Помоги проекту - поделись книгой:
Признаться откровенно, чем дольше я смотрел на следы, тем больше убеждался, что они все-таки принадлежат кабану, испугавшемуся, видно, чего-то и сбившемуся со своего обычного пути. Я последовал за сержантом только для того, чтобы его не обижать. Вдруг Вихрь стал все настойчивее тянуть поводок и нюхать влажную землю. Уши собаки навострились, а шерсть на спине и хвосте встала дыбом. Потом он вдруг сильно стал чихать.
— Эх, негодяй, — пробормотал сержант, — порошком посыпал свои следы, но он совсем близко и никуда не убежит.
Только теперь мне стало ясно, что это действительно следы нарушителя, который терпеливо и осторожно преодолел большое расстояние, пользуясь копытами кабана.
Мы рассредоточились и стали окружать одну из горных гряд. Вскоре Ваклин уже вел к заставе здоровенного мужчину с высоко поднятыми руками, всего мокрого от пота. Рядом шел Вихрь, не сводя с бандита своих строгих глаз. А за ними шел младший сержант Кирчо и пес в руке кабаньи копыта.
Так шла жизнь на заставе. И Ваклин, и собака росли и мужали на службе.
Одно время Ваклин все чаще стал просить у меня разрешения спускаться в Барутин. Я его особенно не расспрашивал. От младшего сержанта я узнал, в чем дело. Одна молодая учительница из того села вскружила ему голову. Эх, что только не делает любовь! Бывало, наступит суббота или воскресенье, так парень места себе не находит. Смотрел, как он нервничает, но не корил его за это. Что же тут особенного, думал я, обзаведется наконец домашним очагом сирота и успокоится. Я оставался на заставе один, чтобы дать ему возможность пойти к своей девушке. За это я себя не укоряю. Но того, что негласно разрешал ему нарушать порядок — в одиночку ходить в село и возвращаться оттуда вдоль границы — никогда не прощу себе, до самой смерти. Недооценивал я действий врага, который только и ждал наших промахов.
Я никогда не верил в предчувствие, но в тот вечер мне было как-то не по себе. Долго ворочался в постели, стараясь заснуть. И вдруг до меня донесся душераздирающий крик часового:
— Товарищ капитан, товарищ капитан… Вихрь, Вихрь! — и, не ожидая моего приказа, ударил в колокол и объявил тревогу.
Я выскочил из дому и, посмотрев в сторону ворот, вздрогнул. По тропе на животе полз Вихрь. Весь залитый кровью, пес тащил в крепко стиснутых зубах фуражку сержанта.
Какие команды я отдал бойцам, не помню. Помню только, что когда я склонился над собакой, то она посмотрела на меня, как умирающий человек, который что-то хочет сказать, но не может. Две большие слезы покатились из ее лихорадочно горящих умных глаз, и фуражка хозяина выпала из пасти. Один из бойцов осторожно поднял Вихря на руки и понес в перевязочную, а мы бросились по кровавому следу спасать сержанта. Да, бросились, но было уже поздно. Нашли его в большом ущелье, на дороге, которая вела из Барутина к заставе. Холодный уже, Ваклин лежал с широко раскрытыми глазами, со стиснутыми зубами, в почерневшей от запекшейся крови гимнастерке. Несколько в стороне распростерся и его любимый конь Левчо. Из трех больших ран на животе и шее еще струилась кровь. Убийцы стреляли из засады и после этого быстро ушли через границу.
Человек все может перенести, браток. И убийство Ваклина, и скорбь бойцов, и рыдания девушки над его гробом, и собственные страдания — все-все, что обрушится на его голову…
Похоронили Ваклина около сада на заставе. Ведь мы были его единственными близкими людьми! Сажали цветы на его могиле и думали: пройдет время, и постепенно всем станет легче. Но с собакой этого не случилось. Ее скорбь по товарищу оказалась более сильной. Ветеринары переливали тогда Вихрю кровь, перевязывали его и в конце концов выходили. Вот, успокаивал я бойцов, Ваклин ушел от нас, но Вихрь остался, чтобы вместе с нами мстить за сержанта. Как только пес встал на ноги и ему отворили дверцу клетки, он двинулся на поиски товарища. Прежде всего вошел в здание заставы и толкнулся в дверь дежурки, где обычно спал сержант. Повертелся, обнюхал несколько раз постель, помахал хвостом и наконец уставился своими ввалившимися глазами на портрет сержанта, который висел на стене, обвитый крепом. После этого Вихрь начал скулить, пытаясь выразить что-то на своем языке, а потом побрел из комнаты в комнату. Как инспектор, вглядывался он тревожно в бойцов. А они, понимая его страдания, молча уступали ему дорогу. Прежде всего пес прошел через спальное помещение, потом через оружейную кладовку, через клуб и остановился у голубятни. Когда оттуда вышел младший сержант Кирчо, с которым Ваклин дружил больше всех, Вихрь болезненно заскулил, стал скрести землю передними ногами и затем пристально посмотрел на младшего сержанта, словно спрашивал: «Где мой товарищ?» Кирчо был твердым парнем, не раз попадал в трудные положения, не одного бандита метко поразила его винтовка, но сейчас, встретив лихорадочный блеск глаз Вихря, он не выдержал и заплакал. Наполнились слезами и глаза других бойцов. И пес словно понял все, что случилось. Когда Кирчо протянул руки, чтобы погладить Вихря, он обиженно зарычал и вдруг из пасти его раздался гневный и скорбный вой. После этого он повернулся и, разъяренный, побежал к клеткам.
Ну, думали мы, поскулит день-другой, и все пройдет. Привяжется к Кирчо, начнет работать с ним, и жизнь на заставе потечет своим обычным чередом.
Но пес озлобился на всех. Даже когда мы приносили ему в клетку пищу, он страшно рычал и бросался на проволочную сетку. Как будто все мы были виноваты перед ним, что не спасли сержанта. Пограничники понимали состояние пса и не сердились на него. Чем больше он на них рычал, тем нежнее и сочувственнее они к нему относились. Только по ночам, когда их будил вой Вихря, они нервничали. От сочувствия ли к его страданиям или из суеверия, но, когда вой собаки раздирал ночную тишину и эхо от этого воя болезненно и страшно повторялось и дрожало вдалеке, никто на заставе не спал. Пограничники нервно вертелись на койках и молчаливо вслушивались в вой Вихря. Да и кто мог спать спокойно при рыданиях пса, который не переставал искать своего друга.
— А-у-у-у-у-у… A-y-y-y-y… — зловеще раздавался в тишине его вой.
Я чувствовал, что с каждым днем пограничники все больше устают и выходят в наряды на границу невыспавшимися. Я видел, как ночной вой Вихря дразнил и других собак в клетках, и они, как только заслышат его голос, начинали тоже выть и нервно лаять. Долго я думал, какой найти выход, но ничего не приходило на ум. Советовался со специалистами, собирал собаководов из окрестных сел. Приходили они на заставу, смотрели на Вихря и давали различные советы. Но ничего не помогало.
— Умрет пес, — отрезал мне однажды дед Мишо Каракачанин. — Поэтому-то в древности после смерти человека вместе с ним в могилу клали и его собаку, чтобы она не выла, не мучилась.
Как это ни было нам тяжело, но мы в конце концов решили перевести Вихря на другую заставу, думали: может быть, там успокоится. С огромными усилиями удалось надеть на него намордник и увезти на одну из застав на другой фланг отряда. Однако через четверо суток старший наряда, вернувшись на рассвете с задания, разбудил меня.
— Товарищ капитан, товарищ капитан! — взволнованно говорил он и тряс меня обеими руками, чтобы я проснулся быстрее. — Вихрь разрывает могилу сержанта!
Я вскочил, быстро оделся и вышел из дому. Несколько бойцов бегали туда-сюда, а дежурный по заставе кричал, чтобы они принесли рыбачьи сети, которые можно накинуть на собаку и связать ее.
Мы со старшим наряда через сад побежали к могиле сержанта. Я никогда не забуду того, что тогда увидел на рассвете. Со страшно оскаленной мордой, с горящими, как раздуваемые угли, глазами, с взъерошенным, высоко поднятым хвостом пес рыл жилистыми своими лапами землю около маленькой могильной пирамидки и громко рычал. Если кто-нибудь приближался, он яростно бросался на него и, когда тот испуганно отскакивал, возвращался снова к могиле и продолжал упорно рыть землю.
— Вихрь, Вихрь! — закричал я с мольбой в голосе, но он даже не обернулся в мою сторону.
Тогда дежурный по заставе, широкоплечий парень с грубыми и сильными руками, подошел и набросил на Вихря рыбацкую сеть. Пока он связывал пса, на его руке, правом плече и груди появилась кровь. Пес сопротивлялся отчаянно, укусил его несколько раз, и боец едва не кричал от боли.
Как разъяренный тигр, рычал Вихрь и глядел на нас с ненавистью. В конце концов мы его затолкнули в клетку. Пес, обессиленный, забился в угол и, вытянув вверх свою израненную морду, завыл жалобно-жалобно.
В то же утро я доложил командованию о случившемся. Оно уже знало, что накануне вечером пес перегрыз ремень и убежал из клетки. Все думали, что он взбесился. Ветеринарный врач отряда настаивал, чтобы мы как можно быстрее пристрелили пса. Нашему санитару было приказано в течение месяца делать уколы бойцу, которого Вихрь искусал.
Вскоре на заставу прибыл и начальник отряда. Он долго, задумавшись, стоял перед клеткой Вихря, потом взял меня под руку и сказал:
— Слушай, брат, пора кончать с этой собачьей историей. И мне тяжело, однако ничего не поделаешь, его надо пристрелить.
Командир уехал, а я остался в комнате наедине со своими думами. Не знаю почему, но я, как и бойцы, не верил, что пес взбесился — мне все казалось, что мы его просто не можем понять. Вечером я собрал бойцов в клубе и сообщил им о приказании. Решил спросить, кто добровольно согласится выполнить приказ. Но когда увидел, с каким укором все посмотрели на меня, мне стало неудобно. Зачем же, сказал я себе, я должен мучить парней, зная, как они любят пса и как сильно сочувствуют его горю. Пошел в перевязочную, где находился покусанный.
— Слушай, Василь, — сказал ему, — тебе больше всего досталось от пса. Поэтому ты должен его пристрелить. Есть приказ командования убить Вихря, все равно он уже не исправится.
Парень встал, взял свой автомат и вышел, а я присел в перевязочной и стал ждать выстрелов. Немного погодя Василь вернулся и, опустив глаза, поставил автомат в шкафчик.
— Не могу, товарищ капитан! Я не трус, но не могу… — едва проговорил он.
Я понял, что и он не согласен убить собаку. Кивнул ему, чтобы ложился, и вышел из комнаты. Эх, Бахчеванский, сказал я себе, придется тебе самому выправлять положение.
Утром я вышел из здания заставы еще до подъема бойцов. Заметив, что я иду с автоматом к клеткам, часовой понял, в чем дело, посмотрел на меня из-под насупленных бровей и отвел взгляд в сторону, чтобы не видеть, как я буду убивать Вихря. Взведя автомат, я остановился перед клеткой. К большому моему удивлению, на этот раз собака стояла спокойно. Будто поняв мои намерения, Вихрь навострил уши и выжидающе посмотрел на меня, — может быть, он ждал, что я с ним заговорю.
Его умные влажные глаза, которые излучали глубокое страдание, смотрели на меня испытующе и словно спрашивали: «Зачем ты пришел? Чтобы меня убить? Так стреляй же, я готов умереть! Я верно служил, а сейчас никому меня не жаль. Зачем мне жить без моего товарища? Стреляй, ведь я же привязан и тебе нечего бояться!»
Мне стало тяжело. Как я убью его, привязанного, в клетке, где он вырос! Протянув руку, я открыл дверцу клетки и отстегнул поводок. Вихрь немного подался назад, но продолжал смотреть выжидающе. Освободившись от ремня, пес не бросился на меня, как он это делал в последнее время. Мои пальцы готовы были в любой момент нажать на спуск автомата. И здесь, когда я в последний раз бросил взгляд на Вихря, в моем сознании, словно живой, возник образ сержанта. Я вспомнил, как Ваклин, вспотев, бегал рядом с подрастающим псом, обучая его, как он ласкал Вихря и целовал его, когда тот выслеживал или задерживал нарушителя. Вспомнил я и взгляд пса, когда он, выбиваясь из последних сил, принес на заставу фуражку сержанта. У меня задрожали руки, и пелена застлала глаза…
Но приказ оставался приказом, и надо было его выполнять. Отвернувшись, чтобы не видеть собаку, я нажал спуск. Впервые с тех пор, как стал офицером, я не попал, как следует, в цель. Собака взвизгнула и, будто подброшенный сноп, выскочила раненая из клетки. Перевернувшись через голову, в несколько прыжков она оказалась у маленькой могилки перед заставой. Подняв голову с грозно раскрытой пастью, она завыла так страшно, что и сегодня, через столько лет, этот вой звенит еще у меня в ушах. Я снова вскинул автомат, но собака исчезла…
Направился к себе в комнату. Глубоко в душе мне было стыдно перед бойцами, которые смотрели на меня из окон. Но с сердца моего будто свалился тяжелый груз. Я был доволен, что пес все-таки убежал, что дело кончилось таким образом.
С того дня Вихрь больше не появлялся на заставе.
А среди населения окрестных сел стали распространяться всякие сказки. Одни говорили, что лесорубы встречали его у границы, другие — что слышали, как он воет в ущелье, где убили сержанта. Как-то зимой в том ущелье пропали два перебежчика. После нескольких дней поисков мы нашли их разодранные ранцы и башмаки, а также несколько обглоданных человечьих костей. Волки ли их загрызли, не знаю, но среди людей пошел слух, что это именно Вихрь их растерзал, что пес продолжает бродить по лесам и скалам, охраняя границу. От страха ли или из сочувствия к псу люди стали называть с тех пор эту местность Песьим долом. И бойцы поверили в это. Когда они проходили по Песьему долу, то нарочно задерживались там, надеясь увидеть пса. Однако Вихрь все не показывался. Люди и этому нашли объяснение. Пес, говорили они, не трогает своих и поэтому не появляется. Так это и осталось до сих пор. Годы проходят, а легенда о Вихре разносится все дальше и дальше. Вот видишь, и сейчас завывает ветер, а старик считает, что это воет собака…
Бахчеванский тяжело вздохнул и снова замолчал. Взглянув на его лицо, я заметил, что в глубине его солдатских глаз блестят слезы.
— А ты, Бахчеванский, — спросил я его, — ты сам веришь в то, что рассказывают люди?
— Иногда верю, а иногда не верю. Но знаешь, мне всегда хочется верить. Ведь собака — самый лучший друг пограничника, а хороший пограничник никогда не оставит своего поста…
Мне стало не по себе. Я не хотел больше расстраивать Бахчеванского своими вопросами, хотя любопытство мое еще не было удовлетворено полностью. Постояв еще немного около костра, я двинулся к овчарне. Луна бежала по небосводу.
Ветер все с той же силой гнул ветки елей и шумел в долине.
Когда я внимательно прислушивался, то и мне вдруг показалось, что это не ветер, а какая-то большая собака горько воет там внизу, в Песьем доле.
НОЧЬЮ
Над сопками, над Снежным, над неспокойной бухтой, над грохочущим морем бегут черные тучи. Их не видишь, скорее, угадываешь. Они мчатся низко, словно хотят прижать тебя к земле, вмять в нее. И невольно спешишь под защиту кирпичных стен и железных крыш. К теплу и свету жилья.
Дней нет, нет ни восходов, ни закатов. Только ночь, длинная полярная ночь, наполненная ревом ветра и грохотом моря.
А в клубе тепло, светло и уютно. Щелкают бильярдные шары. Осторожно шагают по черным и белым клеткам скромные пешки, дерзкие кони, тугодумные ладьи, нахальные ферзи. Морщат лбы доморощенные Ботвинники и Тали. Удивляются, что доски спокойно лежат на столах, а фигуры не мечутся как угорелые, не ссыпаются на палубу. И мебель стоит на местах, а не ползет. И клуб не кренит то вправо, то влево, и тебя не швыряет от переборки к переборке.
Хорошо, когда под ногами земля! А если и качнется на какое-то мгновение клубная палуба под тобой — не обращай внимания. Это память, цепкая память воспроизводит недавнюю качку. Клуб стоит, твердо стоит на земле.
Корабль только что вернулся из похода, и свободные от вахты матросы — в клубе. Владимир и Иван Куличек сидят в глубоких креслах и молча наблюдают за матросами, играющими на бильярде.
Зазвенел звонок, приглашая в зрительный зал.
«Гусарскую балладу» уже видели, но опять посмотрят с удовольствием.
Не успел погаснуть в зале свет, как раздался громкий голос:
— Команда «Самоцвета» — на корабль!
В зале задвигались. Стали выходить, пригибаясь, чтобы не мешать другим зрителям.
Быстро оделись. Вышли на улицу. Хлестнула по глазам поземка.
Нагнали мичмана Зуева.
— И вас подняли? — спросил Куличек.
— Тревога, — сурово ответил Зуев.
Матросы прибавили шагу.
Комдив сидел дома за столом и усердно посыпал перцем дымящийся в тарелке борщ. Перец был его слабостью.
Сегодня у комдива было отличное настроение и соответствующий настроению аппетит. Но пообедать не удалось. Позвонил дежурный, доложил, что получена радиограмма. Рыболовецкий сейнер выбросило на скалы где-то в районе Черного Камня. Связь с сейнером прервалась, и точно установить место катастрофы не удалось. Рыбсоюз обратился к нам. Просит помочь снять людей, если живы.
Комдив выслушал не перебивая. Потом спросил скучным голосом:
— Какая сводка?
— Норд-ост семь.
— Я иду к вам, пригласите начальника политотдела и начштаба.
— Есть!
Комдив повесил трубку и стал надевать шинель.
Из кухни выглянула жена, спросила удивленно:
— Ты что, Гоша?
— Срочное дело.
— Случилось что-нибудь?
Комдив не ответил, будто не расслышал.
— Ты не жди. Обедай без меня.
Он с сожалением посмотрел на тарелку с борщом и ушел.
Дежурный доложил обстановку. Показал на карте, где находятся сейчас корабли. Выходило, что до Черного Камня ближе всего добираться из Снежного.
Комдив подошел к окну, поскреб ногтем изморозь на стекле. В бухте стояли два корабля: дежурный и «Самоцвет».
— «Самоцвет» недавно пришел, — угадав мысли комдива, сказал начальник политотдела, плотный коренастый капитан второго ранга с безбровым лицом, жестким и обветренным. — Люди измотаны, товарищ командир.
Комдив кивнул.
— Может, дежурный отправить? — предложил начштаба. — А «Самоцвет» подежурит.
— Там командир молодой. Без году неделя. А надо людей снимать. Придется Лохова опять посылать в море.
И начальник политотдела и начальник штаба промолчали. Жалко, конечно, людей с «Самоцвета», но где-то на скалах команда сейнера ждет помощи.
Комдив обратился к дежурному:
— Вызовите капитана второго ранга Лохова.
— Есть!
Дежурный вызвал «Самоцвет» по телефону. Лохов был еще на борту. Комдив взял трубку:
— Алексей Михайлович, объявите боевую тревогу.
— Есть, боевая тревога, — привычно повторил Лохов.
…Лохов встретил начальство на борту. Прошли в кают-компанию. Комдив расстегнул шинель, присел на диван возле стола.
— В районе Черного Камня терпит бедствие сейнер. Вынесло на скалы. Надо снять людей. Больше некому. На дежурном — молодой командир.
— Ясно.
— На море норд-ост семь баллов. Волна…
— Сводку имеем.
— Сложное, конечно, дело. И матросы ваши устали. Объясните им, что в море погибают люди.
Лохов кивнул.
— «Добро» на выход дали. Можете идти напрямую, срезая углы. Все посты предупреждены, — сказал комдив.
Поделиться книгой: