Пропавший батальон

Этот снаряд лег аккурат на палубу, где находились ящики и привязанные канатами грузовые автомобили. Дистанция была хороша для выстрела прямой наводкой, и выстрел получился отменным. Вся палуба пришла в движение. Возникла вспышка от разрыва снаряда, затем как будто образовалась черная пустота, куда втянулось всё, что находилось на палубе, а затем грохнул такой исполинский взрыв, от которого корпус транспорта разломился на две части, как игрушечный, породив посредине гигантский столб пламени и дыма. Практически сразу раздался чудовищный свист и грохот.

«Детонация», – пронеслось в мозгу капитана. Что же там везли эти чертовы англичане? Снаряды? Бомбы? Волна горячего воздуха больно ударила по глазам и ушам офицеров. Гюнтер был прав: лодка слишком близко подошла к взорвавшемуся кораблю.

Фон Форстнер увидел, как из тучи огня и дыма вместе с обломками показался уродливый грузовой автомобиль с пылающим тентом, который, описывая дугу, летел в сторону лодки.

«Этого не может быть!» – такой была последняя мысль корветтенкапитана Ульриха фон Форстнера. Грузовик упал точно на рубку, смяв всех стоявших на ней. От сильнейшего удара произошел взрыв топлива, находившегося в баке автомобиля. Потоки горящего бензина хлынули в открытый люк мостика, заливая нутро субмарины. Удар и взрыв разрушили мостик, повреждена была также и обшивка, внутрь корпуса начала поступать вода, быстро заполняя пустоту. От горящего бензина воспламенилась рубка, огонь быстро распространялся во всех направлениях. Команда, застигнутая врасплох, была отрезана огнем в отсеках и, казалось, не пыталась спасти лодку. Субмарина получила сильный крен и начала погружаться. Воздух стремительно выходил огромными пузырями из открытого люка и пробоины. Казалось, что еще чуть-чуть, и лодка пойдет камнем ко дну. Уцелевшие матросы молились, судорожно вцепившись в трубопроводы и прикрученную мебель кубрика. Но чудо остановило погружение: оставшийся воздушный пузырь в кормовой части субмарины удержал ее, подобно поплавку. Некое подобие надежды промелькнуло у перепуганных и отчаявшихся людей.

Они не могли видеть, как из темной пучины стремительно поднимается гигантское существо, потревоженное ужасными взрывами. С первобытной яростью животное обрушило свою неописуемую силу на истерзанную лодку, которая содрогнулась всем своим корпусом, а металл загудел и затрещал, стреляя заклепками из деформированных переборок. Следующий удар был такой сокрушительной силы, что кормовой отсек отломился, словно тонкая спичка. Вода с бешеной силой заполнила каждый уголок внутреннего пространства субмарины, и та стала быстро погружаться, унося в черные глубины искореженный металл и человеческие жизни. Не выжил никто. Экипаж так и не понял, что же произошло, да это, наверное, и к лучшему. Существо же всплыло на поверхность, вытянуло свою длинную шею и исторгло победный свистящий рев, который эхом разнесся над суровой поверхностью холодных вод Атлантического океана.

Из оперативной сводки командующему Кайзерлихмарине гросс-адмиралу Альфреду фон Тирпицу 5 сентября 1917 года: «…Подводная лодка U-28 под командованием корветтенкапитана барона Ульриха фон Форстнера затонула вместе со всем экипажем, получив критические повреждения корпуса во время результативной атаки на британский транспортный корабль “Olive Branch” с грузом боеприпасов…»

Говорят, что снаряд дважды не падает в одну и ту же воронку или что нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Лодка U-28 опровергла эту истину своим примером.

ХнотЗападнославянские землиОстров Рюген1168 год1

СОЛНЦЕ ПОЧТИ ДОСТИГЛО ЗЕНИТА, начало заметно припекать. Любомира лежала в траве, закусив соломинку и нервно жуя ее кончик. Она хотела погадать на форме облаков, но, как назло, небо очистилось, и не было видно ни облачка. Последнее время один вопрос не давал ей покоя, особенно мучить он стал ее перед Праздником. Тяжкое липкое сомнение закралось в душу Любомиры. Болеслав, этот стройный светловолосый пригожий парень, совсем не смотрит в ее сторону, всё время поглядывает на других девушек селения, даже посмел глазеть на дочь повелителя – князя Теслава, когда та выезжала из замка Каренц на рыночную площадь несколько дней тому назад. Любомира с подружками сопровождала отца и молодых сильных деревенских парней, которые везли на телегах в замок весеннюю дань. Среди парней был и Болеслав, ее возлюбленный, ее боль и тревога. Жгучее и страстное чувство, которое она к нему испытывала, было больше, чем любовь. Оно приносило ей сладкое страдание, одинаково возвышало и унижало, было ее наваждением. И мысль о том, что он ее не замечает, смотрит сквозь нее, повергала в отчаяние. А тут еще эта проклятая чаровница, дочь князя Теслава, Казимира… Угораздило же их проезжать рыночную площадь именно тогда, когда из ворот замка Каренц верхом на добром вороном жеребце стремительно выскочила Казимира: в черном плаще, с развевающимися черными как смоль волосами и горящими, как у ведьмы, глазами. Торговки побросали корзины, лишь бы увернуться из-под копыт храпящего коня, и овощи покатились в разные стороны. Люди говорили, что княжна сильна в ведовстве, и многие старались не смотреть ей в глаза, когда с ней сталкивались. Глубокий поклон избавлял от необходимости поднимать голову и встречаться с ее огненным взглядом. Казимира проскакала мимо телег с данью, осадила коня и заговорила со старостой селения, который вел под уздцы первого мерина, запряженного в тяжелую подводу с окованными колесами. Все девушки, и Любомира в их числе, притихли, искоса наблюдая за госпожой, которая допрашивала старосту, не спешиваясь.

Вдруг Любомира заметила, что Болеслав неотрывно следит за властной госпожой, в то время как другие парни потупились. Огненная ревность обожгла Любомиру, голова закружилась. Он не переставая смотрел на княжну! Девушка застыла, она переводила взгляд со своего возлюбленного на Казимиру и обратно. Княжна махнула рукой старосте и случайно уронила на землю кожаную перчатку. Никто не посмел пошевелиться, но не Болеслав! Да, Болеслав шагнул, нагнулся, поднял упавшую перчатку и подал ее Казимире, глядя прямо ей в глаза как зачарованный. Княжна замахнулась было плеткой на дерзкого смерда, но остановилась и медленно взяла свою перчатку из руки Болеслава, подтягивая его к крупу своего коня. Любомира удивленно наблюдала за тем, как ее Болеслав делает шаг, еще шаг и оказывается у ног величественной Казимиры, которая так же неотрывно смотрит ему в глаза. Время будто остановилось, эта сцена длилась целую вечность. Все звуки и краски вокруг померкли, Любомира видела лишь двоих – красавицу Казимиру и своего желанного. Вдруг княжна резко выдернула перчатку из руки Болеслава, пришпорила коня и галопом помчалась прочь, но обернулась, бросила через плечо сверкающий взгляд Болеславу и случайно встретилась глазами с Любомирой. Это длилось лишь мгновение, но Любомира была готова поклясться, что княжна криво усмехнулась ей. Более она не оборачивалась и ускакала прочь, поднимая клубы пыли и распугивая разбегающихся куриц.

Потрясенная Любомира медленно перевела взгляд на Болеслава, который всё еще стоял, преклонив колено. Староста прикрикнул на юношей, все разом ожили, а подружки наперебой начали обсуждать наряд княжны и смелость Болеслава. Любомира очнулась от этого наваждения, тряхнула головой, отгоняя от себя тревожные мысли, и повернулась к тормошащим ее щебечущим подружкам.

Близился Праздник, на котором молодые люди окончательно выбирали себе пару и приносили символические жертвы идолам Руевита и Яровита, помогавшим в рождении сильных мальчиков-воинов и плодовитых девочек. Так продолжался род ее племени, древний род руян. Она выплюнула соломинку и приподнялась на локте. Вдалеке поднимался столб сизого дыма: это разжег печь ее отец, искусный кузнец, делавший не только железную утварь для селения, но и ножи для княжеской охоты. Мысли о замке вернули ее к воспоминанию о княжне. Та была очень красива яркой, совсем не северной красотой. Черные густые волосы ниспадали блестящими струями на ее плечи; высокая, стройная, сильная, она покорила даже послов Вальдемара Датского, которые уехали с донесением, что на Рюгене есть сокровище более ценное, чем всё серебро рода. Казимира была обладательницей буйного характера, весьма своенравной, она часто перечила отцу и без сопровождения скакала на своем вороном жеребце по окрестным лесам. Любомира слышала, что княжну учила ведовству древняя старуха, которая жила в лесу одна уже долгие годы, изредка принося в замок высушенные коренья и травы. Поговаривали, что некоторые парни из других селений бесследно исчезали после того, как встречали княжну во время ее прогулок верхом в окрестных лесах. Правда, в ее селении ничего подобного не происходило.

Но как на княжну смотрел Болеслав! И она жгла его своими черными глазами. На нее же, на ту, которая готова отдать жизнь за любимого, ту, которая страдает и согласна быть даже дворовой собакой, лишь бы рядом с ним, он не обращает внимания… Любомира не испытывала недостатка в поклонниках, парни из других селений так и увивались за ней, наперебой приглашая на Праздник, но она никого не замечала, мечтая о Болеславе.

У девушки был один недостаток – она была сухорука. С детства левая рука не росла и осталась маленькой, она носила ее, как ребенка, – прижатой к телу. Зато правая была очень проворной. Любомира слыла прекрасной работницей, сеяла и жала не хуже, чем ее подружки, даже лучше многих. А еще она была красива той неброской северной красотой, к которой нужно присмотреться, понять и уже не искать лучшего в иных племенах и землях.

Она понимала, что все людские недостатки, которые у других разбросаны по телу, у нее собрались в сухой ручке, в остальном она была идеалом северной женщины: сильная, высокая, верная, гордая, спокойная. Нет, не спокойная. Страстная. Уж она-то сможет доказать Болеславу, что лучше нее на всем острове не сыскать. На Празднике она его получит, он будет принадлежать ей одной. Она будет неистово молиться Яровиту, а если он не поможет, то обратится за помощью к Чернобогу, запретному идолу, который помогает ведунам и знахарям. Да и какая разница, кто ей поможет, лишь бы она получила того, кто занимает ее мысли и не дает ей покоя. И она готова заплатить любую цену.

Может, он не замечает ее из-за сухой руки? Этого, конечно, не исправить, но она будет молиться идолам, которые всегда помогали ее сородичам добиваться целей, побеждать в сражениях, преодолевать невзгоды и неурожаи.

Любомира решительно встала, отряхнула подол своей холщовой рубахи и зашагала к капищу.

2

Этот взгляд не давал покоя Болеславу ни днем, ни ночью. Черные глаза жгли его, проникая до самых потаенных уголков сознания. Он, как заколдованный, вспоминал еще и еще эти мгновения, когда он почти прикасался к княжне, стоя возле ее скакуна. Но самым ценным воспоминанием было то, что она обернулась и подарила ему еле заметную улыбку. Или ему это только привиделось? Нет, она ему улыбнулась, такая гордая и величественная, его госпожа! Он бы отдал всё на свете, чтобы быть рядом с ней, но это невозможно. Она знатная потомственная княжна, дочь могущественного князя Теслава, хозяина замка Каренц и всего острова Рюген. А он, Болеслав, простой селянин, просто никто. Тряхнув несколько раз головой, пытаясь отогнать навязчивые мысли, он принялся за работу, чтобы хоть как-то отвлечься от образа Казимиры, всё более и более овладевавшего его сознанием.

Староста прервал его размышления и послал в лес присмотреть сухие деревья для праздничного костра, вокруг которого будет водить хороводы молодежь. Этот Праздник завершал весенние труды на полях и огородах севера острова, которые возделывали испокон веков его предки-руяне. Более веселый праздник трудно найти. В каждом селении молодежь водит хороводы, постепенно входя в странное состояние, когда отступает стыд. Прочь сбрасывается одежда, все пьют пьянящий мед, танцы становятся всё более ритмичными, каждый может найти себе пару или на час, или на всю жизнь, ну или, по крайней мере, до следующего Праздника.

Болеслав не хотел этого Праздника – никакая селянка не заменит ему того сладкого мгновения, когда он смотрел в бездонные черные глаза. Что же делать? Разум говорил – оставь, это невозможно! Сердце возражало – всегда есть шанс, а вдруг?..

С этими мыслями он углубился в лес, сам не замечая, куда бредет. Пора приниматься за работу, вот он приметил покосившееся засохшее дерево. Будет ярко гореть в праздничном костре! Болеслав вытащил из-за веревки, заменявшей ему пояс, острый топор и принялся рубить под корень старый ясень, который вздрагивал под каждым ударом. Довольно быстро ему стало жарко, он скинул рубаху, поплевал на ладони, взял топор двумя руками и размахнулся.

– Кто тебе разрешил рубить мой лес, смерд? – резкий окрик заставил Болеслава вздрогнуть и резко обернуться. Прямо перед ним на вороном коне сидела княжна. Конь стал фыркать и бить копытом. Казимира раскраснелась от быстрой скачки, капюшон накидки съехал с ее головы, черные кудри растрепались по плечам. Узнав Болеслава, княжна на мгновение смутилась, но тут же овладела собой и продолжила:

– А, это ты, кто так дерзко подал мне перчатку на днях? Как твое имя и откуда ты родом? – лицо княжны немного смягчилось, и уголки рта обозначили легкую улыбку.

Болеслав словно потерял дар речи, он ожидал увидеть кого угодно, хоть лесную нечисть, но никак не госпожу. Наконец преодолев оцепенение, он выдавил из себя дрожащим голосом:

– Госпожа, мое имя Болеслав. И родом я из северных земель, мы служим вашему батюшке, да пошлют боги ему долгие лета!

– Вот так ты служишь моему отцу? Лес без спроса рубишь? А может, ты браконьер? – уже открыто улыбалась Казимира, подшучивая над ошеломленным Болеславом.

– О госпожа, меня послал наш староста найти высохшие древа для праздничного костра, а ему разрешил управляющий вашего батюшки, – заикаясь, отвечал юноша, уронив топор.

Княжна откровенно рассматривала красивую фигуру полуголого Болеслава, мышцы которого после работы налились, и походил он больше не на крестьянина, а на могучего воина, коими всегда славилось племя руян. Ее взгляд был совсем не таким, как у девушек из селений, которые бросали мимолетные взгляды из-под опущенных ресниц. Она сверлила его своими черными горящими глазами, прожигая дыру в его душе.

Казимира с легкостью соскочила с коня и оказалась рядом с Болеславом. Она была чуть ниже довольно высокого юноши, который застыл подобно деревянному идолу. Молча княжна подняла правую руку и положила свою изящную ладонь на влажную грудь Болеслава, слегка провела по ней и отняла пальцы. Затем посмотрела на свою мокрую ладонь и молвила:

– Вообще-то ты должен стоять на коленях перед своей госпожой.

Юноша, очнувшись от чар, поспешно упал на колени и склонил голову.

– Подними голову и смотри мне в глаза! – мягко, но властно приказала княжна.

Болеслав медленно поднял голову и впился глазами в горящие «уголья» Казимиры.

– Слушай меня, Болеслав, – продолжала княжна, – завтра ты мне нужен в замке, у нас много работы, придешь с рассветом, я найду тебе занятие по твоей силе.

– Но, госпожа, староста мне…

– Ты мне перечишь? – вскинув черные брови, усмехнулась Казимира.

– Простите меня, госпожа! – повиновался Болеслав.

– Жду тебя завтра! – княжна вскочила в седло, круто развернула скакуна и одарила стоящего на коленях юношу еще одним обжигающим взглядом, от которого у него перехватило дыхание.

Болеслав хотел было ответить, но скакун, выбивая копытами мерную дробь, уже унес его госпожу. Он простоял так же еще некоторое время, обдумывая свое счастье. Затем инстинктивно прикоснулся к груди, которой мгновение назад касалась ее рука. Это место жгло сладким огнем, как будто дурманящий отвар трав старой Отшельницы пролили на свежую рану, боль смешалась с томлением и ожиданием небывалого наслаждения.

– Казимира… – простонал юноша. – Ты должна стать моей! Только моей!

Но он тут же спохватился, что зашел слишком далеко в своих мечтаниях. Что он себе возомнил? Что она, благородная госпожа, княжна, дочь правителя, может видеть в нем, простом селянине, что-то большее, чем просто работника? Если она довольна его работой, то может бросить ему хлеб своей рукой или серебряную монету, а если он провинится или будет недостаточно усерден, то получит плеткой, которую она так уверенно держит в своей изящной руке. И это в лучшем случае, – хуже, если его будет пороть здоровяк надсмотрщик, который заправлял в замке плененными рабами. Он-то не знает жалости, спустит с любого три шкуры!

Болеслав подобрал топор, махнул на дерево рукой и поспешил в селение к идолу Яровита, у которого всегда можно спросить совета, принести посильную жертву и просить помощи в любых делах. Особенно в делах сердечных, ведь они самые сложные и без помощи богов в них не разобраться. В остальной жизни всё просто. Есть жизнь и смерть, враги и война, мирное время и труд, есть князь, господин, и все остальные, которые ему служат по воле богов. И есть еще Казимира, прекрасная Казимира, которая взяла и разрушила простой и понятный мир Болеслава, в котором он жил до этого. Да, только мудрые невидимые боги могут помочь ему разобраться со своими чувствами и подсказать, что же делать дальше.

Замок Каренц3

Казимира лежала на медвежьих шкурах в темном сводчатом зале, освещаемом лишь огнем потрескивающих в очаге поленьев. Несмотря на начало лета и жаркие дни, ночи были еще по-северному холодны. Княжна рассеянно вертела в руках граненый, искусно сделанный ливонскими мастерами кубок с остатками крепкого меда и смотрела на огонь. Какие странные думы ее одолевают, она не может забыть какого-то крестьянина. Казимира посмотрела на свою ладонь, которая днем касалась влажного от пота тела селянина, как там его… Болеслав? Нет, она врала сама себе, это имя врезалось ей в память, как и сам его владелец. И что она нашла в нем? К ней сватаются первые красавцы – сыновья соседних князей, и даже вчера отец сказал, что вскоре приплывет с визитом племянник Вальдемара Датского, настоящий могучий викинг Харлунд, победитель многих племен, чье имя вселяет страх во врагов и трепет в девичьи сердца. Правда, он христианин, признает только одного бога и не поклоняется идолам, как это делали их предки, но для истинной страсти это не преграда. Страсть, какая страсть, о чем она говорит?

Нет, ей не интересен Харлунд, она почему-то думает о простом селянине Болеславе, вспоминает его светлые преданные глаза, его могучий торс, его влажную кожу.

Отбросив пустой кубок, княжна попыталась придумать ему работу на завтра. Нужна такая работа, чтобы он всё время был рядом с ней, она не может его отпускать далеко. Кузница? Нет, там слишком жарко. Арсенал? Нет, это в подземелье, очень холодно и темно. Вот, прекрасная мысль! Казимира хлопнула себя по бедру от удовольствия. Болеслав будет подле ее скакуна Крона и рядом с ней. И тогда она сможет смотреть на него, а он будет чувствовать свою госпожу. Решено!

Улыбаясь своему мудрому решению, княжна уже было хотела послать служанку за водой для умывания, как в покои вошел ратник из охраны князя и передал волю отца явиться к нему незамедлительно.

– Дочь моя, – начал Теслав, задумчиво смотря на кубок с хмельным медом, стоявший перед ним на грубом дощатом столе, – знаешь ли ты, зачем я послал за тобой в столь поздний час?

Казимире не нравились такие вступления: так каждый раз начинался разговор о необходимости замужества.

– Нет, отец, я не знаю, – покорно отвечала княжна, притворившись, что она не имеет ни малейшего понятия.

– Дочь моя, ты уже зрелая дева, негоже тебе сломя голову, как восточные дикари, носиться верхом по моим лесам, пугать смердов, топтать их птицу в то время, когда я уже старею и всё более думаю о наследнике! – князь поправил массивную цепь на своей груди. – Подумай о племени и продолжении нашего славного рода!

Казимира закатила глаза. Каждый такой разговор вызывал возмущение, которое трудно было сдерживать.

– Знаешь ли ты, что добрый Харлунд собирается приплыть к нам на остров, чтобы посвататься к тебе? – Теслав не далее как вчера говорил это дочери, но решил напомнить еще раз.

– Ты называешь этого викинга добрым, отец? Да на его руках столько крови! – выпалила Казимира, теряя самоконтроль.

– Успокойся, дочь моя, и послушай отца! – Теслав стукнул кулаком по столу. – Ты знаешь, например, что Вальдемар Датский хочет нам послать не только Харлунда, но и тысячу его головорезов, ибо он давно положил глаз на наш остров и не может простить нашему роду то, что долгие годы многие ютландцы платили нам дань. Тогда мы были сильнее, сейчас же всё изменилось. Наши силы иссякли. Вальдемара постоянно подстрекает его главный советник, желчный Абсалон, который у короля как верховный жрец. Христиане называют его архиепископом, и он первый толкает Вальдемара к нам, грозит покарать наше племя за то, что мы молимся нашим защитникам-богам, которым поклонялись наши предки и предки наших предков!

Казимира слышала про планы Вальдемара, но не думала, что всё так серьезно. Она и не подозревала о том, что датские воины готовы прыгнуть в ладьи и направиться к острову, чтобы погрузить его в кровавую бойню.

– У нас есть только два пути, дочь моя, – продолжал Теслав уставшим голосом, откинувшись на шкуры, – или династический брак, или война. Я не хочу войны, в последнее время у нас рождалось слишком мало воинов и слишком много девочек. Руевит и Яровит от нас отвернулись, они перестали говорить со мной и моим братом Яромаром, хотя мы приносим их идолам обильные жертвы. Мы чем-то провинились перед богами, и надо с удвоенною силой просить их покровительства. Но сами мы тоже не можем сидеть сложа руки. Ты ДОЛЖНА выйти замуж за Харлунда!

Княжна молча слушала этот приговор себе и своему будущему. Внутри всё кипело, Казимира начала задыхаться.

– И еще, дочь моя, несмотря на то, что датчане весьма веселый народ и любят погулять, Харлунд вбил себе в голову, что он должен получить в жены знатную островную деву, не тронутую ни одним мужчиной. И мерзкий Абсалон подзуживает его, нашептывая также Вальдемару, что рубашка девы с кровью после первой ночи будет лучшим доказательством верности Рюгена новым родственникам, так как князь отдаст Харлунду самое дорогое, что у него есть, – его дочь, то есть тебя, Казимира! Так что я запрещаю тебе с сегодняшней ночи твои прогулки верхом, и впредь, когда ты куда-то отправляешься с моего разрешения, тебя будут сопровождать две служанки и мои верные люди. Я не могу рисковать в этой игре с Вальдемаром, понятно тебе это? – Теслав перешел на крик.

Казимира хватала ртом воздух, который вдруг превратился в густое тесто. Наконец она смогла вдохнуть и выпалила:

– Так ты хочешь откупиться от датчан мною? Такую судьбу ты мне уготовил? А как же наш род? Руян тогда скоро не будет, если мы будем мешаться с датчанами, ливонцами и прочими соседями! Знай же, я не выйду замуж за этого проклятого Харлунда, приведи он хоть десять тысяч своих солдат! Это говорю тебе я, Казимира!

Княжна не стала слушать открывшего было рот отца и выскочила из его покоев.

4

Выхватив факел из рук лучника, охранявшего вход в башню, Казимира почти бегом спустилась в конюшню, рывком отвязала коня, вскочила в седло и пустила его с места в галоп, перемахнув ограду загона, как если бы это был низкий куст. Стражники у ворот, привыкшие к резким выходкам своей госпожи, едва успели отворить тяжелые дубовые ворота и предусмотрительно отступили в сторону. Она неслась, прижавшись к шее неистово бьющего копытами Крона, оставляя за горящим факелом дорожку из искр. Прохладный воздух ночи несколько остудил ее пыл, и она остановила неистового Крона. Казимира осмотрелась: вокруг был лес, наполненный бледным светом огромного диска луны. Факел в руке догорал, роняя капли горящего масла на землю. Княжна прислушалась: невдалеке раздавались голоса и смех. Казимира привязала коня к дереву, потрепала его гриву и, стараясь шагать как можно тише, подошла к освященной поляне. Посередине поляны ярко горел костер, вокруг которого собрались молодые парни-селяне, свободные руяне, коих, по словам отца, земля предков рождала так мало в последнее время. Парни смеялись и пили мед из берестяных баклаг. Один сидящий к ней спиной селянин показался ей знакомым. Что-то кольнуло в сердце, когда она признала Болеслава, ее Болеслава. Он сидел молчаливо, в то время как другие парни хохотали и оживленно рассказывали друг другу истории. Казимира притаилась за стволом могучего дуба.

– А что, Болеслав, – один из парней повернулся к нему и толкнул его локтем, – а правда, что ты говорил с княжной? Дровосек Марек сказывал, что ты сегодня виделся с госпожой.

– Врет твой Марек, – отмахнулся от приятеля Болеслав, – кто я такой, чтобы столь знатная и величественная госпожа со мной говорила?

– Марек часто врет, да не завирается, с чего бы ему придумать такую небылицу? – не унимался приятель.

– Отстань, слышишь? Ни с кем я не разговаривал, не до разговоров мне! – буркнул под нос Болеслав и хотел было встать, но приятель его остановил.

– А вот еще подмастерье кузнеца, что из замка приходит учиться кузнечному делу, давеча рассказывал, что на тебя пялится дочка кузнецова – Любомира, ну, сухоручка! Знатная краля, красивая, жуть! Но рука сухая, всё еще в девках ходит. Много парней из соседних селений на прошлом Празднике водили с ней хоровод, но все ей не любы, и убегает она сразу. Так подмастерье сказывает, что видел, как она рыдает и всё повторяет – Болеслав, Болеслав… Неужели не слыхивал? Или скрываешь от нас зазнобу свою? – парень опять толкнул локтем Болеслава, и приятели расхохотались.

Болеслав непонимающе обвел взглядом приятелей и через мгновение сам залился смехом. В ответ ткнул локтем соседа и встал.

– Некогда мне тут с вами рассказы рассказывать, спать пора давно, завтра рано утром вставать, староста посылает в замок по делу.

– А что за дело такое у старосты в замке? – отозвался сидевший напротив бородач.

– Да коли б я ведал, к Празднику, видать, что-то надо, – Болеслав понял, что сболтнул лишнего.

– Иди уже, коли староста велел, – басом скомандовал старший из парней, сидевший особняком, – да носа не задирай. И расскажешь нам завтра вечером, как там в замке и что.

Болеслав попрощался с приятелями и быстро пошел по тропке к своему хутору. Парни молча смотрели ему вслед.

– Скрытен наш Болюшка стал, как я погляжу, – задумчиво молвил старший, – как бы не поддался чарам княжны-колдуньи, будь она неладна. Марек правду кажет, верю ему. Занялся бы Любомирой, славная девка, души в нем не чает. Я бы такую приголубил, кабы мил ей был…

Старший зло сплюнул, парни закивали, дружно поддакивая заводиле. Притаившаяся за дубом Казимира вспыхнула от гнева, хотела было выйти к ним и показать, кто хозяин в этих лесах, но передумала. Негоже свой гнев проявлять неразумным смердам, да и час поздний, и место уединенное.

Княжна осторожно отступила в лесную тень и вернулась к своему коню. Казимира погладила скакуна по могучей шее, прижалась к ней щекой. Почему они все боятся и ненавидят ее? Что она им сделала? Виновата тем, что черна волосами и очами? Но душою она чиста, почище многих здесь будет!

Княжна вздрогнула, когда из-за дерева выступила фигура в светлой рубахе и тут же повалилась на колени. Она узнала Болеслава. Склонив голову, он тихо сказал:

– Прости, госпожа, не хотел тебя испугать! Увидал коня твоего доброго, а тебя нет рядом, уж не случилось ли чего худого! Затревожился я, а тут ты идешь. Не изволь гневаться!

– Встань, Болеслав, не гневаюсь я на тебя, – мягко сказала Казимира, – и тревожиться за меня не нужно, могу постоять за себя, как воин.

– Всем известна твоя сила, госпожа, и норов твой крутой, – не поднимая головы, произнес юноша.

– Что же еще тебе известно про меня? Отвечай! – с улыбкой сказала княжна. – Что я ведунья и пожираю младенцев?

– Что ты, госпожа! – отпрянул Болеслав. – Ничего подобного, да и если увижу такого, кто сказывает небылицы про тебя, удавлю своими руками тут же!

Болеслав зарделся румянцем, прикрыл было рот рукой, но слово уже выпорхнуло. Казимира улыбнулась и рукой попросила Болеслава встать. Юноша виновато потупил взор, щеки его пылали. Княжна подошла к нему и шепнула:

– Спасибо тебе, что не стал хвастаться нашим разговором перед приятелями.

– Да как я мог, госпожа?! – зарделся еще больше Болеслав.

– Зови меня Казимира, – мягко шепнула княжна.

Юноша заморгал, замотал головой и снова упал на колени.

– Ты благородная княжна, а я простой селянин, не могу звать я тебя по имени, госпожа!

– Встань уже наконец, – нетерпеливо молвила Казимира и прикоснулась чуть дрожащими руками к непокорным кудрям Болеслава, – для всех я госпожа, а для тебя Казимира, только для тебя…

Болеслав вскочил, не в силах совладать с порывом чувств.

– Казимира… – прошептал юноша, пытаясь сдержаться от того, чтобы заключить княжну в объятия.

– Любый мой, – прошептала княжна и первая обняла Болеслава за шею, растворяясь в захлестнувших чувствах.

5Мыс Аркона, остров Рюген

Любомира в лучах закатного солнца стояла на коленях и готовилась бросить дощечки в яму перед идолом многоголового Святовита. Она проделала долгий путь от своего хутора сюда, на край земли, где море разбивает волны об утесы и воздух соленый от брызг. Сегодня здесь пустынно, все готовятся к Празднику, и никто ей не помешает. В день перед ночью Праздника тут будет не протолкнуться, начнутся жертвоприношения и поклонение идолам, молодежь в венках из полевых цветов отправится отсюда пировать и водить хороводы.

Любомира повторяла в уме вопрос, который она адресовала богу Святовиту, тому, кто знает всё, чувствует всё, думает сразу все мысли. «Будет ли Болеслав моим? Пожалуйста, ответь “да”! Да, да, да!»

Здоровой рукой она сжимала гадальные дощечки, одна из сторон которых была белой, оборот же был черный. Она молилась так искренне, что ей показалось, что одно из лиц Святовита, обращенное к ней, кивнуло. И тогда она бросила дощечки в яму и зажмурилась.

Открыв глаза, она долго не решалась заглянуть в яму. Черные! Как черные? Это же ответ «нет»! Любомира в отчаянии смотрела на дощечки, лежащие черной стороной к ней. Не может быть, Святовит ошибся! Надо попробовать еще раз. Она дрожащей рукой вытащила дощечки, стряхнула пыль и перемешала их.