Пропавший батальон

Повторила про себя вопрос, закрыла глаза и бросила дощечки опять. Они покатились вниз, издавая сухие щелчки.

Любомира пыталась поймать какой-нибудь знак, чтобы открыть глаза и достать дощечки. Вот громко каркнул ворон, сидящий на столбе, и девушка бросилась к яме.

– Так не бывает! – застонала Любомира, падая набок. Слезы залили ее лицо, и она беззвучно затряслась в плаче.

Дощечки опять лежали черной стороной вверх. Пустые глазницы голов Святовита блестели в последних лучах заходящего солнца, как если бы идол мог плакать вместе с несчастной девушкой.

Любомира по-звериному зарычала, схватила дощечки и в щепки разбила их об идола. С ненавистью она бросила пригоршню земли в статую и закричала:

– Проклятый Святовит, ненавижу тебя, почему ты не хочешь отдать мне моего любого? Пропади ты пропадом, чтобы тебя сравняли с землей и всю твою проклятую Аркону! Уж лучше поклоняться и служить Чернобогу!

Девушке сквозь слезы показалось, что три лица Святовита, которые были доступны ее взору, повернулись к ней, глазницы загорелись, и она услышала страшное змеиное шипение. Резкий порыв ветра взметнул в воздух пыль. В ужасе Любомира вскочила, бросилась бежать прочь из капища и долго еще не останавливалась, пока не упала без сил под высокой сосной. В голове молотом стучало одно слово – Чернобог. Когда нет надежды, ты обращаешься к последнему средству, каким бы ужасным оно ни было, даже если придется заплатить самую большую цену. Любомира вдруг разом успокоилась, ей совершенно ясно представилось, что именно она сделает завтра. Как только небо озарит первый рассветный луч, она пойдет к старой ведунье – Отшельнице.

Колдунья уж точно знает, с какими заклинаниями надо обращаться к Чернобогу. Правда, ее давно никто не видел, последний раз она приходила в замок Каренц после окончания сбора урожая в прошлом году. Затем настала долгая суровая зима, и весной она не появилась.

Неожиданно Любомира почувствовала жар, очень быстро стало ломить всё тело, голова раскалывалась от боли. Она двигалась в полубреду, не замечая времени и боли от веток, хлеставших ее по лицу и плечам. Только к утру добралась Любомира в свой хутор, изрядно поплутав по лесу, и в изнеможении упала у порога хижины. Ее отец, всю ночь со всеми мужчинами хутора разыскивавший дочь, подхватил ее на руки и положил на набитый сеном тюфяк. Лихорадка овладела телом и разумом девушки, она сначала порывалась встать, но отец силой удерживал ее. В бреду она взывала к Отшельнице, и столпившиеся соседские женщины стали наперебой советовать кузнецу позвать ведунью, которая сможет излечить умирающую.

Отец Любомиры, предчувствуя самое страшное, был готов сделать что угодно. Он умолял старосту дать ему самого лучшего коня, чтобы привезти Отшельницу к своей дочери. После недолгих размышлений староста махнул рукой, и кузнец стремглав помчался в лесную чащу.

6

Все столпившиеся хуторяне с шепотом расступились, пропуская в хижину кузнеца и ведунью. Многие думали, что она умерла от старости, или ее убил медведь, или забрали злые духи. Ведунья действительно была очень стара. Она опиралась на палку, такую же кривую, как и она сама. Белые волосы клочьями свисали из-под тряпицы, намотанной на трясущуюся голову. Крючковатые пальцы сжимали узелок с травами и снадобьями. Кратко расспросив кузнеца о Любомире, Отшельница взяла щепотку одного, листья другого и еще прочего. Несмотря на преклонные годы и сгорбленное перекошенное тело, двигалась она достаточно проворно.

Не обращая ни на кого внимания, старуха подошла к уже затихшей Любомире, которая лишь изредка шумно вздыхала, а всё остальное время лежала как мертвая. Черты ее некогда красивого и живого лица заострились, кожа была землистой, язык разбух и не помещался во рту. Грудь опала, и совсем не было видно, дышит она или уже нет. Даже сухая рука распрямилась и свисала, как плеть.

– Кузнец, пусть все выйдут, – прошипела старуха.

Отец Любомиры вытолкал всех любопытных прочь и задернул циновку, закрывая вход. Ведунья взяла девушку за сухую руку и начала разминать маленькие пальчики. Она раскачивалась взад-вперед, не отпуская ладони умирающей. Кузнец стоял рядом в оцепенении, боясь пошевелиться, и ловил каждое слово, сказанное ведуньей.

– Твоя дочь умрет, – прошамкала старуха. – Она обидела Святовита, я это вижу. Страшную хулу она молвила. И Многоголовый от нее отказался. Он послал ей тяжкую хворь в наказание. И теперь она умрет.

Кузнец в отчаянии бухнулся на колени, вцепился в край рубища Отшельницы и запричитал:

– Спасительница, не оставь в горе! Посоветуй, ведь должно быть средство? Спаси ее, умоляю тебя! Я принесу великие жертвы Святовиту!

Старуха помолчала и медленно процедила сквозь редкие зубы:

– Есть одно средство… – она отняла свою костлявую руку от Любомиры. – Она отреклась от бога – покровителя рода. И теперь она в руках Смерти. Но есть тот, кто может договориться со Смертью. Он иногда говорит со мной…

– Кто же это? – воскликнул кузнец. – Я сделаю всё что угодно, лишь бы он помог!

– Не торопись обещать, кузнец, – прошипела старуха, – ведь это запретный бог!

– Чернобог! – отпрянул кузнец. – Нет, мы все будем прокляты!

– Решай, кузнец, или смерть, или надежда! – старуха криво усмехнулась, и в белесых глазах сверкнул огонь.

Несчастный думал уже не умом кузнеца, но большим отцовским сердцем. И оно тут же решило:

– Будь что будет, моя Любомира для меня дороже солнца. Не думал я, что, похоронив жену, буду решать, жить или не жить моей единственной дочери, кровинушке моей! Сделаю всё, что повелишь!

– Так тому и быть! – ведунья потянулась за своим узелком. – А теперь выйди, негоже тебе смотреть…

Лагерь Вальдемара Датского7

В большом походном шатре с развевающимися полотнищами страдал несварением желудка король Вальдемар. Он проклинал своего повара, который уже, наверное, простился с головой. Кишки крутило так, что Вальдемар стонал и поджимал ноги к груди. Когда живот немного отпускало, то дрожащей рукой он тянулся за кубком с водой, которую каждый раз пробовал брадобрей, коего Вальдемар призывал стуком меча о щит.

– Дядя, зачем ты заставляешь этого холопа постоянно пробовать воду, которую ты уже пил? Только усы там свои мочит зря, – угрюмо сказал сидящий на сундуке Харлунд.

– Не указывай мне, что делать, щенок! – выплевывал каждое слово король. – От родственничков всего ждать можно. Стоит мне закрыть глаза или отвернуться, как вы уже готовы подсыпать мне в питье или еду отраву!

Харлунд поморщился и погладил лежащую у сундука собаку.

– Прости, дядя, так отчего же ты не отпускаешь меня из шатра, если подозреваешь меня? – раздраженно спросил он, изрядно уставший бесцельно сидеть подле больного и ворчащего Вальдемара.

– Если бы ты помнил, какого я рода, то не задавал бы таких вопросов! Мой отец, великий Кнуд Лавард, был женат на киевской княжне Ингеборге. Его сподвижники рассказывали мне, что он всегда опасался коварства со стороны восточных родственников супруги, но смерть подстерегла его совсем с другой стороны! Проклятый Магнус, сын подлого Нильса, проткнул папашу мечом. Так что запомни: я никому не верю, даже тебе, племянничек! А не отпускаю тебя, ибо нужен ты мне, хотя вижу, как насмехаешься над страданиями моими!

Очередной спазм сотряс утробу Вальдемара, которого при рождении нарекли Владимиром в честь его великого прадеда – Владимира Мономаха Киевского. Но западное воспитание и раннее монаршество отразились на его имени. Шутка ли – сесть на трон в десять лет и сразу погрузиться в водоворот походов на полабских славян и бывших восточных родственников. Поэтому мальчика короновали уже как Вальдемара.

Харлунд уже забыл, сколько раз слышал эту династическую историю. Вместо того чтобы муштровать своих солдат, он торчал здесь, в этом шатре, и слушал бредни страдающего дяди, который еще изрядно портил воздух, отчего Харлунд был вынужден прятать нос в вышитый матерью платок и сидеть в самом дальнем углу шатра.

– Дядя, всё же долго мне еще сидеть здесь? Отпусти меня к моему отряду! – взмолился племянник после очередного облегчения короля.

– Мы ждем прибытия лазутчика с острова Рюген, осел! – выругался Вальдемар. – Он уже должен быть здесь, его приведет Абсалон, будь он неладен! Как же мне плохо!

Харлунд уже было открыл рот просить разрешения уйти еще раз, как полог откинулся и вошел архиепископ Абсалон в сопровождении молодого славянского воина, хорошо знающего язык руян с Рюгена. Абсалон зажал нос рукой, многозначительно взглянул на Харлунда и обратился елейным тоном к королю:

– Да благословит тебя Господь, сын мой, и пошлет тебе скорейшее выздоровление! Будем молиться, чтобы происки врагов короны не увенчались успехом и ты снова обрел могучее здоровье!

Архиепископ принял картинную позу с неподдельным пафосом в глазах.

– Это происки вчерашнего жирного кабана и избытка эля, – пробурчал под нос Харлунд, но дядя услышал его.

– И ты обвиняешь меня в неумеренности в еде? Ты, который похож на борова, ты, у которого в руке кубок чаще, чем меч? Не смей мне говорить про вчерашнего кабана! Хотя, конечно, он был жирноват.

Архиепископ набрался смелости и прервал поток брани:

– Ваше величество, позвольте вам напомнить, что у нас есть новости от нашего лазутчика, извольте его выслушать!

– Пусть говорит!

Молодой славянин рассказал, что на Рюгене все готовятся к Празднику и армии как таковой нет. Все мужчины плетут веночки (дружный смех Вальдемара и Харлунда), а гарнизон замка Каренц немногочислен. Главная новость состоит в том, что Теслав во что бы то ни стало намерен выдать свою дочь, княжну Казимиру, за могучего Харлунда, дабы породниться с датчанами и не допустить войны.

– А? Каково вам это слышать? Годами руяне разоряли Ютландию, а теперь хотят не допустить войны, выдав свою девку за нашего борова? – раскричался Вальдемар.

– Дядя, ты сам же предложил такой брак! – обиженно надулся Харлунд.

– Породниться с врагом с помощью… мммм… второстепенной линии – это весьма мудрое решение! – льстиво вставил архиепископ. – Брак дочери местного князька с христианином позволит быстрее обратить язычников в веру истинную!

– Да плевать я хотел на веру, язычников и их поганых идолов! Мы должны взять этот проклятый остров и убрать рассадник заразы у нас из-под носа! – Вальдемар уже и забыл о спазмах, входя в свое обычное состояние.

Абсалон смиренно сложил руки у груди и печально качал головой, молчаливо осуждая мотивы монарха.

– Дядя, а мне обязательно жениться на этой славянке? – Харлунд почувствовал слабину в позиции дяди и решил еще раз нажать. Он был с самого начала не в восторге от идеи брака с язычницей, даже с такой раскрасавицей, как ее живописали послы и лазутчики.

– Обязательно, сын мой, – вклинился в разговор архиепископ, – это твой долг христианина – нести веру заблудшим. Взяв в жены эту деву, ты сделаешь благое дело для святой церкви.

– Слышал я, что руяне не слишком разборчивы в плясках у костра, – хрипло захохотал Вальдемар, – как бы тебе, племянничек, не подсунули разношенный сапожок!

Король очень высоко оценил свою собственную шутку и расхохотался еще пуще, но вскоре схватился за живот и опять запричитал.

– Лазутчики доносят, что князь Теслав держит дочь свою Казимиру в строгости. Наши люди докладывают, что он запретил Казимире отлучаться из Каренца без особого его дозволения и приставил к ней соглядатаев, – смиренным тоном сообщил Абсалон.

– Ну что же, Харлунд, может, тебе повезет и ты сможешь полакомиться свежатинкой! – опять развеселился Вальдемар.

На этот раз улыбнулся и архиепископ.

8

Любомира открыла глаза. Свет, она видит только свет. Постепенно возникло темное пятно, которое приобрело черты старушечьего лица. Она поняла, что это Отшельница. Когда же она успела дойти до логова ведуньи? И почему она ничего не помнит? Девушка попыталась встать, но не смогла даже пошевелиться. Слабость сковала всё ее тело, язык не ворочался, Любомира могла только смотреть. В костлявых руках старухи она заметила черпак с каким-то отваром, от него шел пар и распространялся дурманящий запах. У девушки закружилась голова, и она опять потеряла сознание.

Отшельница долго сидела подле Любомиры и шептала заклинания, время от времени посыпая ее грудь, живот и лицо серым порошком, который с шипением впитывался в кожу и исчезал на глазах. Время от времени старуха бросала щепотки порошка по углам хижины и тихо выла, подражая диким зверям. Затем вытащила из узелка тряпицу, в которую была завернута маленькая змейка, тут же начавшая извиваться. Старуха взяла нож и коротким движением отсекла змейке голову, поднесла дергающееся тельце ко рту девушки и выдавила несколько капель крови в ее полуоткрытые губы. Не оставляя следов, собрала все свои колдовские снадобья обратно в узелок и кликнула кузнеца.

– Слушай меня, кузнец, слушай и запоминай, – прошипела ведунья, – теперь твоя девка во власти запретного бога. Я говорила с ним, просила остановить Смерть. Как он решит, ему только ведомо. Сейчас она между светом и тьмой, между Жизнью и Смертью. Ты увидишь сам, что запретный бог решит. Но если она будет жить, то быть ей вечной рабой ее нового хозяина. Если помрет, то так тому и быть.

Колдунья помедлила, смерив осунувшегося кузнеца оценивающим взглядом.

– Платы с тебя я никакой не возьму, мне не велел запретный бог, но если твоя девка выживет, то пусть сделает и принесет мне белую скамеечку для ног. Старая я стала, уж совсем неловко на сундуке сидеть в землянке моей…

Кузнец не мог взять в толк, о чем говорит Ошельница: разве какая-то скамейка может оплатить чудо исцеления, если оно состоится?

– Отвези меня обратно, кузнец, и больше не тревожь. Девка сама меня найдет, придет срок, если на то будет воля, – старуха помедлила, – ее нового хозяина. И людям скажи, чтоб не совались к тебе с расспросами. Ну, что застыл, аки столб? Поехали!

Замок Каренц9

Болеслав озирался по сторонам, дивясь обилию воинов гарнизона, одетых в доспехи из дубленой воловьей кожи и кольчуги. Солдаты тяжелыми взглядами провожали чужака. Он никогда не бывал раньше в самом замке, только на рыночной площади у главных ворот, но всегда пытался заглянуть внутрь, когда оттуда выезжала какая-нибудь повозка. Ему даже удавалось увидеть частокол из массивных бревен, но стражники быстро опускали решетку и закрывали тяжелые кованые ворота.

Сейчас же он растерянно брел по внутреннему двору мимо сновавших воинов и слуг князя. В руке он зажал кожаную плеть, которую ему ночью дала Казимира как пропуск в замок и на княжью конюшню. Он должен найти Войту, старшего конюшего, что отвечал за подготовку лошадей к предстоящей княжьей охоте, на которую был приглашен знатный заморский гость. Болеслав даже не предполагал, что речь шла о Харлунде, коему была обещана в жены его милая Казимира.

Войта надменно и недоверчиво смерил Болеслава взглядом, выдернул из его руки плеть, раздраженный тем, что какой-то деревенщина отвлек его от важного дела: Войта как раз намеревался хлебнуть крепкого доброго пива, которое ему принесла неровно к нему дышащая молодая дородная кухарка, стянувшая немалый бурдюк с княжеской кухни. Кухарка надеялась на немедленную благодарность старшего конюшего, но появление селянина нарушило все их планы. Раздосадованная девушка в сердцах убежала с конюшни, а Войта пытался запихнуть бурдюк ногой за мешок с прошлогодним овсом.

– Что ты за гусь, что сама княжна, госпожа наша, указала мне найти тебе место при ее добром коне? – неласково заговорил конюший.

– Господин старший конюший, зовут меня Болеславом, я родом из северных земель, с детства имею дело с лошадьми, могу сам подковать норовистого жеребца, работал с кузнецами, умею много чего, – сказал, поклонившись, юноша.

– С упряжью дело имел? – деловито осведомился Войта, немного смягчившись. Он был, в общем, незлобливым, но уж очень любил припасть к бурдюку с хозяйской кухни, а напившись, становился сварливым, как старая карга.

– Да, господин старший конюший, имел. И для повозки, и для пахоты, и для езды верхом, – оживленно перечислял Болеслав, довольный тем, что годы работы в селении не прошли даром.

Войта давно нуждался в умелом помощнике. Рядовые конюшие неплохо управлялись со своей работой, но у них не горели глаза, как у этого парня. Нужно дать ему испытание, а то уж очень складно говорит.

– Послушай, умелец, стреножь-ка вон того забияку, который буянит уже всё утро. Что за муха его укусила?! – Старший конюший толстым пальцем указал на огромного гнедого жеребца, который фыркал и бился в загоне, уже изрядно поранившись о бревна ограждения и свирепея от этого еще больше.

Болеслав покачал головой, закатал рукава холщовой рубахи и решительно зашагал к загону. Войта сел на мешок и вытащил бурдюк. Уж теперь времени у него достаточно, потом нужно будет достать покалеченного и затоптанного новичка, если сам не выскочит. Гнедой был самым норовистым и неспокойным среди княжьих скакунов, давеча скинул брата князя Теслава наземь, да так больно, что князь в сердцах повелел прирезать коня. Но старший конюший пожалел.

Он отвлекся на бурдюк с добрым напитком, приложился, причмокнул и повернул голову в сторону загона с гнедым. И не поверил своим глазам. Новичок стоял рядом с успокоившимся конем, гладил ему шею и что-то нашептывал на ухо. Конь косил глаза на юношу и время от времени взмахивал хвостом, не проявляя никакого беспокойства, хотя совсем недавно бывалый конюший не решался даже подойти к загону.

Войта помотал головой, протер глаза, да только и смог протянуть:

– Эвон как! Малый знает толк в лошадях!

Болеслав медленно стреножил совершенно успокоившегося скакуна, потрепал его по холке, что-то еще раз шепнул в ухо и подошел к Войте.

– Вот, господин старший конюший, принимайте работу!

– Скажи, парень, ты колдун? О чем ты говорил с гнедым? – конюший до сих пор протирал глаза.

– Простите, господин старший конюший, я просто с детства пас табун нашего рода, знаю лошадиные повадки, никакой я не колдун!

– Ладно, верю, верю. Будешь полезен здесь, а то устал я этим бестолковым дурням объяснять, как готовить коней к большой охоте, – проворчал Войта, указав рукой в сторону возящихся с сеном помощников. – Госпожа велела приставить тебя к ее скакуну Крону, но ты мне будешь нужен и здесь. Через четыре дня большая княжья охота, и мы должны хорошенько подготовиться.

10

Любомира села на тюфяк. Ничего не болело, но чувствовала она себя странно. Всё как во сне. Предметы вокруг казались расплывчатыми, немного кружилась голова.

«Любомирааааа…» Девушка вздрогнула и обернулась. Никого. Кто-то опять прошептал: «Любомиииирааааа…» Опять никого. Она схватилась руками за голову от резкого приступа боли, которая тут же прошла. Головокружение тоже прекратилось. Жажда. Сильная жажда, очень хочется пить. Девушка, пошатываясь, подошла к бочке с водой, схватила черпак и принялась жадно пить. Допив, она отбросила черпак, немного постояла, и только тут осознала, что делает всё обеими руками. С удивлением девушка посмотрела на свою сухую ручку, которая ничуть не изменилась, но теперь она ее чувствовала, пальцы работали, сгибались и разгибались так же, как на здоровой.

«Никому не показывай, никому…» – опять кто-то зашептал ей прямо в ухо. Девушка в панике отскочила от бочки и испуганно осмотрелась. Опять никого.

– Кто ты?! Выйди, покажись! – закричала Любомира. Никто не ответил.

Она подбежала к столу, схватила нож, который отец выковал ей в подарок, выставила его вперед в здоровой руке и начала кружиться на одном месте, пытаясь высмотреть шепчущего.

«Уймись, Любомира, тишшшшеее» Девушка опять резко развернулась, сделав выпад ножом, но снова никого не увидела.

От страха и беспомощности она заплакала, ноги подкосились, и Любомира осела на земляной пол.

«Я твой друг, ты не должна меня бояться, ты должна верить мне…»

Девушка замахала руками, как бы отгоняя назойливые слова.

«Я твой самый лучший друг, я оживил твою руку, но ты никому не должна рассказывать обо мне…»

«Никому не показывай свою новую руку, храни нашу тайну…»

«Ты больше не будешь страдать, я буду тебя защищать, мы теперь вместе…»

Шепот окружал Любомиру со всех сторон, она зажала уши и зажмурилась, но от этого голос стал только громче и внятнее.