мистер Теливер, смотря в даль.

– А как здоровье мистрис Теливер и детей? – сказала мистрис Мосс, смиренно, не смее приставать с своим приглашением.

– О! так себе. Том поступает после Иванова дня в новую школу, такой расход мне; не приходится теперь оставлять деньги в чужих руках.

– Если б вы были так добры и отпустили, детей когда-нибудь повидаться с двоюродными братьями и сестрами: моим ребятишкам так хочется видеть их, двоюродную сестру Магги. Ведь я ее крестная мать и люблю так ее; мы бы потешили ее, как могли по нашему состоянию. Я знаю, она любит бывать у нас, она такое ласковое дитя, и как она остра и умна!

Если б мистрис Мосс была самая хитрая женщина, а не такая простая душа, то она не могла бы выдумать ничего лучше, чтоб преклонить своего брата, как начать хвалить Магги. Редко находил он людей, которые бы охотно расточали похвалы его девочке; ему самому обыкновенно приходилось выставлять ее достоинства. Но Магги всегда была особенно любезна у своей тетки Мосс: это была ее Альзиция (Заповедное место в Лондоне, бывшее некогда убежищем воров, мошенников и должников), где она была вне закона: если она что-нибудь ломала, или грязнила свои башмаки, или рвала свое платье, то тетка Мосс не обращала внимания на эти вещи. Против его воли глаза мистера Теливера приняли более кроткое выражение и он, не отвертываясь от сестры, сказал:

– Ей! она любит вас более других теток, я полагаю. Она пошла в нашу семью: в ней нет ничего похожего на мать.

– Мосс говорит, что она совершенно, как я была, – сказала мистрис Мосс: – хотя никогда я не была такая острая и такая охотница до книг. Но я думаю, моя Лиза похожа на нее: она вострушка. Поди сюда, Лиза, моя милая, дай дяде посмотреть на тебя. Он едва узнает тебя – так быстро ты растешь.

Лиза, черноглазая девочка, семи лет, смотрела очень застенчиво, когда мать выдвинула ее вперед. Маленькие Моссы очень боялись своего дяди из дорнкотской мельницы. По огню и выразительности она не могла сравниться с Магги, так что сходство между двумя не могло совершенно льстить отеческой любви мистера Теливера.

– Да, она похожа немного, – сказал он, глядя с любовью на маленькую фигуру, в запачканном переднике. – Обе они вышли в нашу мать. Довольно таки у вас девочек, Грити, – прибавил он с тоном сожаления и вместе упрека.

– Четыре, Господь с ними, – сказала мистрис Мосс со вздохом, разглаживая волосы Лизы по обеим сторонам лба. – Столько же, сколько мальчиков. У каждой есть по брату.

– А! Но они сами должны пробивать себе дорогу, – сказал мистер Теливер, чувствуя, что его суровость уступала и стараясь подержать ее хорошим намеком. – Они не должны полагаться на своих братьев.

– Нет; но, я надеюсь, братья будут любить их бедных и не забудут, что они вышли от одного отца и матери: мальчики от этого не станут беднее, – сказала мистрис Мосс, торопливо разгораясь, как на половину потухший огонь.

Мистер Теливер ударил слегка лошадь по боку, потом остановил ее и – сказал сердито: «ну ты, стой смирно!» К величайшему удивлению ни в чем невиноватого животного.

– И чем больше их, тем горячее они должны любить друг друга, продолжала мистрис Мосс, смотря наставительно на своих детей. Но потом она обратилась к брату и – сказала: – я надеюсь, ваш мальчик будет хорошим братом для своей сестры, хотя их только двое, как были мы с вами, брат.

Эта стрела пронзила прямо в сердце мистера Теливера. У него не было особенно быстрого воображения, но мысль о Магги не оставляла его и он сейчас начал сравнивать свои отношение к сестре с отношениями Тома к Магги. Что, если его девчонка станет бедствовать и Том будет жесток с нею?

– Да, да, Грити, – сказал мельник с большою мягкостью в голосе: – но я всегда делал для вас, что мог, прибавил, как бы ограждая себя от упрека.

– Я не отвергаю этого, брат, я не какая-нибудь неблагодарная, – сказала бедная мистрис Мосс, которую хозяйство и дети до того истомили, что у нее не оставалось уже силы для самолюбия. Да вот и муж. Как долго вы пропадали, Мосс?

– Долго? – сказал мистер Мосс обиженным тоном, едва переводя дыхание. – Я бежал всю дорогу. Что же вы не сойдете с лошади, мистер Теливер?

– Пожалуй, я слезу и поговорю с вами в саду, – сказал мистрис Теливер, чувствуя, что он обнаружит более твердости, если не будет тут сестры.

Он сошел с лошади и отправился в сад вместе с мистером Моссом, к старому кипарису, между тем, как сестра его стояла, хлопая ребенка по спине и задумчиво глядя в след им.

Появление их под кипарисом перепугало многих кур, рывшихся в пыльной земле, и они сейчас же разлетелись с большим шумом и кудахтаньем. Мистер Теливер сел на скамью и, постукав с любопытством тростью, как будто он подозревал в избе пустоту, открыл беседу, замечая бранчивым голосом:

– Что это, я вижу, опять у вас пшеница в этом углу, и ни зерна удобрение. Добра вам от нее не будет в этот год.

Мистер Мосс, когда женился на мисс Теливер, считался красавцем в Басесте; но теперь он неделю не брился и глядел так же горько и безнадежно, как рабочая лошадь. Он – отвечал терпеливо:

– Что ж, бедные фермеры, как ее, делают, что могут. Они должны предоставить тем, у кого есть для потехи деньги, зарывать на половину столько же, сколько они намерены получить из нее.

– Не знаю, кому охота играть деньгами; разве тем, кто занимает их и не платит процентов, – сказал мистер Теливер, желая затеять легонькую ссору. Это и было самым естественным предлогом, чтобы потребовать денег.

– Знаю, что я промедлил с процентами, – сказал мистер Мосс: – да у меня была такая неудача с шерстью прошедший год, к тому еще болезнь жены, так что дела вышли хуже обыкновенного.

– Да, проворчал мистер Теливер, есть люди, у которых дела всегда идут худо. Пустой мешок не будет стоять прямо.

– Не знаю, какую вину вы находите во мне, мистер Теливер, – сказал мистер Мосс с упреком: – знаю только, редкой поденщик работает, как я.

– Что в этом за польза? – сказал мистер Теливер резко: – когда человек женится и не имеет другого капитала для своей фермы, кроме женинова приданного? С самого начала я был против этой свадьбы; но оба вы не хотели слушать меня. Я не могу оставлять долее своих денег в чужих руках: я должен заплатить пятьсот фунтов мистрис Глег, и потом такой расход с Томом, что я сам, почитай, концы с концами не сведу, даже если и все свое верну назад. Вы должны постараться заплатить мне мои триста фунтов.

– Если вы этого непременно требуете, – сказал мистер Мосс безнадежно, так уже лучше продать все с аукциона, да и разом покончить. Мне придется, спустить весь скот, чтоб рассчитаться с вами и с помещиком.

Бедные родственники, бесспорно, имеют удивительную способность раздражать нас; самое существование их нам кажется совершенно излишним, и они всегда во всем виноваты. Мистер Теливер успел раздражить себя против мистера Мосса на сколько он этого желал, и мог сказать довольно сердито, подымаясь с своего места:

– Делайте, как можете, я не могу найти денег про всякого; я должен думать о своем деле и о своей собственной семье. Я не могу долее оставлять денег в чужих руках. Извольте-ка приготовить деньги, да поскорее.

Мистер Теливер ушел вдруг из-под дерева, досказав последнюю фразу и, не оглянувшись на мистера Мосса, отправился прямо в двери кухни, где старший сын держал его лошадь, а сестра ожидала в тревоге, которую ребенок по-видимому старался рассеять своим милым лепетаньем и водя пальчиками по ее истомленному лицу. У мистрис Мосс было восьмеро детей, но она не могла еще примириться с потерею близнечиков. Мистер Мосс думал, что смерть их была не без утешения.

– Что же вы не зайдете, брат? – сказала она, смотря заботливо на своего мужа, который шел медленно; между тем, как мистер Теливер уже занес свою ногу, в стремя.

– Нет, нет, прощайте, – сказал он, поворачивая лошадь и уезжая прочь.

Мистер Теливер вполне сохранил свою решимость, выезжая за ворота и пока он ехал по проселку, изрытому колесами; но, не доезжая поворота, за которым уже терялись из виду полуразвалившиеся строение фермы, казалось, он был поражен внезапною мыслью. Он остановил лошадь, простоял спокойно на одном месте минуты две или три, печально покачивая головою со стороны на сторону, как будто перед ним подымался какой-то горестный предмет. Очевидно после этого порыва мистер Теливер предался своей идее, что этот свет был сущая кутерьма. Он поворотил лошадь и медленно поехал назад, обнаруживая теперь чувство, которое побудило его к этому движению, и, говоря вслух: «Бедная девчонка! у ней никого не будет, кроме Тома, когда меня не станет».

Маленькие Моссы – заметили возвращение мистера Теливера и сейчас же побежали с этою важною новостью к своей матери. Мистрис Мосс была опять у дверей, когда ее брат подъехал. Было заметно, что она плакала, но укачивала теперь своего ребенка на руках и не обнаруживала особенных признаков печали, когда ее брат взглянул на нее, но только – сказала:

– Муж опять ушел в поле. Нужен он вам, брат?

– Нет, Грити, нет, – сказал мистер Теливер нежным тоном. – Не крушись, моя милая – вот и все. Я как-нибудь обойдусь без денег; только вы должны быть пошустрее вперед.

Слезы снова выступили у мистрис Мосс от этой неожиданной доброты, и она ничего не могла сказать.

– Ну, ну, девчонка моя приедет к вам; я сам привезу ее и Тома, прежде нежели он поступит в школу. Не печальтесь… Я всегда буду для вас добрым братом.

– Благодарю вас, брат, за ласковое слово, – сказала мистрис Мосс, осушая слезы; потом, обращаясь к Лизе, она прибавила:

– Поди принеси окрашенное яичко для Магги.

Лиза убежала и вскоре вернулась с небольшим бумажным свертком.

– Оно сварено в крутую, брат, и окрашено в лоскутках – такое хорошенькое! Я нарочно приготовила его для Магги. Возьмите его, пожалуйста, в карман.

– Да, да, – сказал мистер Теливер, кладя его осторожно в боковой карман. – Прощайте.

И таким образом почтенный мельник вернулся назад по бассетским проселкам, затрудняясь еще более, чем прежде, в средствах, но все-таки с сознанием, что он вывернулся из опасности. Ему пришло в голову, что если б он был жесток своей сестре, то Магги пришлось бы впоследствии терпеть от Тома, когда не будет более ее отца, который бы заступился за нее. Люди простые, подобные нашему другу мистеру Теливеру, часто облекают самые невинные чувства в ошибочные идеи, и так он объяснял себе, почему его любовь к своей девчонке увеличила его привязанность к сестре.

ГЛАВА IX

Гарум-Ферз

Между тем, как возможные в будущности несчастья Магги занимали ее отца, она сама испытывала только горе настоящего времени. Детство не имеет предчувствий, но за то оно и не имеет в утешение воспоминаний о прошедшем горе.

Действительно, день начался невесело для Магги. Удовольствие свидание с Люси и приятная перспектива посещение Гарум-Ферза, где она услышит органчик дяди Пулет, были отравлены еще с одиннадцати часов утра приходом парикмахера из Сент-Огса, который отзывался в самых строгих выражениях о состоянии ее волос, перебирая ее обчакрыжанные локоны один за другим, с словами: «полюбуйтесь сюда! тет-тет-тет!» и придавая им особенное выражение жалости, соединенной с пренебрежением. Для Магги это был самый строгой приговор общественного мнение. Мистер Рапит, парикмахер, с своими напомаженными кудрями, подымавшимися вверх волною, в виде огненного языка на надгробной урне, был для нее в эту минуту самым страшным человек между ее современниками, и она готова была закаяться не заходить даже во всю жизнь в его улицу в Сент-Огс.

Кроме того, приготовление к выезду всегда было важным делом в семействе Додсонов. Марфа получила приказание вычистить комнату мистрис Теливер часом ранее обыкновенного, чтоб можно было вынуть лучшее платье загодя, не откладывая до последней минуты, как бывает в семействах, не с такими строгими правилами, которые никогда не подвертывали завязок чепчика, ничего не укладывали в чайной бумаге, и в которых чувства особенного уважение к праздничным платьям не проникало ума. Уже в двенадцать часов мистрис Теливер облеклась в свой выездной туалет, прикрыв себя снаружи суровым полотняным фартуком, как будто она была атласная мебель, которая могла пострадать от мух; Магги хмурилась и повертывала плечами, стараясь, как бы вылезти из колючей обшивки, между тем, как мать увещавала ее, говоря «перестань, Магги, моя милая, не гляди таким уродом!» Щеки Тома особенно рдели под стать его лучшей синей паре, которую он носил с приличным спокойствием; отстояв, после продолжительного спора, самый интересный для себя пункт в туалете, он переложил в карманы своего нового платья всякую дрянь, которую он обыкновенно носил с собою каждый день.

Что касается Люси, то она была так же красива и так же опрятна, как и вчера: с ее платьем никогда ничего не случалось; никогда оно не беспокоило ее, так что она смотрела с жалостью и удивлением, как Магги дулась и извивалась под своею обшивкою. Магги, Конечно, оборвала бы ее, если б ее не удерживало воспоминание о вчерашнем унижении, которое она терпела из-за своих волос. Теперь она только вертелась, дулась и капризничала над карточными домиками, которые позволено им было строить в ожидании обеда: это было самое приличное занятие для мальчиков и девочек в праздничном платье. Том строил удивительные пирамиды; но Магги никак не удавалось накрыть свои домики кровлею; так всегда было во всем, что наделала Магги; и Том вывел отсюда заключение, что девочки были ни на что неспособны. Но Люси была удивительно-ловка: она обращалась так легко с картами, перебирала их так нежно, что Том восхищался ее домиками так же точно, как и своими собственными, тем более, что она его просила выучить ее. Магги также восхищалась бы домиками Люси и бросила бы свои неудачные попытки, чтоб любоваться на ее искусство без малейшей зависти, если б она так не досадовала на свою обшивку, если б Том не смеялся над нею так презрительно, когда валились ее домики, и не называл ее «глупою».

– Не смейся надо мною, Том! – сказала она сердито: – я не дура. Я знаю многое, чего ты не знаешь.

– Скажите пожалуйста, мисс горячка! Никогда я не буду таков, как ты, злющая гримасница. Люси не делает этого. Люблю Люси лучше тебя; хотел бы я, чтоб Люси была моя сестра.

– Грешно и жестоко желать этого, – сказала Магги, вскакивая поспешно с своего места на полу и опрокидывая удивительную погоду, выведенную Томом. Права, она и не думала этого сделать, но улика была против нее, и Том побледнел от злости, хотя не – сказал ничего. Он бы ее ударил, если б он не знал, что бить девочку было подло; а Том Теливер решился никогда не делать ничего подлого.

Магги стояла в недоумении и ужасе, между тем, как Том встал с рода бледный и ушел прочь от развалин своей погоды; Люси глядела молча, как котенок, переставший на минуту лакать.

– О, Том! – сказала Магги, наконец, идя навстречу ему: – я не думала опрокинуть ее, право, право, я не думала.

Том не обратил на нее внимание, но, вместо того, взял две или три горошины из своего кармана и выстрелил ими ногтем большего пальца в окошко сначала без цели, подом с желанием попасть в престарелую муху, бессмысленно гревшуюся на солнышке, совершенно наперекор всем законам природы, которая выдвинула Тома, с его горохом, на погибель этого слабого создание.

Таким-образом утро томительно тянулось для Магги, и постоянная холодность Тома во время прогулки их мешала ей наслаждаться свежим воздухом и солнечным сиянием. Он позвал Люси посмотреть на недостроенное птичье гнездо, без малейшего желание показать его Магги; он сделал ивовый хлыстик для себя и для Люси, не предлагая такого же Магги. Люси – сказала: «может быть Магги хочется хлыстика», но Том как будто не слыхал.

Вид павлина, распустившего свой хвост на заборе гумна, когда они достигли Гарум-Ферза, на время облегчил, однако ж, ее ум от всех печалей. Это было только началом великолепных диковинок, которыми они пришли любоваться в Гарум-Ферз. Вся живность на этой ферме была чудесная; здесь были хохлатые цесарки с пятнышками, фрисландские куры с перьями, завернутыми в противную сторону, гвинейские куры, ронявшие свои красивые перышки, зобатые голуби и ручная сорока, даже козел и удивительная собака на цепи, полубульдог, полуборзая, огромная, как лев; потом здесь были везде белые палисады, белые калитки, блестящие флюгера всех рисунков, дорожки, красиво выложенные камешками – все было необыкновенно в Гарум-Ферзе, и Том думал, что даже необыкновенная величина жаб была только следствием этой общей необыкновенности, отличавшей владение дяди Пулета, джентльмена фермера. Жабы, платившие ренту, естественно были поджары. Что касается дома, то он был не менее замечателен; он состоял из корпуса и двух флигелей с башнями и был покрыт ослепительною белою штукатуркою.

Дядя Пулет видел из окошка, приближение ожидаемых гостей и поспешил снять запоры и цепи с парадной двери, которая постоянно оставалась в этом осадном положении, из опасение бродяг, чтоб они не польстились на стеклянный ящик с чучелами птиц, стоявший в передней. Тетка Пулет также появилась у дверей и, как только послышался голос сестры, – сказала:

– Постойте, дети, ради Бога, Бесси, не допускайте их к порогу! Эй, Сали! принеси старый половик и пыльное полотенце вытереть им башмаки.

Половики у парадного входа мистрис Пулет вовсе не для того были назначены, чтоб обтирать ноги; самая скобка имела своего представителя, исполнявшего ее грязную работу. Том особенно восставал против этого вытирание ног, которое он считал всегда недостойным мужчины. Он чувствовал, что это было началом неприятностей, с которыми было сопряжено посещение тетки Пулет, где он раз принужден был сидеть с сапогами, обернутыми в полотенца – факт достаточно опровергающий, чересчур поспешное заключение, будто пребывание в Гарум-Ферзе доставляло большое удовольствие молодому джентльмену, любившему животных, то есть любившему бросать в них каменьями.

Следующая неприятность относилась до его спутниц: это был подъем на полированную дубовую лестницу, ковер который был свернуть и спрятан в порожней спальне. Подъем по ее блестящим ступенькам мог бы служить в варварские времена испытанием, после которого только одна незапятнанная добродетель оставалась совершенно-невредимою. Привязанность Софи к этой полированной лестнице навлекала ей горькие упреки со стороны мистрис Глег; но мистрис Теливер не отваживалась делать никаких замечаний, считая себя только совершенно счастливою, когда она с детьми достигала совершенно благонадежно нижнего этажа.

– Мистрис Грей, Бесси, прислали мою новую шляпу, – сказала мистрис Пулет трогательным голосом, когда мистрис Теливер поправляла свой чепчик.

– Неужели, сестра? – сказала мистрис Теливер с видом большего участия. – Ну, как она вам нравится?

– Вынимать, да укладывать вещи – только портить их, – сказала мистрис Пулет, вынимая связку ключей из кармана и смотря на них пристально. – Но жаль будет, если вы уйдете не увидев ее. Почем знать, что не может случиться.

Мистрис Пулет тихо покачала головою на это последнее замечание, которое заставило ее решиться выбирать один ключ.

– Боюсь, хлопотно вам будет доставать ее, сестра, – сказала мистрис Теливер: – а хотелось бы взглянуть, какое она вам сделала тулье.

Мистрис Пулет встала с меланхолическим видом, отперла одну половинку очень блестящего шкафа, где, пожалуй, вы могли бы поспешно подумать, находилась новая шляпка. Не тут-то было. Подобное предположение мог бы сделать человек только очень поверхностно знавший все обыкновение семейства Додсонов. Мистрис Пулет искала в этом шкафу вещь, которую легко было спрятать между бельем: это был ключ от двери.

– Вам придется идти со мною в парадную спальню, – сказала мистрис Пулет.

– Дети могут идти с нами, сестра? – спросила мистрис Теливер, которая видела, как этого хотели, Магги и Люси.

– Пожалуй, – сказала тетка Пулет в раздумье: – оно будет вернее, если они пойдут с нами, а то они станут здесь все трогать, если их оставить.

Итак, они отправились в процессии вдоль блестящего скользкого коридора, мрачно освещенного через полукруглое окошко, подымавшееся над закрытой ставнею: действительно, это было очень торжественно. Тетка Пулет остановилась, отперла дверь, открывавшуюся во что-то еще более таинственное, нежели самый коридор: это была темная комната, в которой внешний свет, слабо проникавший, обнаруживал какие-то трупы, окутанные белыми саванами; все прочие предметы, ничем непокрытые, стояли вверх ногами. Люси ухватилась за платье Магги, и сердце Магги било тревогу.

Тетка Пулет отворила одну половину ставень и потом отперла гардероб с меланхолическою расстановкою, которая была совершенно под стать погребальной торжественности целой сцены. Усладительный запах розовых листьев, выходивший из гардероба, придавал особенную приятность процессу распаковывание, хотя появление шляпки из-под массы листов чайной бумаги не произвело достаточного впечатление на Магги, ожидавшую чего-то сверхъестественного. Но немногие вещи озадачили бы так мистрис Теливер; она оглядывала шляпку кругом в продолжение нескольких минут в глубоком молчании и потом – сказала трагически:

– Ну, сестра, вперед ни слова не стану говорить против полной тульи!

Это была важная уступка, и мистрис Пулет почувствовала ее, она чувствовала, что такая жертва не могла оставаться без вознаграждения.

– Хотите взглянуть, сестра, как она сидит? – сказала она печально: – я поболее открою ставню.

– Пожалуй, если вам, сестра, не трудно снять чепчик, – сказала мистрис Теливер.

Мистрис Пулет сняла чепчик, обнаруживая коричневую шелковую шапочку с накладными локонами, которую обыкновенно вы встречали у зрелых и благоразумных женщин того времени, и, надев шляпку на голову, повернулась медленно кругом, как парикмахерская кукла, чтоб мистрис Теливер могла оглядеть ее со всех сторон.