Помоги проекту - поделись книгой:
В этот момент истошный крик из покоев прервал рассказ кухарки.
– Марта! Марта! Быстрее воды! – в кухню ворвалась молодая служанка с перекошенным от ужаса лицом. – Госпоже совсем худо!
Марта всплеснула руками, схватила кувшин с колодезной водой и грузным неуклюжим бегом, сходным с утиной походкой, поспешила к своей госпоже, оставив каноника в одиночестве в кухне.
Рогир оглянулся, быстро поднялся со скамьи, отворил тугую дубовую дверь в амбар, на которую указывала Марта. В амбаре стояла кромешная темнота, Рогир вернулся, зажег лучину от очага и проследовал к мешкам, сваленным у противоположной стены. Был слышен сильный запах сырости в смеси с чем-то еще, у каноника слегка закружилась голова. Он нашел тот мешок, о котором говорила кухарка – горловина была не завязана. Запустив туда пятерню, Рогир вытащил горсть сыроватого зерна и поднес лучину. На ладони лежало обычное на вид зерно, покрытое каким-то серым налетом, оставлявшим на пальцах следы. Каноник понюхал свои пальцы, – слабый запах плесени отдавал чем-то незнакомым. В носу защекотало, и каноник громко чихнул. Быстро оглядевшись, Рогир увидел тряпицу, в которую он быстро сунул пару горстей зерна из мешка и спрятал узелок за пазуху. Едва он успел захлопнуть дверь в амбар и усесться на скамью, как в кухню ввалилась заплаканная причитающая Марта.
– Госпоже совсем скверно, она не узнает супруга и никого из прислуги. Мычит и бьется в припадке. Лекарь ничего не может сделать, кровопускания лишь усугубили состояние. Моя бедная госпожа!
– Марта, никому не рассказывай о нашем разговоре, ни слова, поняла меня? И не трогай новое зерно, пользуйся прошлогодним! Я скоро вернусь и скажу, что делать, ты поняла меня?
Марта закивала, утирая слезы передником, каноник же поспешил удалиться из дома, где поселилось горе.
Часом позже доклада епископу Ансельму Рогир де Шийон сидел у узкого стрельчатого окна своего маленького домика и в задумчивости перебирал зерна, принесенные из амбара несчастного Гуго ван Ритта. Он не сразу заметил среди одинаковых на вид зерен пару черных рожков совсем маленького размера. Он бы и не приметил ничего, да случайно растер один из них между пальцами, и на коже осталась серая пыльца. Каноник понюхал пальцы еще раз. Именно этот странный запах он почувствовал в амбаре ван Ритта. Внезапно мозг пронзила туманная догадка. Так бывает, когда решение крутится где-то рядом, но ты не можешь его пока поймать и сформулировать ответ. Рогир вспомнил слова Марты о колдовстве и проклятии, но тут же прогнал эту мысль. Он еще раз всмотрелся в зерна и растер в пальцах второй черный рожок, так же превратившийся в серую труху. Уж не отрава ли подсыпана в зерно? Чьи козни стали причиной недуга доброй Марии ван Ритт? Рогир никогда не слышал, чтобы травили зерно, блюда – да, в Лотарингии и Эльзасе частенько лендлорды становились целью отравителей, даже герцог Седрик де Буаррон пал жертвой снадобий в борьбе за власть. Травились питье, блюда, мазались ядами клинки и стрелы, но чтобы отравить мешок ржи – это было уж слишком. Каноник решил проверить свою догадку. Он растолок в ступке горсть зерен с еще несколькими найденными рожками, добавил немного воды, слепил пальцами мякиш и свистнул дворняжку, которая приблудилась несколько недель назад. Безымянная собака жадно съела кусочек мяса, завернутый в лепешку из толченой ржи, и стала вилять хвостом, прося добавки.
Рогир стал ждать результата, но собака громко лаяла и становилась передними лапами на скамью, пытаясь мордой дотянуться до стола. Не получив ничего более, пес разочарованно потрусил к двери, каноник же махнул рукой и погрузился в размышления.
Наутро Гуго ван Ритт прислал за отцом Ансельмом взволнованного слугу, который сбивчиво просил епископа поторопиться, ибо госпоже Марии стало совсем худо и хозяин боится, как бы она не отдала душу Богу раньше, чем святой отец успеет сделать обряд елеосвящения и виатик. Отец Ансельм с тяжелым сердцем собрал все необходимые атрибуты и двинулся в путь. Конечно, соборовать умирающую мог и младший по иерархии, но епископ отдал дань уважения Гуго, далеко не последнему из горожан, который просил провести обряды именно его. Слуга помог немолодому епископу взобраться в повозку, следом юркнул служка Петер, которого Ансельму в этот раз не пришлось искать.
Бедная Мария представляла собой ужасающее зрелище. Она более не кричала и не металась, покойно лежа в постели с полуприкрытыми глазами. Черты лица заострились, кожа сделалась похожей на желтоватый пергамент. Дыхание с шумом и затруднением вырывалось из груди женщины и более походило на звук, производимый кузнечным мехом. Ансельм с великим сожалением и горечью наклонился над госпожой ван Ритт, – он ее помнил здоровой, веселой и приветливой – да что там помнил, он с ней мило беседовал на прошлой неделе, когда она задержалась с мужем в соборе после обедни. Теперь же перед епископом лежала тяжело больная, умирающая женщина, совершенно не похожая на ту, чей образ вставал в глазах отца Ансельма.
Гуго дрожащими руками откинул полог покрывала, и взгляду епископа предстала жуткая картина. Кисти рук бедной страдалицы были черны, как уголь, сморщены, пальцы скрючены и неподвижны. Та же участь постигла и ступни ног. Чернота, переходящая через оттенки бурого цвета, багрянцем доходила до колен. Члены были словно сожжены невидимым огнем! Епископ истово перекрестился, собравшиеся же домашние залились слезами еще пуще прежнего. Присутствовавший лекарь беспомощно разводил руками, глядя на Гуго и епископа глазами побитой собаки, его кровопускания были совершенно бесполезны.
Собравшись с духом, отец Ансельм приступил…
Задремавший было Рогир уронил голову на сомкнутые на столе руки, вздрогнул и прислушался. Какой-то странный звук, напоминающий скрежет котелка по камню, доносился с улицы, прямо из-под окна его кельи. Каноник мотнул головой, отгоняя остатки дремоты, встал со скамьи и выглянул в окно, но ничего такого не увидел. Кряхтя от недовольства, Рогир поплелся на улицу, обогнул угол строения и замер в недоумении. Прямо под его окном безымянная дворняжка, съевшая давеча его угощение, грызла камень уже беззубой пастью, разбрызгивая кровь со слюной. Рядом лежали вывернутые с корнем окровавленные зубы, вся земля была перерыта собачьими лапами. Его маленький огород, где он пытался выращивать этим дождливым летом душицу и тысячелистник для своих опытов травника, был безвозвратно потерян! Повинуясь порыву гнева, его охватившего, каноник хотел было пнуть ногой бедного пса, но что-то его остановило, и он присмотрелся внимательнее. Камень, что тварь пыталась кусать беззубым ртом, был весь окровавлен и источен зубами и когтями, когда они еще были у собаки, – мягкий ракушечник имел четкие глубокие следы. Сколько же силы и ненависти нужно было иметь, чтобы терзать мертвый камень, постепенно лишаясь своих клыков?!
Тем временем собака выгнулась дугой и жутко завыла, переходя на визг, резко вскочила на все четыре лапы, подпрыгнула и завертелась волчком на месте.
«Она же бешеная!» – промелькнула мысль у Рогира, и он быстро ретировался в дом, наблюдая за происходящим уже из окна. Словно безумная, псина продолжала крутиться, раскидывая лапами вырванные чахлые кустики его лекарственных трав. Затем, упав на бок, она продолжала вращать всеми четырьмя лапами, как бы прыгая куда-то. Собаку снова выгнуло, голова ее неестественно запрокинулась, окровавленная пасть ощерилась, обнажая разорванный в клочья язык, глотка исторгла хриплый стон, и несчастная животина испустила дух.
Рогир долго еще смотрел на бездыханное истерзанное тело собаки, сопоставляя в голове то, что он видел вчера у ван Ритта, и сегодняшнюю агонию собаки, повернул голову к маленькой скамье, где лежала тряпица с зернами почерневшей ржи, и криво улыбнулся…
Хоронили Марию ван Ритт в наскоро сколоченном закрытом гробу, на чем настоял сам епископ Ансельм, дабы не ввергать в ужас горожан. Похороны, несмотря на знатность и достаток семьи ван Ритт, проходили очень скромно и в некоторой спешке, стражники магистрата даже не пустили к процессии делегацию обеспокоенных представителей цехов ремесленников города, пришедших выразить уважаемому главе совета ремесел Гуго свои соболезнования. Это всё дало повод для сплетен, разговоров и перешептываний, родились разные версии о смерти доброй Марии – от домашнего насилия до страшной сделки с дьяволом. Люди городили новые домыслы со скоростью несущегося от охотников зайца. Это вынудило магистра Утрехта, епископа и иерархов богословской кафедры решить во время совета засекретить случай смерти Марии ван Ритт от так называемого святого огня, упоминания коего встречались в летописях и церковных анналах. Обычно нашествие святого огня в прежние годы было массовым, клирики расценивали эту напасть как кару небес за грехи погрязшего в мерзостях местного населения. Случай же с Марией был одиночным – пока одиночным. Поэтому совет решил закрыть от народа все сведения о происшествии, а епископ и остальные его подчиненные клирики должны были втрое сильнее призывать людей каяться в грехах своих во время проповедей. Не помешает и крестный ход, который запланировали провести очень скоро. Ситуацию осложняло то, что на днях ожидался приезд Бертольдино Орсини, именитого племянника папы Николая III, и негоже было встретить его новостями о сошествии святого огня на головы жителей Утрехта. Чем же занимаются церковные и светские власти города, если грехи людей достигли такого возмутительного состояния, когда само небо посылает кару в виде столь ужасного и устрашающего недуга? Каноник Рогир де Шийон молча слушал наставления Ансельма, в то время как другие священники осыпали епископа градом вопросов о содержании проповедей, о признаках святого огня и о тех, кого он поражает. Смутный план вырисовывался в голове у Рогира, он боялся пошевелиться, лишь бы не спугнуть ту эфемерную мысль, облачко догадки, подобное дымку от костра на ветру. И чем четче он улавливал смысл, тем труднее ему было сохранять смиренный и невозмутимый вид. Он уже не мог дотерпеть до конца речи Ансельма и кафедральных иерархов и под благовидным предлогом удалился из залы богословской кафедры, быстро устремляя свой шаг в тайный предел знаний – кафедральную библиотеку. Он точно знал, что где-то здесь ранее видел толстый фолиант, довольно потрепанный, но подходящий как нельзя лучше в данном случае, а именно «Бестиарий».
«Бестиарий» был источником знаний по всем царствам, созданным Творцом во имя разнообразия и благоухания земной жизни: растениям, тварям о четырех ногах, птицам, гадам, рыбам и так далее. Многие просвещенные использовали знания, полученные при чтении «Бестиария», разными путями – одни во благо, другие корысти ради. С помощью сонного служки каноник нашел-таки запыленный том французского «Бестиария», составленного преподобным Филиппом де Таоном, сопровожденный подробными рисунками и описаниями. Также была найдена книга за авторством Венсана де Бовэ, именованная «Зерцало природы», где можно было изыскать подробные описания взаимодействий сил природы, происходящих по воле Всевышнего, познать тайну жизни тварей, недоступных глазу смертного, таких как единорог, например, дракон или василиск. Но Рогира интересовали совсем не диковинные животные и птицы – он собирался погрузиться в изучение царства растений, в главы, посвященные особым сокам, если быть точнее – то ядам. И чем больше Рогир погружался в чтение латинских текстов, выведенных руками безымянных монастырских переписчиков, тем яснее становился план, пришедший в голову канонику в результате его природной наблюдательности и способности сопоставлять факты. Были найдены скупые упоминания о плевелах, посылаемых нечистым в зерно для того, чтобы напакостить богоугодному крестьянскому делу; в этих плевелах Рогир узнал те черные пыльные рожки, что он нашел во ржи, купленной мужем покойной госпожи ван Ритт. Погоня за дешевизной, по всей видимости, и привела к краткому, но бурному безумию и смерти его супруги и бедной дворняги.
Уже в келье, при свете сальной свечи, каноник размышлял о силе воздействия плевел на разум и тело и пришел к мнению, что решающее значение имеет количество. Он сравнил это с пивом или медом. Чем больше выпиваешь, тем больше хмелеешь. И чем крепче мед, тем меньше его нужно выпить для достижения такой же степени опьянения. Малое количество лишь будоражит, улучшает настроение, выпивший становится болтлив, куражится, но если выпить еще, то веселье сменяется подавленностью или пьяный ввязывается в драку, нередко заканчивающуюся увечьями. Если пить далее, то сознание отключается, пьяного рвет, и многие не помнят того, что они творили намедни. Так и с черными рожками. Видимо, несчастная Мария съела хлеб с большим количеством плевел, и ее постигла столь ужасная и мучительная смерть. Собака же издохла от несравнимо меньшего числа рожков, но сколько в той собаке весу? Уж по крайней мере она раз в десять легче человека. Рогир понял, что ему нужно пробовать еще и еще для претворения его коварного, но очень хитроумного и далеко идущего плана…
Епископ Ансельм обстоятельно готовился к визиту папского нунция. Он приводил в порядок дела кафедры, распорядился составить подробный отчет о деяниях церкви в епископстве Утрехтском за минувший год, подвести итог церковной казне, чем немало удручил казначея – эту роль выполнял толстый и вечно потный брат Лука. Ибо брат Лука не сильно преуспевал в деле кропотливого учета монет и золота, поступавших от приходов в качестве десятины, вернее сказать, брат Лука очень хорошо умел считать, но не всё и не всегда записывал. Это приводило к тому, что в бюджете епископства возникла небольшая прореха, а в тайных сундуках множилась звонкая монета. Благочестивый Ансельм не опускался до мелочного контроля деятельности кафедры и других служб, в частности и казначейства, поэтому «забывчивость» брата Луки до последнего времени не была замечена. Теперь же предстояло составить подробный отчет, что резко повысило шансы казначея быть выведенным на чистую воду. Именно этим и объяснялось скверное настроение добряка Луки. Епископ же и не думал вдаваться в детали, – ему не давала покоя мысль о том, чем бы поразить воображение Бертольдино Орсини, который в благословенной Италии видал многое, особенно при роскошном папском дворе. Его можно будет удивить лишь неким актом веры, самозабвенно исполненным благочестивыми прихожанами. А что может быть лучше, чем крестный ход? Хвала Творцу, что в первом осеннем месяце было хоть отбавляй дней почитаемых святых, и хотя Ансельм не мог знать точной даты прибытия нунция заранее, но какая разница – пройтись с гимнами и хоругвями на день святого пророка Захарии или святого Маврилия. Решено: папский нунций будет встречен блистательным крестным ходом и будет поражен единством и религиозным экстазом сотен людей. Тогда он поймет, что вера крепка не только в Ватикане!
Своими планами Ансельм поспешил поделиться со старшими клириками кафедры, в их числе был и каноник Рогир де Шийон. Чем больше слушал он мечтательные речи епископа, тем загадочнее становился его взгляд…
Гонец принес епископу весть о скором прибытии нунция поздно вечером. Ансельм уже приготовился ко сну, но был потревожен трубным гласом служки, который доложил епископу о прибытии запыхавшегося посла, принесшего весть о скором визите папской делегации в пределы города Утрехта. Сон как рукой сняло, ведь всего через три дня состоится момент его триумфа и сам племянник папы по достоинству оценит тот яркий спектакль, который подготовлен к торжеству. Это будет день святого евангелиста и апостола Матфея, и крестный ход произведет нужный эффект. Вереница разодетых и поющих церковные гимны клириков, служек и горожан медленно и чинно будут двигаться по каменному мосту через широкий и непокорный Рейн, а во главе будет идти он, пастырь честного стада, епископ Ансельм Тунский, в сиянии золотого шитья, прокладывая путь процессии своей правой рукой, вычерчивающей в воздухе знак чудотворного креста. Ансельм дернул головой, отгоняя нахлынувшее торжественное видение. Нужно сделать еще столько дел! Как же много забот у духовенства, не то что у бездельника-бургомистра! Кстати, выполнил ли он его распоряжение касательно участников торжествен ного шествия? Ни на кого нельзя положиться, всё нужно делать самому!
– Петер! Петер!! Куда опять запропастился этот негодник?!
Приготовления шли полным ходом с самого восхода солнца, кафедральные клирики бегали сломя голову, рясы вздымали пыль в помещениях библиотеки, когда служители начинали вытирать бумажную труху, копившуюся на стеллажах годами. Бургомистр, накрученный епископом, отрядил команду стражников с глашатаем о сборе рослых мужчин для участия в крестном ходе. Каждому пожелавшему участвовать епископ пообещал отпущение грехов во имя Отца нашего Небесного, да и вкусный обед с пивом перед ходом во имя Сына – местные пекари напекут свежих хлебов, об этом позаботится каноник Рогир. Идея, подсказанная каноником, понравилась Ансельму, который тут же и поручил Рогиру заняться всем этим, на что молчаливый каноник безусловно согласился. Епископ был рад, посчитав, что теперь одной головной болью стало меньше…
Рогир заранее всё приготовил, успел наведаться к Марте под благовидным предлогом успокоения родни и домашних безвременно усопшей. И во время трапезы на кухне надолго удалил недалекую кухарку по важному поручению, о котором он якобы только что вспомнил. Верующая женщина с большой радостью бросилась исполнять задание самого каноника, в котором она видела всё величие святой католической церкви. Вернувшись на кухню, женщина уже не застала отца Рогира, но была крайне рада найденной монете, оставленной добрым пастырем своей духовной дочери…
«Этого должно вполне хватить!» – лихорадочно думал Рогир, растирая в ступке дурно пахнущие черно-серые рожки. От сырости зараженное зерно разбухло и стало смердеть. Но кто заметит этот запах в круговерти торопливых приготовлений к трапезе перед крестным ходом? Подсыпать полученный серый порошок в муку, да и в пиво для верности, не составит труда, тем более что именно он, каноник Рогир де Шийон, руководил всем этим шумным кухонным воинством из монахов, стряпух и мальчишек-служек. Рогир не знал, кому молиться, чтобы всё началось не раньше, не позже, а вовремя, – когда процессия пойдет к Мозельскому мосту через Рейн и папский нунций сможет лицезреть весь позор Ансельма, допустившего настоящий сатанинский шабаш, когда даже десятка шипящих и кривляющихся, как Мария ван Рикк, будет достаточно, чтобы епископский жезл был изъят из рук Ансельма и передан более достойному, – тому, кто не побоится нести слово Господне прямо в толпу одержимых дьяволом, в средоточие зла. То есть ЕМУ!
– Я вижу пресвятую Деву Марию! – слабый голосок мальчика-служки Петера потонул в гомоне толпы, с жадностью поглощавшей свежеиспеченные ржаные караваи и запивавшей их пивом, которое горчило чуть больше, чем обычно.
Мальчик протянул вверх руку с прилипшими сероватыми хлебными крошками, как бы соприкасаясь с чем-то невидимым, на его лице сияло блаженное выражение. Призрачная Мария ласково и немного печально улыбалась Петеру, глядя на него из сияющего золотистого облачка, появившегося на очищающемся от туч ярко-синем небе. Петер зачарованно смотрел на светлый образ и понимал, что слова святого отца Ансельма, которому мальчик прислуживал, были непреложной истиной, когда он говорил: «Молись истово, Петер, и да снизойдет на тебя благодать небесная, всегда защитят тебя Пресвятая Богородица и Сын Божий, Спаситель наш Иисус Христос!» И вот теперь сама Дева Мария, Матерь Божья, смотрела и улыбалась Петеру, который начал сбивчиво рассказывать ей о своей вере и о планах стать священником, когда он вырастет, о том, что хочет быть похожим на доброго отца Ансельма, и о многом-многом другом…
Облака исчезли, уступив небосвод ослепительной лазури. Петер еще никогда не видел столь прекрасного неба, краски начинающейся осени вдруг стали необычайно яркими. Хоругвь, которая показалась сначала очень тяжелой и неуклюжей, была невесома и сверкала золотом; мальчик зачарованно смотрел, как язычки золотистого пламени перекатывались по лику Христа над его головой. Образ Спасителя неотрывно смотрел на Петера и чуть заметно улыбался.
Гул праздничной процессии затих и не мешал мальчику внимать ласковому голосу Богородицы, говорившей с ним, не открывая рта. Слова звучали прямо в голове и превращались в чудную мелодию, слышанную мальчиком, когда в город приходили менестрели…
Постепенно васильковый цвет неба сменился на пурпурный, мальчик с необъяснимой тревогой стал оглядываться по сторонам. Лица и фигуры людей, шедших с ним по улице, стали искажаться, Петер испуганно наблюдал, как вытягиваются и искривляются руки и ноги клириков, шедших рядом, их белые одежды окрасились красным, гимны, которые еще несколько минут назад пели стройные благозвучные голоса, стали напоминать непереносимый скрип и вой. Лицо брата Луки, мгновение назад благообразное и улыбающееся, ныне походило на козлиную морду. Петер с ужасом посмотрел вверх и увидел, что прекрасные лики исчезли, их место заняли пульсирующие сгустки тьмы, все расширяющиеся и выпускающие размытые отростки, подобные когтям. Мальчик увидел багровую реку и понял, что он на мосту. Хоругвь вдруг стала невероятно тяжелой и горячей, он с ужасом увидел, что она пылает ярким искрящимся огнем, который охватил древко и уже перекинулся на его руки. Кожа тут же начала взрываться мутными пузырями, боль была невыносимой.
– Мама! Мама-а-а!!! – в ужасе вскрикнул Петер и с силой бросил горящую хоругвь в кровавые воды реки…
«Зерцало природы»
«…Двойственная суть всего живого касается и растений, дающих колосья, что издревле Всевышний дал нам как пропитание. Так, в награду послана рожь, имеющая множество полезных и приятных свойств, особенно хлеба, из нее приготовленные. Но есть и сестра у ржи, с виду неотличимая, дающая мерзкие плевелы вместо зерен, черные с виду и легко крошащиеся. Дьявольское отродье суть те плевелы. Несут они смерть лютую и мучения страшные, ибо через них проникает нечистый в съевшего их и терзает тело и душу. И чем больше съел, тем глубже дьявол проникает…»
Энциклопедия «Все растения мира»
«Lolium temulentum – плевел опьяняющий, или плевел пьянящий, или головолом. Именно этот вид является тем самым плевелом, который упоминается в Билии. Прежде это растение было злостным сорняком в посевах ржи, пшеницы и других культур. В зерновках плевела опьяняющего постоянно присутствует грибок Stromantinia temulenta, который вырабатывает алкалоид темулин – вещество, способное вызвать серьезное отравление у людей (головокружение, сонливость, потеря сознания, судороги) и некоторых домашних животных (кроме свиней, уток и кур). В настоящее время этот вид в посевах зерновых практически не встречается».
«Спорынья»
«Спорынья, или маточные рожки (лат. Claviceps), – род грибов семейства спорыньевых (Clavicipitaceae), паразитирующий на некоторых злаках, в том числе на ржи и пшенице…
В Средние века в сырой год, когда из-за погодных условий развитие спорыньи усиливалось, от употребления хлеба из зерна, пораженного спорыньей, возникали эпидемии так называемого антониева огня (эрготизма) – пищевого токсикоза алкалоидами спорыньи. Склероций спорыньи содержит большое количество алкалоидов, наиболее ядовитые из которых – лизергиновая кислота и эрготинин, при употреблении в пищу вызывающие судороги и длительные спазмы гладкой мускулатуры; также при отравлении наблюдаются интенсивные расстройства психики, нарушение глазодвигательной функции… большие дозы приводят человека к гибели. В настоящее время методы агротехники позволили практически избавиться от спорыньи в сельскохозяйственных посевах».
«Эрготизм»
«Эрготизм – отравление рожками спорыньи. Достоверные исторические сведения об эрготизме восходят к X веку н. э., в раннем средневековье во Франции эрготизм известен под именем «святой огонь», или «огонь святого Антония», очевидно характеризующим его гангренозную форму. Явно симптоматическое название носит эрготизм у немцев: Kriebelkrankheit – «зудящая болезнь», у русских – «злая корча». В XVII веке в романских странах упрочивается термин «эрготизм», от франц. ergot (рожки)… Обычно эрготизм появляется осенью после сбора урожая. Большая влажность способствует разрастанию спорыньи, поэтому вспышки эрготизма чаще бывают после дождливого лета. Наиболее ядовита свежесобранная спорынья; спустя 5–8 месяцев токсичность ее падает. Заболевает эрготизмом преимущественно взрослое население…
По течению различается острый, подострый и весьма редкий хронический эрготизм. Острые случаи длятся около суток и дают огромный процент смертности. При них сочетаются симптомы поражения пищеварительного тракта (рвоты, понос) с тяжелыми расстройствами нервной системы – психотическим состоянием, парестезиями, болезненными судорогами. Иногда всё заболевание течет как острый психоз без гиперкинезов…
Подострая форма начинается предвестниками: общим недомоганием, ощущением ползания мурашек, сильной потливостью. В дальнейшем развивается нервная или гангренозная форма. При первой появляются ступор, бред, маниакальное состояние или депрессия; присоединяются эпилептические судороги и навязчивые движения…
При второй на конечностях образуются ограниченные некротические очаги, развивающиеся по типу сухой гангрены. Степень проникновения некроза вглубь различна. В далеко зашедших случаях наступает самопроизвольное отторжение больших частей конечностей».
Инцидент в Северной Атлантике
Несмотря на середину лета, дул ледяной северный ветер, срывая с верхушек свинцовых волн белесую пену. Еще чуть-чуть, и начнет штормить, моросящий дождь грозился перейти в настоящий ливень. Корветтенкапитан фон Форстнер стоял вместе с вахтенными офицерами и штурманом на мостике и молча наблюдал в бинокль, как британский пароход «Ибериан» медленно задирал корму вверх. Два залпа из носовых торпедных аппаратов заставили содрогнуться неуклюжую тушу сухогруза водоизмещением не менее пяти тысяч тонн. Офицеры удовлетворенно ухмыльнулись, когда с небольшой задержкой в небо взметнулся столб пламени и из разорванной носовой части судна повалил черный дым. Фон Форстнер видел, как маленькие черные точки, члены команды британской посудины, прыгали за борт и пытались спустить шлюпки на воду. U-28 вела свободную охоту в водах недалеко от Ирландии, объявленных территорией боевых действий. Любой военный или гражданский корабль под британским или американским флагом мог быть атакован без предупреждения. Хотя морской регламент и предписывал разрешить команде торгового или другого гражданского судна покинуть борт перед атакой, но некоторые капитаны субмарин предпочитали не присматриваться к признакам, отличающим дредноут от простого сухогруза, и пускали на дно борт за бортом. Так, в мае Вальтер Швигер, командовавший U-20, потопил американскую «Лузитанию» одной торпедой, что вызвало большой шум у газетчиков по обе стороны Атлантики, мол-де погибли более тысячи гражданских, и это акт пиратства. Но Вальтер клялся, что пароход буквально разнесло в щепки от взрывов, которые последовали после прямого попадания единственной торпеды. Котлы так не детонируют, янки явно использовали гражданских пассажиров для прикрытия груза боеприпасов. «Лузитания» пошла ко дну, вместе с ней потонули и некоторые принципы ведения боевых действий на море. Никто в руководстве Кайзерлихмарине не осудил Вальтера, который был другом Ульриху фон Форстнеру, наоборот, это придало задор и некую пикантность свободной охоте. Некоторые капитаны, в частности лихой Макс Валентинер, командовавший U-38, открыли негласное соревнование среди подводников и делали значки краской на рубке, подобно насечкам на стволах винтовок, отмечая количество потопленных судов неприятеля. Барон фон Форстнер не был сторонником подобного ребячества, он даже публично осудил Вальтера Швигера за его атаку на «Лузитанию», но сегодня не стал разбираться с этим британским пароходом, да и никто из команды не решился возражать против того, что перед ними был, несомненно, опасный военный корабль. «Ибериан» погружался почти вертикально, стали видны винты и рули. Прекрасное зрелище. Конечно, корветтенкапитан предпочел бы, чтобы сейчас тонул британский или американский линкор, унося в пучину десятки орудий и сотни тонн брони, но сегодняшний день только начинался, и сетовать на урожай было бы грешно.
Рубку окатывало волнами, стоящие в плащах на мостике были мокрыми до нитки, но никто не мог отказать себе в удовольствии наблюдать, как смыкаются океанские воды над гибнущим транспортом. Еще несколько мгновений – и взорвутся котлы, когда пучина раздавит их. Вот и взметнулся над поверхностью огромный столб воды, пара и обломков.
– Капитан, смотрите! – штурман указал рукой в сторону взрыва. Фон Форстнер пригляделся в бинокль и заметил в клубившемся облаке пара и дыма нечто огромное, темное, похожее на веретено, вздыбившееся на десятки метров из воды.
– Это подводная лодка, – взволнованно предположил вахтенный офицер, – не может быть!
В это время огромный объект изогнулся, погружаясь в воду, и изумленные офицеры увидели нечто напоминающее ласты вдоль блестящего веретенообразного тела. Можно было подумать, что в океан упала скала. Ни один кит, даже самый большой, не в состоянии вызвать такого буйства брызг. Волна, порожденная падением, поглотила своих обычных сестер, распространив вокруг подобие цунами.
– Видимо, мне померещилось, это что, крокодил? – старший помощник протер глаза и потряс бинокль, не веря своим глазам.
– Нет, Гюнтер, не померещилось, я тоже видел, – подтвердил капитан, – и мне это совершенно не нравится!
– Возможно, это кит, хотя разве бывают такие гигантские киты? Нужно сделать снимок! – вахтенный офицер Лемке хотел было спуститься за фотографическим аппаратом, но капитан удержал его.
– Манфред, не время для снимков, пора уносить отсюда ноги! – фон Форстнер резко бросил бинокль и скомандовал: – Погружение!!!
– Ульрих, смотри! – Лемке в замешательстве смотрел поверх головы капитана.
Фон Форстнер обернулся и на мгновение застыл. В какой-нибудь миле от субмарины, намного ближе, чем в первый раз, из-под свинцовой волны с невообразимой скоростью появилось нечто похожее на исполинскую торпеду. Ульрих успел рассмотреть, как ему показалось, голову существа со сверкающими глазами по бокам, переходящую в длинную, бесконечно длинную шею. Далее следовало бочкообразное тело невероятных размеров с двумя парами мощных ласт по бокам. За пару секунд, которые длилось это видение, корветтенкапитан успел заметить огромную зияющую рану в боку монстра, заметную своим розово-красным цветом на фоне стального цвета блестящей шкуры.
«Взрыв котла…» – пронеслась в голове капитана догадка.
Существо по дуге вошло головой в воду, явив бесконечный хвост, подобный змеиному. Ничего похожего за свою жизнь бесстрашный барон фон Форстнер не видел. Всё же липкий холодок ужаса пробежал по его спине, когда он осознал, что чудовище направляется прямиком к его кораблю.
– Задраить люки! Экстренное погружение! Цистерна срочного погружения! Машина самый полный вперед! Лево руля! – экипаж, не понимавший причины столь стремительных действий, воспринял происходящее как атаку противника.
– Всем молчать! Ни слова! – сверкнул глазами капитан вахтенным офицерам, которые кивнули в знак согласия. Паника читалась в глазах Лемке, готового завопить во весь голос.
– Манфред, держи себя в руках! – прошипел капитан. – Не смей, слышишь?!
Лемке закивал, тряхнул головой и бросился исполнять свои обязанности.
Современные дизельные машины, которыми головастые немецкие инженеры-конструкторы оснастили подводные лодки начиная с девятнадцатой серии, натужно рыча, толкали лодку вперед, она постепенно набирала ход и погружалась. Капитан отрывисто отдавал распоряжения, слаженная команда, как хорошие часы, исполняла их тотчас. Субмарина погрузилась примерно на 25 метров и развила достаточно приличную скорость, уходя от места атаки на сухогруз. Именно в тот момент, когда Ульрих фон Форстнер подумал, что пронесло, корпус лодки сотряс чудовищный удар, сваливший с ног всех стоявших матросов и офицеров. Капитан ударился головой о поручень и на мгновение потерял сознание. Тотчас по лодке был нанесен второй удар, от которого заскрипел металл и в носовом отсеке легкого корпуса образовалась течь. Субмарина потеряла ход и приобрела медленное вращение против часовой стрелки. На пол полетела корабельная утварь, матросы падали, пытались встать, но снова падали, раздались крики раненых.
– Аварийное всплытие! – закричал фон Форстнер. – Продуть цистерны!
Капитану доложили о повреждении клапанов вентиляции цистерны главного балласта, по всей лодке противно трезвонил сигнал тревоги. С большим трудом удалось выровнять лодку и компенсировать вращение. Механики сообщили о выходе из строя двух из четырех дизельных машин, повреждение кабелей или генератора вызвало перебои с электроснабжением. Тусклый свет заморгал, периодически погружая отсеки лодки в темноту. Еще пару мгновений назад стремительная и непобедимая, U-28 превратилась теперь из грозы морей в неповоротливого трудноуправляемого увальня, который медленно всплыл на поверхность, оставляя за собой масляный след. Открыв люк, капитан поднялся на мостик и осмотрелся. Корпус лодки и рубка представляли собой плачевное зрелище. Огромные вмятины и деформация корпуса привели к заклиниванию правого вала винтов и выходу из строя двух машин. Но капитан с большим беспокойством вглядывался в темные воды Атлантики, выискивая признаки неведомого монстра, атаковавшего его подводную лодку. Но океан был пуст и безмолвен. Фон Форстнер, несмотря на огромный урон, нанесенный субмарине, был несказанно счастлив исходу дела. Предстоял непростой переход на базу и текущий ремонт во время движения. Лодка стала превосходной мишенью для вражеских кораблей, но оставался шанс выжить, а это намного лучше, чем быть бесславно потопленным неизвестным чудищем. Корветтенкапитан самолично послал шифровку на базу, не доверяя это радисту. Экипаж не должен ничего знать, паника на борту совершенно ни к чему.
– Проклятье, Ульрих, что, что это было?! – дрожащим голосом спросил Лемке, дергая капитана за рукав. – Не молчи же!
Фон Форстнер не знал, что ответить перепуганному до смерти очевидцу невероятного происшествия, он сам терялся в догадках, лихорадочно перебирая в уме все варианты разумного материалистического объяснения.
– Манфред, тебе лучше держать язык за зубами и не болтать лишнего ни сейчас, ни когда мы сойдем на берег.
Я не знаю, что это было, но, дьявол его дери, оно было ранено и пыталось нам отомстить. Возможно, эта тварь пострадала при взрыве котлов проклятой посудины, что мы пустили на дно, а может, всё было совсем иначе. Если она ранена, то, клянусь жизнью, она смертна. А сейчас нам надо как можно быстрее убраться отсюда восвояси, пока этот монстр не вернулся. Да и англичане нам сейчас опасны как никогда. Иди отдыхать, это приказ!
– Какой уж тут отдых, – намного спокойнее отвечал Лемке. – Не смогу я, пойду помогу парням латать нашу старушку.
– Да уж, сделай одолжение, очисти мостик! – Капитан дружелюбно толкнул локтем бледного товарища и вновь принялся тревожно всматриваться в серые просторы Атлантики.
Корветтенкапитан фон Форстнер прикидывал в перископ дистанцию, отделявшую U-28 от британского транспорта, который маячил на горизонте черным пятном. Охотничий инстинкт подсказывал капитану, что это крупная добыча, которую надо непременно атаковать. Сблизившись достаточно, чтобы рассмотреть очертания парохода более отчетливо, фон Форстнер отметил, что верхняя палуба заставлена контейнерами и грузовиками, осадка говорила о том, что эта посудина загружена под завязку. Чересчур уж легкая добыча, никаких сложностей пустить на дно это корыто. Странно, что у транспорта нет никакого охранения, – судя по всему, англичане не стали сопровождать партию военного груза, который адресовался, видимо, для русских. Они полагались на то, что многие свободные охотники Кайзерлихмарине покоились на дне и кормили рыб. Неудачи на фронтах не позволили германскому командованию наращивать мощь подводного флота, и поэтому атаки на грузовые конвои в Северной Атлантике стали редкостью. Но не для экипажа U-28.
После длительного ремонта субмарина снова стала грозой морей, пуская на дно британские и американские суда. Несколько раз лодка попадала под огонь британских боевых кораблей, была атакована аэропланами, когда совершила вынужденное экстренное всплытие недалеко от берегов Шотландии, но все эти неприятности были не опаснее комариного укуса по сравнению с тем, что пережил экипаж два года назад. Воспоминания о зловещем чудище преследовали капитана, он тщетно хотел привлечь внимание руководства флота к странному происшествию, но его рапорт тут же засекретили и приказали помалкивать. Тогда фон Форстнер попытался провести собственное расследование, поднимая в библиотеке Берлина том за томом свидетельства о странных морских животных и вымерших динозаврах, каждый раз прогоняя мысль о встрече с таким существом как невероятную. Это просто невозможно. Галлюцинация. Если бы то видение было лишь плодом его воображения, то он подал бы рапорт о списании на берег. Но в групповые помешательства капитан не верил. Что тогда напало на его корабль? Корветтен-капитан так и не получил ответа.
Тряхнув головой и прогнав навязчивые мысли, капитан отдал короткий приказ о торпедной атаке. Нещадно дымящий неповоротливый транспорт британцев назывался «Оливковая ветвь». Какая ирония судьбы, подумал фон Форстнер, символ мира будет взорван и потоплен в холодных водах Атлантического океана, не имеющих ничего общего с теплыми местами произрастания оливковых деревьев. Капитан решил немного поиграть с противником, как кошка с мышью – позабавиться самому и дать развлечься своей команде. Данные акустика не оставляли сомнений, что самонадеянные бритты не удосужились сопроводить транспорт боевым кораблем, не было слышно и других посторонних шумов.
– Всплываем! – коротко скомандовал корветтенкапитан. – Носовой аппарат товсь!
Субмарина вылезла всем своим грузным телом на поверхность, будучи уже в зоне оптической видимости британцев. Поднявшись на мостик, фон Форстнер в бинокль наблюдал, как засуетились и забегали микроскопические фигурки матросов по палубе транспорта, узрев хищный контур грозной подводной лодки. Капитан услышал прерываемый ветром звук тревожной сирены, от которого фигурки забегали еще быстрее. Видимо, английский капитан попытался дать полный ход и положить право руля, чтобы уменьшить площадь мишени, которую представлял длинный левый борт парохода. Из труб повалили клубы черного дыма, вода за кормой забурлила, но транспорт был явно перегружен, и мощности машин не хватало для оперативного маневра.
– Правый торпедный аппарат, одиночный, пли! – скомандовал фон Форстнер и с кривой улыбкой стал наблюдать, как запрыгала торпеда, оставляя за собой след вспененной воды. В такие моменты он всегда пытался угадать, что чувствуют моряки этих посудин, когда видят приближающуюся торпеду. Бессилие? Отчаяние? Молятся ли они?
Во время атак на свою лодку мозг и тело корветтенкапитана мобилизовались до таких пределов, что не было никаких эмоций или страхов, голова работала как машина, приказы были точными и краткими, какими, собственно, они и должны быть. Сейчас же, глядя вслед удаляющейся торпеде, капитан чувствовал странную негу в теле, – ощущения были сродни сладкой усталости, какая бывает после атлетических упражнений или любовных утех. Он позволил себе некоторое промедление, ожидая момента, когда торпеда воткнется своим хищным носом в железный борт парохода.
И вот он, долгожданный миг, – у ватерлинии транспорта возникла яркая вспышка ближе к корме, куда, собственно, и предназначался залп. Вскоре капитан услышал резкий хлопок. Показался черный дым, фигурки на борту транспорта хаотично метались.
– Ганс, носовое орудие! – рявкнул капитан молодому офицеру, который, казалось, в нетерпении ждал этих слов, подрагивая всем телом, как гончая перед броском.
– Есть, капитан! – заломив фуражку на затылок, лейтенант Ганс фон Хольштейн в несколько прыжков одолел расстояние, отделявшее рубку от носового орудия, с которого ручьями стекала вода.
– Постреляем немного, господа? – корветтенкапитан с улыбкой обратился к офицерам, стоявшим рядом с ним на мостике. – Сближаемся! Малый вперед!
– Ульрих, не слишком ли мы близко? – обеспокоенно произнес старший помощник.
– Гюнтер, не порть парням веселье, – отмахнулся капитан.
Лодка на полмили подошла к заметно накренившемуся судну. Из кормовой части подбитого транспорта валил черный дым. Подводникам не было видно, что творится по правому борту, но было и так ясно, что англичане судорожно спускают шлюпки. Остается лишь, как на учебных стрельбах, кучно уложить несколько снарядов и сэкономить более дорогие торпеды.
– Ганс, нафаршируй-ка металлом эту бочку с оливками! – крикнул лейтенанту фон Форстнер. – Огонь!
Носовое орудие гулко бухнуло, посылая смертоносный снаряд в борт британского транспорта. Надстройка парохода содрогнулась от взрыва, вздыбился металл, сверкнуло яркое пламя, и в воздух взлетели обломки вперемежку с телами моряков.
– Ганс, высоковато взял! Два градуса поправка! – капитану явно нравился процесс стрельбы.
– Есть два градуса поправка, капитан! – радостно крикнул фон Хольштейн, крутя рукоятку наведения.
Поделиться книгой: