Помоги проекту - поделись книгой:
С одной стороны море, а с другой — высоченные горы, поросшие чинарами и каштанами, буком и грабом, олеандром и густым кустарником орешника и лавровишни. Все это зеленое многообразие, цепляясь за кручи, поднимается к самым вершинам, нависает над скалистыми пропастями, глянешь в которые — и закружится голова. По этим кручам, вершинам, долинам со звонкими ручейными водопадами и проходит граница.
Конечно, бывалые офицеры правы, службу нести в такой местности — дело не простое. Здесь одной бдительности мало, нужна и физическая сила, и выносливость, и смекалка, и смелость верхолаза, не боящегося высоты, и, конечно, высокая боевая выучка каждого солдата. А раз нужно, значит, так и должно быть. Да, собственно, так оно и есть.
В истории заставы немало великолепных примеров стойкости людей, их верности долгу. Достаточно сказать, что на этом участке задержано свыше ста матерых агентов иностранных разведок, диверсантов и бандитов. Только у контрабандистов, некогда действовавших тут, отобрано золота на несколько десятков тысяч рублей.
Славится и сейчас застава у моря своими делами. Своими успехами в учебе она не раз завоевывала переходящее Красное Знамя части. И в этом немалая заслуга коммунистов — каждый четвертый на заставе член или кандидат КПСС, остальные почти все комсомольцы. Народ подобрался дружный, крепкий, ребята прямые, любят говорить правду в глаза. И уж если кто провинится, даст промашку по службе или в учебе, умеют одернуть, и не встретит тогда нерадивый воин у товарищей сочувствующего взгляда. Но если кто отличился, не поскупятся на похвалу. Добрые дела здесь умеют помнить и ценить. Ведь добрыми делами и создаются традиции.
С каким теплом и сердечностью проводила застава в запас ефрейтора Николая Кочнева — отличного пограничника и замечательного душевного парня. Его и сейчас вспоминают, ставя в пример молодым. Кочнев был наблюдателем, да таким глазастым, что в шутку говорили о нем: видит рыбу на дне моря за версту.
Что касается рыбы, это, конечно, к службе отношения не имеет, но вот на волнах морских различал он все, что следует различать.
Нес он однажды службу на вышке. Дело было под утро, погода пасмурная, волны свинцовые, хмурые; не выпускал бинокля из рук. И вот увидел чуть приметную черточку — милях этак в восьми. Сначала маячила она слева, на «чужой воде», а потом начала быстро перемещаться вправо, то пропадая, то вновь появляясь среди волн. Перевалила загадочная черточка незримую линию морской границы и оказалась в советских территориальных водах.
До этого всякие бывали случаи: заплывет рыбак-иностранец к самой границе, да опомнится и тут же спешит назад, или занесет шторм потерявшее управление судно с той стороны. Это дело понятное, тогда и помощь оказать нужно. Теперь же обстояло иначе, кто-то явно пытался незамеченным пробраться к нам, потому и уплыл так далеко от берега. Кочнев уже не сомневался в этом и сообщил начальнику заставы свои подозрения.
По тревоге вышел в море катер с заставы. К месту событий был срочно вызван пограничный корабль. Через пару часов в комендатуру доставили трех нарушителей границы, которые хотели проникнуть на территорию СССР совсем не для того, чтобы нанести дружественный визит.
Ефрейтор-наблюдатель получил тогда правительственную награду — медаль «За отличие в охране государственной границы СССР».
Непрошеные гости пытались пробраться на нашу землю не только морем. Буквально через два месяца после того случая поступил тревожный сигнал с гор.
…Ночью пограничники Виктор Беляев и Иван Завьялов несли службу в высокогорном ущелье. Местность наряд знал хорошо, на счету был каждый кустик, даже ночные звуки — журчанье ручья, шум листьев на ветру — и те были знакомы, как полюбившаяся песня. И вот — едва слышный шорох у ручья, совсем не похожий на те ночные шорохи, к которым привыкли солдаты. Кто-то шел. Беляев, старший наряда, принял решение устроить засаду там, где вероятнее всего мог пройти нарушитель. Ущелье изобиловало высокими кручами, и пройти его можно было не везде.
Предчувствие не обмануло. Минут через десять пограничники увидели силуэт человека, карабкающегося вверх. Теперь оставалось только ждать момента для решительных действий: неизвестный не мог миновать кустов, у которых заняли позицию бойцы. Так и случилось. Когда нарушитель оказался в двух метрах от них, прозвучал голос Беляева:
— Стой, руки вверх!
В спину преступника уперлось дуло автомата Завьялова: сопротивляться бесполезно. При обыске у нарушителя было отобрано оружие. Если бы действия пограничников были не столь решительными, могла бы завязаться жестокая схватка и не обошлось бы без кровопролития. Задержанный оказался матерым шпионом, для которого не в новинку было применять оружие.
Последний случай задержания нарушителя был совсем недавно. На этот раз отличились ефрейтор Генрих Бигвава и рядовой Василий Граб. Поэтому им чаще других приходится слышать просьбы друзей или гостей заставы: «Расскажите, как это было!» Особенно одолевают местные пионеры и корреспонденты газет, которые при этом неизменно достают фотоаппараты и заставляют позировать. Пограничники смущаются, оправдываются, дескать, рассказчики из них неважные, а потом: «Случилось это неподалеку от заставы…» При этих словах гости, как правило, оборачиваются в сторону границы, потому что от нее до казармы, как говорится, рукой подать — всего метров двести. За пересохшим ручьем начиналась уже чужая сторона, на склоне горы десятка два серых, ветхих домиков. Как не похожа жизнь там на жизнь поселка, что стоит по эту сторону долины! Здесь дома добротные, каменные, беленые, с веселыми крышами, над которыми простерли руки антенны телевизоров. Вечерами здесь из колхозного клуба слышится музыка, окна яркие, гостеприимные. А там — тоскливая тишина, вечером темно, в домах подслеповато мигают керосиновые лампы.
Разительные контрасты.
— Так как же это было? Генрих, расскажите, — попросили однажды Бигваву гости из Болгарии, два офицера-пограничника, приезжавшие с дружеским визитом на заставу.
И Бигвава рассказал, как он с товарищем нес службу в наряде у высоты Безымянной («Вон у той высоты»). Сначала слышали разговор на той стороне. Потом заметили двоих. А границу перешел один. Треснула ветка под ногой. Воины сидели не шелохнувшись до тех пор, пока нарушитель не очутился у небольшого моста на нашей территории, неподалеку от моря. Ну, понятно, задержали его. Вызвали тревожную группу. Вот, пожалуй, и все…
Да, не умеет Бигвава рассказывать. Все как-то удивительно просто, без остроты и романтики — на это не раз сетовали корреспонденты. А может быть, ему и не обязательно быть бойким на язык. Он пограничник, и важно, что службу несет отлично.
В тот раз, когда на заставу приезжали друзья из Болгарии, все и началось. От гостей узнали бойцы о герое граничаре Асене Илиеве. Охранял рубежи Болгарской Народной Республики такой человек с отважным и верным сердцем.
…Родился Асен Георгиев Илиев в 1929 году в селе Караманово в крестьянской семье. Там рос, учился, бегал босиком по влажному бархату травы, встречал у реки рассветы с удочкой в руках. А потом пришло горе: родную землю топтала, коверкала война. Это были трудные годы. Асен помнит, как радовались отец с матерью победам русских. Советские войска разбили гитлеровскую армию. После войны народ Болгарии взял в свои руки власть и начал строить новую жизнь. Но молодой республике мешали враги: посылали через границу лазутчиков и шпионов. У рубежей страны свирепствовали банды контрабандистов.
После школы Асен работал в деревне слесарем, вступил в комсомол. Когда призвали его на военную службу, стал он граничаром. Служил Илиев в Родопах, служил хорошо, получил звание младшего сержанта. Любили его товарищи за доброе сердце, меткий глаз, за правдивое слово. Однажды наряд, в котором был Асен, задержал опасного нарушителя границы, преступника, укравшего четыреста тысяч левов из государственной кассы. Командование объявило наряду благодарность, предоставило внеочередной отпуск.
30 марта 1952 года поручили Илиеву с рядовыми Баяновым и Цоевым нести службу у высоты Сара-Бурун.
…Около трех часов ночи Асен услышал какой-то шум у горной реки, потом звук осторожных шагов. Повел младший сержант товарищей навстречу опасностям; он уже не сомневался, что на родную землю крадется враг.
И вот увидели граничары несколько человеческих фигур. Нарушители двигались медленно, осторожно. Асен решил пропустить бандитов и напасть на них с тыла. Так и поступили. Когда те миновали кусты, в которых скрывался наряд, Илиев крикнул:
— Стой! Сдавайтесь!
В ответ заговорили автоматы, началась перестрелка. Тогда Илиев послал друзей в обход бандитам, а сам остался, чтобы отрезать им путь, если они попытаются прорваться назад. На помощь подоспели соседние наряды — четыре бойца. Их Асен тоже отправил окружать нарушителей с другого фланга, а сам занял выгодную позицию, стал ждать.
Преступники поняли, что оказались в тисках и на болгарскую землю не пройти, кинулись назад. Но путь за кордон им преградил Илиев. Завязался неравный бой. Младший сержант был отличный стрелок. Меткими выстрелами он сумел остановить нарушителей, прижать их к земле. И все обошлось бы благополучно, не попади вражеская нуля в оружие граничара. Тогда пошли в ход гранаты.
Товарищи, прибежавшие к месту боя, нашли героя убитым. Асен лежал, зажав в руке последнюю гранату, а неподалеку валялся труп бандита. Илиев погиб, но не выпустил нарушителей из ловушки. Банда была полностью разгромлена.
Теперь у высоты Сара-Бурун, на том месте, где сражался болгарский герой, стоит скромный памятник. Посмертно Асену Георгиеву Илиеву присвоено звание младшего лейтенанта. Президиум Народного собрания республики наградил его орденом «За храбрость»…
Эту историю поведали болгарские гости советским пограничникам на заставе у моря. Восьми лучшим бойцам подразделения они вручили болгарский значок «Отличный граничар». Подарили еще вымпел с надписью: «Старшим братьям — советским пограничникам от болгарских граничаров» — и уехали на родину.
Уехали гости, но запал в сердца солдат их рассказ об Асене Илиеве.
Сейчас никто и не помнит, кому первому пришла мысль обратиться к командованию с просьбой назвать заставу именем болгарского героя. Одни говорят, что предложил это ефрейтор Джимал Джавахишвили, а другие — будто рядовой Анатолий Мохов, а может быть, сержант Владимир Шевченко или ефрейтор Виктор Сивтунов… Не помнит никто точно. Но появилась такая задумка и понравилась всем. Поддержали ее и начальник заставы Алексей Исакович Чхартишвили, и его заместитель по политической части лейтенант Владимир Карпович Гурьянов. Написали пограничники письмо, и пошло оно по инстанциям вверх…
Вот и вернулись мы снова к тому дню, когда старшина заставы Алексей Анопко поставил у портрета Асена Илиева хрустальную вазу с цветами.
Сгущаются сумерки. На границе праздники коротки. Служба такая. Да она и не прекращалась все эти часы. Точно в назначенное время выходили наряды. Пограничники сменяли парадный мундир на гимнастерку и шли знакомыми тропками вдоль рубежа, священного рубежа Родины, охранять который поручил им народ.
— Застава имени Асена Илиева, выходи строиться на боевой расчет! — командует дежурный…
Герои служат своим народам вечно. Они бессменно в строю. Вместе с граничарами каждый день выходит охранять границу Народной Республики Болгарии сын Советской страны лейтенант Алексей Лопатин. Каждый день вместе с советскими пограничниками охраняет рубежи СССР болгарский младший лейтенант Асен Илиев.
Они родились далеко друг от друга и никогда не встречались. Но они братья.
КОГДА ДУЕТ ВЕТЕР С ГРАНИЦЫ
Старик приподнялся, поправил на мальчике шерстяное одеяло и кашлянул.
— Замолчи, разбудишь людей! Они весь день были на охоте и устали. Почему тебе страшно, ведь мы же рядом с тобой?
— Собака, собака воет, дедушка… — дрожащим голосом произнес ребенок и прижался к деду.
Дед Ангел посмотрел на внука и увидел широко раскрытые от испуга детские глазки. Прислушался к завыванию ветра.
— Спи, внучок, спи спокойно. Собака не тронет хороших людей! — снова нарушил он тишину своим глухим басом и успокаивающе погладил мальчика по голове.
Бахчеванский, которого, очевидно, как и меня, разбудили детский плач и слова старика, вдруг поднялся. Он быстро обулся, нащупал лежавшее в изголовье ружье, накинул на плечи шинель и, осторожно ступая, боясь задеть спавших на полу товарищей, направился к двери.
— Оставь ружье, сынок! — испуганно произнес ему вслед дед Ангел. — Не трогай собаку. Она, как несчастный человек, поплачет, поплачет, потом ей полегчает, и она уйдет…
Сначала я подумал, что ребенок испугался во сне, и не обратил внимания на слова старика. Но то, что Бахчеванский вышел из комнаты, а дед Ангел тревожился из-за какой-то несчастной собаки, вызвало у меня большое любопытство. Полежав еще немного, я не вытерпел, поднялся тоже и вышел из овчарни.
Сидя на большом пне рядом с пастушьим очагом, на котором дед Ангел варил днем молоко и пек вкусные лепешки, Бахчеванский вслушивался в шум ветра.
Я постоял минуту-другую около двери, потом взял охапку хвороста из кучи, собранной дедом Ангелом, и разжег костер. Огонь быстро разгорелся и осветил поляну. Длинные тени запрыгали по деревьям, которыми начинался густой лес.
Бахчеванский молча вглядывался во мрак лежавшей внизу долины. Время от времени ветер доносил оттуда глухой ропот вод Доспатдере. Я чувствовал, что сейчас нельзя нарушать ход мыслей товарища, но любопытство все больше брало верх, и я, присев рядом с Бахчеванским, не стерпел и поинтересовался, о какой это собаке говорил старик. Сухое лицо полковника чуть вздрогнуло. Оно мгновенно покрылось глубокими морщинами, а в светлых умных глазах, точно утренняя роса, блеснули слезы.
— Эх, братец, это длинная история, — ответил он тихо. Потом глубоко вздохнул и замолчал, уносясь мыслями куда-то далеко-далеко. Но я снова попросил его рассказать, хотя бы вкратце, что все это значит.
И он поведал такую историю.
— Тогда, — начал Бахчеванский, — я служил начальником десятой линейной заставы в Доспатдерской комендатуре. Во-он там, видишь, под черными облаками блестят огоньки Црынча? Немного ниже, на юго-запад от этого села, у Доспатдере, была наша застава. Участок, который она охраняла, был большим, аж до этого места, до овчарни, где мы сейчас находимся, а внизу — до самого Пёсьего дола. Тяжело проходила служба — не было у меня ни заместителя, ни помощника по хозяйственной части. На границе случались частые перестрелки. Ко всему прочему надо было вспахивать и разрыхлять контрольно-следовую полосу, ставить проволочные заграждения и тянуть сигнализацию, обучать новое пополнение. Я страшно уставал. Нервы мои подчас бывали напряжены до предела, точно струны, и достаточно было малейшего повода, чтобы они громко звенели или даже готовы были лопнуть.
Помню, однажды в знойный полдень я возвращался вместе с сменившимся нарядом с контрольной полосы. Во дворе заставы, в тени под высоким дубом, отдыхала группа пограничников. Они оживленно о чем-то беседовали. А в стороне, у самого здания, распростершись на сухой траве, курил сигарету молодой парень, совсем недавно прибывший на заставу. Увидев меня, солдаты, сидевшие под дубом, быстро повскакали на ноги и застыли, опустив руки по швам, точно свечи. Тот же, который лежал в стороне, сначала приподнялся на локтях и, только когда заметил, что я уже совсем близко, бросил сигарету за забор, застегнул гимнастерку и поднялся. То ли потому, что солдат бросил незатушенную сигарету на сухую траву, то ли потому, что в стойке его не чувствовалось такой выправки, как у других, или потому, что я очень устал, но я на него страшно разозлился. Войдя к себе в комнату, тотчас же приказал позвать его ко мне. Когда он, захлопнув за собой дверь, отрапортовал: «Товарищ капитан, пограничник Ваклин Петров прибыл по вашему приказанию!», — я начал громко его распекать:
— Какой ты, — говорю, — пограничник, если до сих пор не знаешь порядка?
— Виноват, — отвечает, — товарищ капитан. Ошибся!
— Виноват, виноват, — кричу на него еще громче, — этим не погасишь пожара, если от твоей сигареты загорится высохшая трава и весь лес! Так, что ли, твой отец бросал окурки? Говори!
Мои слова, видно, сильно задели его, потому что он побледнел. Бросил на меня, насупившись, взгляд-другой, а когда понял, что я жду от него ответа, медленно проговорил:
— У меня, товарищ капитан, нет отца.
— Как так нет?
— А так, товарищ капитан, нет. Он был рабочим-табачником и умер от туберкулеза.
— А матери, — продолжаю я, уже злясь на себя, — тоже нет? Почему хоть она не приучила тебя к порядку?
— И матери у меня нет. Ее убили фашисты! — промолвил пограничник сквозь стиснутые зубы и посмотрел на меня такими глазами, что сердце мое сжалось. Как будто кто-то ударил меня прикладом в грудь. Сразу в горле у меня стало сухо, и я больше ничего не сказал.
Пограничник щелкнул каблуками и попросил разрешения выйти. Смотрю через окно: пошел он за забор, поднял брошенную сигарету и, прикурив от нее новую, втоптал сапогом в землю.
Эх, сказал я себе, ты, Бахчеванский, здорово обидел парня. Зачем было придираться к мелочам? Кто знает, что его мучает, раз он отошел от остальных и непрерывно курит. Боишься огня, а сам не гасишь пожара в груди солдата…
С того дня я начал внимательно присматриваться к юноше. Чувствовал себя виноватым перед ним и все старался найти повод, чтобы загладить как-то этот неприятный случай. А парень оказался настоящим пограничником. Знаешь, как он исполнял свою службу? Как хорошо распахали ребята под его руководством контрольно-следовую полосу! Длинную, широкую, точно пуховую, сделали. Даже змея не смогла бы проползти по ней, не оставив следа. Как бескрайнее ожерелье протянулась полоса вдоль всего участка, который охраняла наша застава. Даже скалы не остановили парня. Когда, наткнувшись на них, бойцы думали прервать работу, он первым взял мешок и за двести-триста метров стал носить на спине рыхлую землю, чтобы покрыть ею камни. Так мы оборудовали границу, такую охрану организовали, что застава была вскоре объявлена образцовой. Прибыл и приказ министра наградить лучших бойцов. Вот тогда-то я и решил обрадовать Ваклина. На сердце у меня сразу стало легко и тепло.
Тотчас же вызвал его к себе в кабинет.
— Ну, Ваклин, — сказал я, — собирайся в путь. Командование награждает тебя именными часами и десятью днями внеочередного отпуска. Через два дня мы устроим на заставе торжественное построение, будут вручены награды, и ты сразу можешь отправляться домой.
Большие глаза юноши посмотрели на меня с признательностью, но потом на лбу его появилась поперечная складка. Он немного поколебался и спросил:
— Товарищ капитан, а можно мне на время отпуска остаться на заставе?
Вопрос удивил меня.
— Это почему же? — заметил я. — Командование награждает тебя домашним отпуском, можешь себе уехать в родное село…
— А к кому я поеду, товарищ капитан? У меня оставалась одна бабушка, но недавно мне написали, что и она умерла. Вспоминать-то о доме мне тяжело, не то что ехать туда.
У меня к горлу подступил комок. Я прижал солдата к груди.
— Слушай, брат, а не поехал бы ты ко мне в село? На этой неделе я собираюсь туда заскочить дня на два, на три. Слышал ли ты когда-нибудь о селе Конаре? Там очень хорошо!
— Сердечно благодарю, товарищ капитан, — едва смог от волнения произнести солдат, и глаза его стали влажными.
С того дня мы с Ваклином стали неразлучными друзьями. Я любил и других солдат, все мне были дороги. Разве можно на заставе не любить своих людей?.. Но к Ваклину я испытывал особую любовь. Мне хотелось растопить сердце сироты. Я стал ему и товарищем, и командиром, и отцом. И вскоре он почувствовал себя на заставе, как в родном доме.
Как-то раз потребовалось направить из отряда одного пограничника учиться на проводника розыскной собаки. Вот, сказал я себе, возможность задержать Ваклина на заставе сверх срока службы. Позвал его и сообщил о своем намерении. Ваклин аж покраснел от радости.
— Значит, товарищ капитан, мы с вами теперь больше не расстанемся?
— Нет, Ваклин, — сказал я ему, — будем всегда служить и жить вместе!
Все, кто был свободен от нарядов, пошли провожать его до самого Црынча. А когда через год мне сообщили, что он возвращается, то не только все мы, но и крестьяне из села вышли его встречать. Любили его крестьяне не меньше, чем мы. Ведь именно он был инициатором постройки новой дороги от реки к селу! И Ваклин прибыл таким же, каким мы его знали раньше. Новым было только то, что теперь он носил на плечах сержантские погоны и походка его была четкой и прямой. Лицо сильно загорело, и большие черные глаза смотрели очень спокойно и уверенно. Бойцы особенно радовались молодому псу по кличке Вихрь, которого привел с собой Ваклин. С худым и жилистым телом, с гладкой серой шерстью и острой мордой, которую украшали острые белые зубы, пес легко шагал за подтянутым сержантом, и в его строгом взгляде была заметна гордость. Он холодно отнесся к ласкам бойцов. Если кто-нибудь пытался его погладить, Вихрь ощетинивался и рычал.
Ваклин начал новую свою службу с любовью. Он не забывал ни о проверке нарядов, ни о питании бойцов, ни о заботе о животных. Уже с первых дней я почувствовал, что на заставе появился хороший хозяин.
По утрам я долго смотрел, как он обучал собаку, как та после выполнения его приказаний ласково тыкала свою морду в его зеленые галифе. Сердце мое наполнялось радостью. И в отряде все почувствовали, что на нашей заставе появился еще один опытный пограничник. Число задержанных нарушителей на нашем участке стало расти. Еще бы! Стоило Вихрю взять след, как Ваклин непременно задерживал нарушителя.
Острый глаз был у парня, это все видели. Часто, когда солдаты ходили ночью в дозор и натыкались на какое-нибудь сухое дерево или замечали проходившего близко кабана, многие из них невольно вздрагивали. А он, бывало, посмотрит на парней, и на устах его играет улыбка.
— Спокойнее, ребята! — говорил он товарищам. — Чем больше вы боитесь, тем сильнее дрожат ваши коленки, и поэтому сухие сучья громче хрустят под ногами. Так и нарушителя не услышите.
И это замечание не только успокаивало бойцов, но и воспитывало в них необходимые для пограничников навыки. Одновременно поднималось их настроение. Ваклин Петров так хорошо изучил участок заставы, что шел по ущельям и каменистым тропинкам, как по ковру.
— Товарищ капитан, — говорили мне часто бойцы, — наш сержант знает не только все звериные тропы, но даже расписание, по которому кабаны и серны идут на водопой.
Однажды из отряда позвонил начальник штаба.
— Бахчеванский, — сказал он мне, — у нас есть сведения, что в районе вашей заставы готовится перейти границу опасный нарушитель. Немедленно усиль наряды и обо всем докладывай мне.
Мы прочесывали район и днем и ночью, но ни на нашей территории, ни на другой стороне ничего подозрительного не обнаруживали.
Совсем уже успокоились, когда с левого стыка заставы Ваклин дал знак тревоги. Я тотчас же прибыл на место. Смотрю, сержант изучает следы прошедшего по тропе кабана.
— Товарищ капитан, — докладывал он, — примерно час назад по этой тропинке на нашу территорию прошел нарушитель.
Я посмотрел на следы — это были следы кабана.
— Ты по этим следам делаешь заключение, Ваклин? — спросил я его удивленно.
— По этим, товарищ капитан, — ответил он спокойно.
Заметив мое недоумение, он поднялся и начал объяснять мне, как совсем несведущему человеку:
— По этой тропинке кабаны никогда не ходят. Плохо сориентировался бандит, очевидно, не очень грамотен, — сказал он и хитро улыбнулся. — Ведь ни к одному водопою, ни к одному болоту не ведет эта тропинка! А кроме того, посмотрите на расстояние между копытами, посмотрите на глубину следов. Таких кабанов у нас не бывает.
Поделиться книгой: